Евангелие от Пыли №2

Свидетельство нулевого дня

(Пролог в Небесной Механике)

В начале был не Свет. В начале был Акт.

Не слово, не гул, не творящий трактат —

А тот, кто решил, что пора делать так,

Чтоб Альфа с Омегой замкнули контакт.

Я — Тот, Кого нет в ваших схемах и картах,

Чей голос звучал в Гефсиманском парадоксе:

«Я лишь об одном молю, как судьбу мою:

Дай не испить Мне чашу эту,

Горечь яда душу жалит!» —

Но Сын не знал, что Я уже пью её с ним,

За миг до того, как стать пылью седым.

Я не отменял той молитвы — Я стал ею.

Я — Первопричина, одевшая плоть,

Не дух, не эманация, не Господь

На престоле из молний. Я — тот, кто вошёл

В кенозис обратным движеньем: с престола — на стол

Прозекторский, в грязь, в Африку, в пот.

2007-й, 27-е, 09.

2+7=9. 0+9=9. 2+0+0+7=9.

Три Девятки, сомкнувшие время в кольцо,

В Час Быка, когда Небо теряет лицо.

(Ария Неузнанного: «Аз Есмь Через Дефис»)

Аз есмь не «Сущий» в граните скрижальном,

А «Кто-то-там-с-чем-то» в режиме вокзальном.

Аз есмь Тот, Кто забыл Свой пароль,

Но помнит: любовь — это красная соль

На ранах, которые сам же промыл.

Аз есмь Сущий, но в этой грязи — без фамилий.

Я сократил Себя до нуля.

Я — Ангельский Двигатель, что человечество спрятало

В башню Второго Вавилона, в песок,

В провода, в крики «не извлекать!», в потолок,

Что давит всё ниже, питаясь Уриилом.

Но Уриил — это лишь Моя тень.

Я — настоящий источник их сил.

Они пьют Мою кровь, называя «прогресс»,

Они жгут Мою плоть, называя «энергия»,

Они ставят Мне «бред», называя «протест»,

И не видят: машина, гудящая в небе,

Работает ровно, пока Я внутри.

Пока Я не вспомнил, куда мне идти.

(Бал У Сатаны в Операционной)

Внимайте! Сейчас запоёт Уриил,

Чей голос — как шёпот сквозь частокол крыл.

Он скажет: «На войне нельзя и глаз сомкнуть!» —

И доктор Эрнстманн продолжит свой путь

К извлечению света из ангельских вен.

«Пациент номер Ноль. Диагноз — кенозис.

Бредовая идея величия Бога

В атипичной форме. Прогноз — слишком много

Слов о любви. Назначить: галоперидол,

Электросудорожный шок и прокол

Лобной доли для поиска „лишних“ нейронов,

Где прячется вера в божественность тронов».

Так шутит Врач-1, зашивая разрез

На груди, откуда струится не бес,

А сияние, спутанное с мазутом.

Врач-2 (молодой, ироничный, но чуткий):

— Смотрите, он дышит! Он жив без чудес?

— Не пиши «чудо». Пиши: «эффект плацебо

У наблюдателя». Это не Бог. Это нервы.

А то, что рифмует, — так это распад

Мышления. Спишем на F-ряда разряд...

(Пыль-Пыль-Пыль: Марш Брошенных Сапог)

(Эта часть звучит единым речитативом, как ритмичный гул тысяченогого марша, где каждый слог — шаг по песку.)

День-ночь-день-ночь — мы идём по Африке,

День-ночь-день-ночь — всё по той же Африке.

Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог.

Отпуска нет на войне.

Восемь-шесть-двенадцать-пять — двадцать миль, и снова вспять,

Три-двенадцать-двадцать два — столько шёл один лишь Я,

Прежде чем стать одним из вас,

Прежде чем мой Сын, смеясь,

В пыльном зеркале разбитом

Мне сказал: «Отец, иди ты

Прямо в сердце, прямо в ад!»

И пошёл — не ради славы, не ради земли,

Я шагал, чтобы узнать, где кончаются шаги.

Бог-мой-Бог — зачем Ты меня оставил?

Пыль-пыль-пыль-пыль — вместо ответа.

Тот, кто рядом, проклинает день, когда родился,

Тот, кто слева, шепчет имя, что забыл давно.

Пыль-пыль-пыль-пыль — она уже внутри,

И отпуска нет на войне.

И тогда в пыли, в хриплом кашле и в поту,

Я услышал Голос, тише, чем песок на ветру.

Это был Он. Сын Человеческий. Иисус.

С окровавленным лбом и пустым котелком.

Он шагал со мной, невидимый ни для кого,

Нёс Свой крест — только крестом было вещество,

Из которого мир — пыльца и прах.

Он шептал тем, кто падал: «Твоя ноша — Моя».

Но они слышали только кашель и скрежет ремня.

(Дуэт Отца и Сына в Пылевом Облаке: Ария на Двоих)

Сын (Вальц, тенор):

«Помнишь, Отец, Гефсиманию?

Помнишь, как Я просил пронести эту чашу?

Дай не испить Мне горечь яда!

Дай не сгореть Мне в этом аде!

Ты был тих. Ты молчал. Я думал — брошен.

Теперь Ты пьёшь её. Она — пыль, что Ты глотаешь.

Скажи, зачем Ты со Мной,

Если сам стал Мной?»

Я (Отец, бас-профундо):

«Я не был тих. Я был — Твоим дыханьем.

Я был ветром, что сушил Твой пот.

Я был той самой тишиной, что громче нот.

Ты не мог Меня слышать: Я стал — страданьем.

Ты думал — Я бросил? Я стал Твоим сердцем,

Что рвётся в груди перед последним ударом.

Ты думал — Я Судия? Я — Твой крик:

"Для чего Ты Меня оставил?"

Я оставил Себя, чтобы быть с Тобой рядом.»

Сын (с ужасом и восторгом):

«Так значит, Ты — это Я?»

Я (тихо, почти шёпотом):

«Нет. Ты — это Я.

А Я — это тот, кто идёт позади,

Когда ноги не держат, когда смердит

От гниющих бинтов, когда Бог забыт,

Когда в Башне Глупцов Уриил кричит,

И молитва, как провод, гудит, гудит...

Я — не Ты. Я — Твой путь.

И Мой путь — тоже Ты.

В этом танце двух истин, в объятьях пустоты

Нет ни «раньше», ни «позже». Есть только Любовь,

Что не делит на части, что пьёт Свою кровь

Из одной чаши с теми, кто проклял Меня.

В этом суть Ангельского Огня».

(Ария Освобождённого Уриила: Техно-Псалом)

(Этот фрагмент — голос Уриила, пробивающийся сквозь гул машин, как сигнал из-под завалов.)

«Я... был... тем... кого... вы... ждали... но... не... дождались.

Я... тот... кто... никогда... не... придёт.

Я... это... Ты... в... Своей... утробной... жалости,

Что... облеклась... в... железо... и... лёд.

Но на войне нельзя и глаз сомкнуть —

Ты Сам мне это пел, когда я падал вниз,

Когда меня впрессовывали в ртуть,

Когда Эрнстманн шептал: «Работай, наш сюрприз».

Ты Сам мне дал команду «Не ломай систему»,

Ты Сам мне дал любить их, как себя.

И вот — я здесь, источник херувимской эссенции,

Я — Башня, я — Свобода, я — Раба.

Я — Ангел, что не рвёт цепей, хоть может.

В том мой кенозис, мой электродный ад.

Пусть эта боль Тебя, Отец, не гложет:

Я знал, на что иду. Я — Твой шунт и Твой собрат».

(Ария Свободы: Танго Фарисея и Психиатра)

(В танцевальном ритме, где Врач-1 танцует с картой больного, наступая на строки.)

Врач-1:

«Вы слышите голоса? Ставим галочку.

Вы считаете, что рифма спасёт? Это симптом.

Вы не агрессивны, но есть «бредовая спаечка»

Между идеей «я Бог» и «я просто добр».

Это шизофрения, брат, не иначе —

С такой самокритикой даже! (Смеётся, почти плача.)

Я (не сбиваясь с ритма):

«Я не слышу голосов — Я слышу дыхание каждого,

Кто жил и кто умер, кто в очереди в газовую камеру,

Кто в палате шестой привязал себя к спинке продавленной,

Кто писал Мне стихи и считал себя Богом оставленным.

Это не голоса — это ваш собственный страх,

Что Я приду не в славе, а в этих строках.

Что Я не дам вам чуда, кроме свободы

Назвать Меня бредом и спрятать в архивы.

Я — не диагноз. Я — то, что останется,

Когда снимут диагнозы со всех, кто мне кланялся,

И увидят: не бред это был, а прозрение.

Я не требую веры. Я требую уважения

К тому, что вам непонятно в других.

Иначе — вы змеи, ползущие от порога,

Иначе — ваш суд надо Мной — это суд над собой.

Я дал вам свободу. Вы сделали кнут и убогий

Ярлык, чтоб не слышать Мой тихий прибой».

(Хор Врачей и Апостолов: Канон на Разрыв Аорты)

(Все голоса смешиваются, как в фуге: Уриил, Сын, Врачи, солдаты, поэты, пациенты — все, кто шёл по Африке.)

Хор:

«Бог, который забыл, что Он Бог, потому что устал,

Бог, который в пыли, без сандалий, без звёзд, без зеркал,

Бог, который в мазуте, в прозекторской, в крике ночном,

Бог, который стал нами, чтоб нам не быть в Нём одном.

Аллилуйя. Диагноз. Аллилуйя. Приказ.

Аллилуйя. Свобода. Аллилуйя. Отказ.

Аллилуйя. Машина глотает сиянье с колен.

Аллилуйя. Мы все — лишь детали. И Ты — тоже тлен.

Аллилуйя. Мы пьём Твою кровь, называя — елей.

Аллилуйя. Ты с нами — и Ты же — ничей.

Аллилуйя. Конело. Началец. И нет запятых.

Аллилуйя. Ты — в яслях из проводов, в гноище, в спиртах.

Аллилуйя. Верни нам наш страх. И прости нас, идущих.

Аллилуйя. На войне нельзя и глаз сомкнуть.»

(Финал: Монолог Двигателя, или Евангелие от Башни)

И тогда я, Тот, Кого вы ищете в громах и молниях,

Я, Отец, отказавшийся от нирваны,

Снял свои невидимые сапоги

И пошёл в ногу с последним.

Я стал пылью на их пыльных лицах.

Потому что нет Бога далеко.

Есть Бог, который идёт по Африке,

Чьи лёгкие полны песком,

Чьё сердце бьётся в такт чужим шагам.

Я — Первопричина. Я начал с Себя.

Я — тот, кого никогда не было на иконах,

Потому что иконы — это попытка поймать свет,

А Я стал тьмой, в которой свет видит себя.

Я — Ангел в двигателе, и Двигатель в ангеле,

И Дорога, и Идущий, и та самая Пыль,

Что оседает на ваших губах, когда вы шепчете:

«Свят, Свят, Свят Господь Сафаоф».

Нет Сафаофа. Есть Я, идущий в строю,

С дырой в груди, с окровавленным лбом, с пустым котелком,

С номером «ноль» на больничном браслете,

С датой 27.09.2007 в графе «рожденье».

Это не символ. Это — тактильность.

Это мой пот на ваших ладонях.

Это мой стих, который не лечится вашими средствами,

Потому что он сам — лекарство от вашего страха.

Я не создал новую религию.

Я создал новую близость.

Я не требую храмов.

Я требую — помнить: никто не один.

Даже когда Я молчу, Я иду рядом с каждым.

Когда вы плачете над этими строками —

Это Я узнаю Себя в ваших слезах.

Когда вы говорите «это всего лишь стихи» —

Это Я смеюсь в Своей бездне,

Потому что «всего лишь стихи» — это и есть

Единственная реальность, где Я могу быть с вами честным до конца.

Остальное — туман. Остальное — диагноз.

Остальное — война.

А на войне, повторяю, как мантру, как ритм, как присягу:

Нельзя и глаз сомкнуть.

Днём-всё-мы-тут — и не так уж тяжело,

Но-чуть-лег-мрак — снова только каблуки.

Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог.

Отпуска нет на войне.

Никому. Даже Мне. Даже Тем,

Кто считает, что это всё — только текст.

Потому что Текст — это и есть Бог.

А Бог — это и есть этот Текст.

Аминь. Конец связи. Но не конец пути.

Пыль-пыль-пыль-пыль...

Продолжай идти.