Фантастика личных катастроф

ФЛК

Я вишу на том крюке, где люстра

Раньше освещала круглый стол

Мне сейчас до боли в сердце грустно,

Что я лучше места не нашел,

Что я взял хозяйственное мыло,

А не лучший импортный шампунь…

Что в душе творится? Очень мило:

Сам себе туда попробуй, плюнь.

На обычной бельевой веревке

Я вишу, качаясь и скрипя

Зубами, хоть сие неловко:

Обижаться надо на себя.

Ведь была веревка поновее —

Стопроцентно шелковая нить.

Дрянь терпеть приходится на шее,

Но себя я должен извинить.

Я ведь знаю: вешался нарочно,

Для меня такое не впервой —

На веревках (но не очень прочных)

Тренируюсь каждый выходной,

Чтоб потом, как вешаться придется,

Не пришлось лицом ударить в грязь.

Я подумал: "Может, оборвется?"

А она вот — не оборвалась.

И моя железная сноровка

В этот раз чего-то подвела:

Не хотел я вешаться! Веревка

До смешного

крепкая была.

* * *

Поверь, я не знаю причину,

Что к цели такой привела:

Хочу я попасть под машину —

Вот, значит, какие дела.

Когда по дороге шагаю.

С машин не спускаю я глаз.

Попасть под какую — не знаю:

Под "волгу" или под "КАМАЗ".

Гляжу — вереницею едут

Новехонькие "жигули"…

А может, надежней "победа"?

А то как бы не подвели.

Хоть это непатриотично,

Но кто не желал себе благ?

Попасть бы мне под заграничную,

Но только не под "кадиллак" —

Уж очень большая машина,

Я буду под нею смешон…

Вот это, быть может, причина,

Что не тороплюсь на рожон.

……………………………………………

Нигде я от кошек не скроюсь,

Что душу решили скрести…

Попасть бы под "скорую помощь"!

Удобнее: могут спасти.

* * *

И все б ничего — ветерок обдувает,

И все б ничего — солнце ярко блестит,

И все б ничего… но меня раздражает.

Что эта веревка так сильно скрипит.

И хоть бы скрипела "Амурские волны" —

И то б мне спокойнее было висеть.

А то она шлягер поет непристойный

И это я вынужден молча терпеть.

Ну что за веревки теперь выпускают!

Уж, верно, не смотрит народный контроль.

Вот эти вот звуки сейчас причиняют

Мне очень большую душевную боль.

Я думал, синтетика все же надежней —

Пеньковая слишком казалась жестка,

А взял бы и слушал — ведь это несложно —

Народные песни я наверняка!

Да, если б заранее знать о моменте —

Гораздо бы меньше имелось проблем:

Висел бы на магнитофонной я ленте

И слушал бы моцартовский "Реквием".

Такая возможность! Обидно чертовски:

Ведь мог бы иметь, а пришлось упустить!

Я богу бы душу отдал, чтоб Чайковский…

Да что уж об этом теперь говорить!..

Душа улетела, а я вот остался

И нечего мне на Шестую сменять…

Еще повисел я и повозмущался

И — волей-неволею — стал подпевать.

* * *

Хочешь, я повешусь на рассвете?

Не грусти, родная Шаганэ!

Знаю сам, что неприлично это,

Что висеть приятней при луне.

Чтобы синь небес зашла за скалы

И огромный оттенила дуб…

Подо мной завыли бы шакалы

От досады, что далек мой труп.

Расскажу тебе я и о поле —

Пусть луна поднимется на треть.

…Хоть бы песню ты мне спела, что ли —

Очень скучно просто так висеть.

В поле рожь лишь может волноваться.

Трудно там подняться деревцам…

Ты сама могла бы догадаться,

Почему я и приехал к вам.

Я покинул свой далекий север,

Повидать задумав ваш Шираз…

А теперь позволь мне спрыгнуть с дерева:

Я повешусь в следующий раз.

…………………………………………….

Знаю, знаю — мне, конечно, скажут,

Что нельзя таких касаться дел.

Но Есенин написал бы так же,

Если бы, конечно, захотел.

* * *

Я ушел добровольно в бесцветную тьму —

Без инструктора, без подготовки.

Что со мною случилось? — никак не пойму:

Жизнь свою я доверил веревке.

Ничего нет надежней капроновых строп!

Жаль мне тех, кто стропой не запасся.

С чем сравню я стропу — по надежности чтоб?

Ведь она поверней, чем сберкасса.

Свист в ушах загоняет все мысли назад,

Рот забит — то ли криком, то ль ветром.

Сколько ж времени люди отсюда летят?

А ведь счет — не на тысячи метров.

Это мой затяжной, неслучайный прыжок —

Выполнять я его не хотел.

Затянул я его выполненье, как мог,

Но совсем избежать не сумел.

Все кончается, все! Запоздалый рывок —

И ушло ощущенье прыжка.

Да и был ли прыжок? Надо мной, как дымок.

Белым куполом —

дно потолка.

* * *

Мой скелет на собственной могиле Что-то беспокойно колдовал. Повинуясь чернокнижной силе, Из могилы труп мой восставал.

А потом, когда отговорили Света сполохи на склоне дня, Двое, сговорившись, притащили, На могилу бросили меня.

Вопрошали долго и печально, Мертвым взглядом душу леденя: "Ты зачем судьбу нам измочалил?" Что ответить мог на это я? —

Все произошло совсем случайно, Потому сдержите долгий стон: В ваших муках смертного отчаянья Виноват не я, а эмбрион.

Что лежит мой труп в холодной почве, А не в урне в стену заточен, Что скелет мой чем-то озабочен, Виноват, конечно, тоже он.

И себя я спрашиваю ночью: Человек я, тряпка, или бог? …Притащили эмбриона… впрочем, Он ведь говорить еще не мог.

* * *

Я прошу: не плюй мне в душу! Что, другого места нет? Лучше ты меня послушай, Лучше сбегай в туалет.

Там, хоть ты и не мечтатель, Мысли сами прибегут.

Это знал изобретатель, Создавая сей уют.

Ты сидишь на белом чуде, Под тобой вода журчит…

Твердо знаешь: что-то будет — Бог с тобою говорит.

Рассуждает бесподобно Он о тайнах бытия. Умно, правильно, подробно, Знает все — от "а" до "я".

Начиная с Сотворенья И до Страшного Суда. Ты клянешься с умиленьем, Что еще придешь сюда…

Говорить приятно с богом: Хоть и лика не видать, Осеняет понемногу Эта божья благодать…

Верно: исповедь — искусство. Бог хороший дал урок. На душе — легко и грустно… Можно дергать за шнурок.

* * *

Вся жизнь — огромный длинный мост И поезда зеленый хвост. И в сторону нельзя свернуть, А надо — в путь.

Идешь по шпалам налегке, Надежду крепко сжав в руке. И страшная вокруг жара, И искупаться бы пора,

Но речка далеко внизу И призываешь ты грозу —

Пролиться проливным дождем! — Но мы дождя напрасно ждем.

И солнце бьет по нервам И жаром пышут фермы И как за ротой рота — Пролеты за пролетом.

А речка глаз голубизной Ласкает, отгоняет зной…

Но между шпал не пролетишь, Не окунешься в тишь:

И сверху сети и с боков И рельсы — гранями штыков Сверкают, колют взгляд — Чему угодно рад!

Пусть чайка крикнет, пусть оса Запутается в волоса, Пусть жало пустит в мозжечок — Не размозжить о шпалы щек!

И мертвый будешь так идти И не свернешь с пути.

Запутан, как в загоне, На длинном перегоне.

Ушел состав, развеян дым… Как просто было молодым! — Висели на подножке, Как на портьере кошки.

Чего теперь здесь можно ждать? Отсюда берег не видать, Назад не обернуться, А хочется вернуться!..

Всё сверху видит око, Но всё вокруг жестоко. Одна надежда: повезет И сзади поезд подползет,

Сквозь шпалы он продавит, На глубину отправит.

И, погрузясь в прохладу, Промолвишь: так и надо.

* * *

Как много жаждущих повеситься! Они теснятся подо мной И на ступеньки ветхой лестницы Петлю цепляют за петлей.

Стараясь выбрать место лучшее, Чтоб красоваться на века, Качаясь здесь, под старой грушею От дуновенья ветерка.

К чему такие извращения? Соседний дуб — вполне хорош. Я слышу голос возмущения: — Куда без очереди прешь!

Какой-то маленький, отъявленный Трясет ботиночным шнурком. А рядом чей-то шепот сдавленный: — Вы мне одолжите... потом?

Внизу решается безградусно Животрепещущий вопрос. Вот, не подумав, кто-то радостно: — А у меня — манильский трос!

Орда на глупого как бросится — И задавила без труда. И трос на ниточки разносится — Ужасно дикая орда.

Гляжу на них я с умилением, Хоть не со всеми и знаком, Но за сравнение с Есениным Дразню их длинным языком.

А вы, ребята, не прославитесь — Вишу, улыбки не тая: Пусть даже импортом удавитесь, А первым все-таки был я!

Они же рвутся как бы к новому — За что их все-таки люблю — Очередную сунув голову В уже нагретую петлю.

ДОРОЖНОЕ РАЗДУМЬЕ

Километры, километры — Под колесами машины Где-нибудь с попутным ветром Ты свои оставишь силы.

Разлетятся взрывом спицы, Светлой радугой сверкая, Будто легкие синицы, Будто бы… снежинок стая.

Крепче руль держи, до боли, Мчи, куда ведет дорога. Что ты, сам не знаешь, что ли? — Жить осталось так немного.

Только лучше уж погибнуть Встретивши опасность грудью — Не в кювете, не в болоте, Прямо, не на повороте!

Лоб в лоб сбиться, будто в драке С "МАЗом", "волгой", "кадиллаком" Пусть задрались бы собаки За кусок, который лаком.

Крошево металла с кровью — Вот и все, что здесь осталось. А душа исчезла где-то. Нет души. Такая жалость.

Вот разбился, руль сжимая, Влез по пояс в радиатор_ Что кончина мне такая? — Веселей, чем мирный атом.

Симбиоз машины с Homo — Где вы, братия-киборги? Шел я к этому недолго — Что мне дикие восторги?

…Я наматываю версты, Километры, лье и мили. С двух колес свалиться просто, Но не там меня ловили!

* * *

Хочешь, я повешусь на рассвете, В час, когда стихает соловей, Первым светом солнечным согретый, Воздух дышит свежестью полей.

Сук не дрогнет под тщедушным телом, Дуб не шелохнет своей листвой, Ведь петлю затяну умело — Я за то ручаюсь головой.

Не ищи во мне душевной раны — Ты меня не любишь больше — что ж: Я свои обшарю все карманы И достану перочинный нож.

Перережу вены под березкой, Что склонилась низко над водой… Капли крови тихо и неброско Канут в зелень травки молодой.

Я тебя прощанием не мучаю И в душе моей тебя уж нет!.. Хорошо, что я купил по случаю На одесском рынке пистолет.

Я теперь не стану ждать рассвета — Даже в мыслях стал я одинок — И приятно дуло пистолета Охладит мой вспаленный висок.

Уж погасли все мои желанья, Только боль в душе своей пронес… После долгой ночи ожиданья Меня переедет тепловоз.

Простучит колесами на стыках И умчит в заоблачную даль. Я за ним последую, без крика Между шпал оставивши печаль.

Где-то там, за снежной круговертью, Что летит из сердца моего, В льдах души замерзнув, перед смертью Захочу я отогреть его.

Не спасти любовною горячкой, Не создать из духа подлеца. Лишь медведи оживают спячкой, Ну а я — замерзну до конца.

Закалюсь и стану крепче стали И не буду глупо умирать! …Лишь достать цианистый бы калий, Чтоб душа устала тосковать.

Я приму его, конечно, на ночь И запью топленым молоком… Средь искусств всемирного обмана Только я остался дураком.

Почему? Придется расколоться — Дело в том, что лишь словам почет, А вода — как говорит пословица, Под лежачий камень не течет.

* * *

Впору повеситься, что ли — Где ты, душевный простор? Только на шее мозоли Я уж веревкой натер.

Мне перерезать бы вены, Сгинуть во цвете лет, Но кровеносной системы Даже в помине нет.

Тонны не хватит яда — Столько уже сглотал! Падают все от взгляда — Сам ядовитым стал.

Хобби такое редко Встретится где-нибудь: Даже "БелАЗа" протектор Мне украшает грудь.

Случайно было, не скрою — Не сам я к контактам полез, Но все ж отбирал собою Я всю Костромскую ГРЭС.

В тот миг, как калибром "кольта" Шесть пуль просверлили висок, Не думал о том я только, Как в них засвистит ветерок.

Представить мне даже страшно: Кого я тогда наказал? С Останкинской спрыгнул башни — Из ямы полдня вылезал.

Такое вам вряд ли снилось: На самом исходе дня Немало собак взбесилось, Решив укусить меня.

Не знаю, что делать, впрочем, Не стоит о том тужить: Давно умереть ум хочет, Но телу хочется жить.

* * *

Я не знаю, что стряслось со мною И какой есть в происшедшем толк: В феврале, под вечер, под Луною На меня напал голодный волк.

Снег кругом лежал, как будто скатерть, Был я в мыслях от Земли далек… Ну а волк зря времени не тратил, Перегрыз мне шейный позвонок.

При такой погоде это грустно — Ну добро бы дождик моросил!

Он в меня вгрызаться стал со хрустом, Хоть его я первый укусил.

Если мне не изменяет память, Я ему хотел тогда сказать: "Не хрусти, пожалуйста, костями, Ты же мне мешаешь размышлять!"

Ну а он голодный был, не слушал, Но меня он понапрасну ел: Лишь чуть-чуть он углубился в душу, Как на месте тут же околел.

Я не знаю, что придумать, чтобы Объяснить подобные дела. А душа — не то, чтобы особой, Просто ядовитою была.

* * *

Настройка переходит через ноль, На острие застряло настроенье, Нас трое оставалось: я и боль И стойко стынущее представленье.

Струятся стрелы стройной простотой, Стенания не лечат стыд утраты, Как странно оставаться станет с той, Кем предан — пусть стихийно виноватой.

И страшно слышать стоны стариков С той стороны стены, из-за могилы. Страдания стихают без оков, Но столько лет — стилет! — без слова "милый"

Стекает стресс строкой наперекос, Стиль строгий спутан с тайной строф и страха… Нет совести остатков у стрекоз, Сталь острия стирает сыто плаха.

Стада скотов стоят, струится кровь В подставленный под сток стакан стеклянный. Остыла сталь строки и стало вновь Все пусто, настороженно, случайно.

Сторожка сторожа, вот стул его и стол, Простор! Столетний старичок лучится… Что чистота столицы и престол! И с тихим лотосом — с тобою — что случится?

Все суета сует, все суета… Но страховали срочно автостраду. Стоять до смерти — стойкости черта, Настолько ли стремиться к сути надо?

В пустую степь стекутся сто дорог, Объятья страсти — судорог помеха… Сей тыквенные семечки ты в срок И затрясешься над собой от смеха. ………………………………………………….

Кто суть стиха не выстудил матрасно, Кто стыл хрустальным становленьем стелл, Тому стократно, сухо, точно, ясно, Понятно, что С.Т. сказать хотел.

* * *

Я из мертвых воскрес — Вот спасибо друзьям: Отыскали могилу и вырыли.

Из могилы я лез Все ж без помощи, сам:

Меня силы пока не покинули.

А как вылез, смотрю — Все разинули рты, Как птенцы в ожидании мошки.

Я дошел до черты: Сунул палец в ноздрю, Стал искать в голове мыслей крошки.

Пустота в черепке! Ни извилины нет, Хоть бы слабая тень настроения.

Только пыль на руке, Только пара монет, Да и те — не имеют хождения.

Мне, ребята, вас жаль, Зря старалися вы, Зря лопаты землею вы пачкали.

Лучше бы магистраль Вы вели из Тувы, Загребали бы денежки пачками.

Я воскрес, но не жив, И стою, недвижим, Так молчу — самому неприятно.

Что же — начать со лжи? Кто-нибудь, подскажи! А не то мне придется обратно.

* * *

Мне нравится Макс Петтенкофер —

Научный противник Коха:

Не было к Коху веры —

И выпил пробирку холеры.

Неверия злая сила! —

Его даже не стошнило.

Попался б он в пасть ко зверю

И то б закричал: "Не верю!"

И зверь — хоть звери и грубы —

Сейчас же разжал бы зубы.

И даже свались он в море,

Не счел бы это за горе:

Сказал бы свое "реникса"

И вышел из моря быстро.

Беру я пример не с Коха

И, в общем, живу неплохо.

Не верю я авторитетам

И не краснею при этом.

Твердят мне, что люди смертны —

Мне трудно поверить в это.

В догонов поверю, в Бермуды,

Лох-Несси, полет посуды,

А в йети и биополе

Поверил еще я в школе.

Могу я поверить в бога —

Хотя их на свете много,

И в черта — любого сорта…

Что можно худеть от торта,

Что можно летать, как птица —

Тут нужно только решиться.

Я разумом веру мерю

И в то, что умру — не верю!