Фантомные боли

Мама!

Крик в гулкий лестничный пролёт:

«Вернись! Не уходи же, мама!»

Назавтра оплеуха бьёт,

Летит наотмашь. Зло и прямо.

За то, что вышел и кричал,

За жалобы соседей нервных.

А я стоял. И я молчал.

От ужаса побоев первых.

День следующий. Тьма без дна.

Открыта створка. Третий. Прямо

В окно кричу. Моя вина.

Опять молю: «Останься, мама!»

Подруга в черном жмет на газ,

С двумя мужчинами — в закат.

А ты не едешь в этот раз.

Шаги по лестнице стучат.

Ты поднимаешься. Удар.

Еще один. И снова бьёт.

И, остужая детский жар,

Слова швыряет, словно лёд:

«Ты жизнь испортил мне! Когда

Же ты умрешь?!» Жестокий взмах.

На шее пальцы. В никуда

Уходит воздух. Хрип и страх.

Готов стерпеть я боль в груди,

Всю ненависть, уродство шрама.

Лишь только ты не уходи.

Лишь только б ты осталась. Мама!

Привык

Опять шаги стучат в ночи,

И в коридоре гаснет свет.

Мой взрослый разум, замолчи,

Её здесь не было и нет.

Но стоит хлопнуть сквозняку,

Или кому-то крикнуть зло —

Я снова тот пацан в углу,

Кому отмеряно стекло.

Рефлекс заучен наизусть.

Вжимаю голову в плечи.

Я жду удара. Ну и пусть.

Лишь только, мама, не молчи.

В шкафу пылится старый хлам.

Мне тридцать. Я давно привык.

Но ходит тенью по углам

Тот не случившийся мой крик.

Убит тобой

Всё правильно. Всё кончено. Так надо.

Киваю в такт. Держу стальной фасон.

В пустой квартире — мертвая прохлада.

Режим. Работа. Дисциплина. Сон.

Я научился спать на половине,

Не задевая пустоту рукой.

Я не ищу твой профиль на витрине.

Я, черт возьми, обрел такой покой.

Но стоит свету гаснуть в коридоре,

Фантомной болью выкрутит сустав.

Я захлебнусь в своем ничтожном горе,

Впервые поняв, как я был не прав.

Сползаю по стене. Сжимаю зубы,

Чтоб удержать в груди звериный вой.

Как страшно сдаться. Как нелепо, глупо,

Признать вслух то, что я убит тобой.

Новый маршрут

На ладонях лежит ледяная зола,

И от гари чернеет сукно на пальто.

Без оглядки иду, завершая дела,

И не знает о новом маршруте никто.

Я хотел бы проститься у старых дверей

И сказать напоследок хоть несколько фраз.

Но молчу, исчезая в тени площадей,

И черту подвожу я сегодня для нас.

Разрешаю мостам за спиной догореть.

Отправляюсь один по глухому пути.

И не стану на пепел остывший смотреть,

Мне б остаток себя в темноте обрести.

Послевкусие

Я откупорил старую бутылку.

Глоток прошёл по нёбу и исчез.

Когда-то этот вкус любил до пыла,

Теперь не понял даже, в чём был блеск.

Ни терпкости, ни долгого осадка,

Вино спокойно стынет на стекле.

Когда-то мне и этого хватало.

Теперь чего-то требует язык.

Я научился различать получше

Простую сладость, крепость, кислый след.

А здесь вода. И сколько ты не слушай —

Второго вкуса после первого — нет.

Немного стыдно, но всё же мне смешно:

Я помню, как когда-то им горел.

Наверно, вкус меняется неспешно.

Бутылка та же. Я уже не тот.

Разменная монета

Я знаю, как дорого стоит забота,

И тёплые руки на стёртых плечах.

Но нежность твоя начинается с счёта,

И звонкой пощёчины выверен взмах.

Чужая неправда во рту ощутима,

И снова чужие маячат в дверях.

«Поверь, не хотела», — роняешь ты мимо,

А привкус измены скрипит на зубах.

Признаться в любви — это факт, не прощенье.

Я знаю, к какому обрыву идём.

Возможно, мне хочется пасть в искушенье

И снова остаться с тобою вдвоём...

Всё ясно до боли в знакомом мне мраке,

И дешёвой фальшью меня не купить.

Монетой разменной мне больше не быть

В твоём показательном, правильном браке.

Погрешность света

Свет — это физика, ему плевать,

Кого спасать, кого оставить с краю.

Он только учит зрение различать

Всё то, что в темноте не замечают.

Пока темно, легко принять за знак

Ладонь на локте, голос у ключицы.

Но стоит свету вспыхнуть — всё не так.

У близости внезапно есть границы.

В чужом окне знакомый силуэт,

И чей-то смех доносится с порога.

Мне не обидно. Просто смысла нет

Идти туда, где выбрали другого.

Наверно, потому теперь смешно

В конце тоннеля ждать себе награды.

Там может быть действительно светло —

Но свет не обещал, что тебе рады.

Письмо, которого нет

Чернила ложатся на плоскость страницы.

Твой запах въедается намертво в ткань.

Я сам позволяю признаньям сокрыться,

Чтоб только не выйти за эту же грань.

Гитара грохочет, сбивая дыханье,

И бас загоняет вибрацию в грудь.

Я прячу свой голод в сухом отрицаньи,

Сглотнув откровенье, чтоб не утонуть.

Взлетает зола в полутьме кабинета.

Бумага коробится. Тлеют края...

Тебе не прочесть ни строки, ни ответа.

Здесь нет ни злодея — и даже меня.

Я вслух не скажу, как меня пригвоздило

К экрану. К набору случайных бесед.

Злодейская маска надёжно укрыла

Весь этот больной, неотправленный бред.

Слова оседают на пальцах золою —

Стирая с бумаги запретную весть.

Но ты в моих венах струишься смолою,

Как самая честная, тёмная месть.