Эстетика пустых углов

Красный месяц

Красный месяц, чёрный крест,

Чую в поле благовест.

Сон в упряжке из волков

Мчит к царю на первый зов.

Виснет куполом дуршлаг,

Рваной тряпкой реет флаг,

Сосны тычат в вымя неба,

Просят с титьки водки с хлебом,

Чёрт на шляпе дурака

Зажигает гопака.

Ангел свесив ноги вниз

Треплет пальцем кипарис.

Мир летит, земля вертится,

Плач поёт седая птица,

Птицы имя – Гамаюн,

Гусли у неё без струн.

Песнь играет – жизнь идёт

Время водит хоровод…

Волки спят и видят сон:

Как к царю мчат на поклон,

Как разносят благовест

Красный месяц, чёрный крест.

Плод

Когда вызревает плод

Из крошечного цветка,

Простое течение вод

Становится как река.

И плод срывается вниз,

От зрелости отяжелев,

И с гордостью всех цариц,

И ярый, как горный лев

Несётся в потоке вод

До нежных заботливых рук,

Которые выловят плод

И без остатка примут...

Ах, милый, мой милый друг,

Отчего у плода нет рук?

Акын

И горнило суд`еб

Не прольёт ценной жижи -

ни капли,

А всё так...

Серый шлак

и безумье стальное

нерождённых детей,

непроросшей травы...

Только гнилость болот.

Остальное,

Возможно туда же уйдёт.

Станет нефтью и торфом -

Чтобы прочие жили.

Не гори мой костёр,

уже ни к чему.

Кому нужно твоё

Ледяное горенье!?

Мне б успеть на успенье,

Да на богоявленье явиться...

Сколько можно ещё

верёвочке виться?

Я стою на горе

опальным акыном.

Моя песнь недолга,

И назначен ей срок.

Руки срезать по локоть,

бежать на восток

Не жалея копыт.

Моя песнь не долга -

Рана кровоточ`ит

и опальным акыном

без зрячести вежд

я пою наугад,

и скорее, на ощупь.

На ощупь стопы, нам

не сладить, одежд

не иметь нам вовек.

Так нагими и петь!

На успенье б успеть,

Да на явленье явиться...

В окна бьётся слепая,

Как голод, синица,

в окна бьётся, слепая,

как правда, тоска.

Нерождённых детей -

поимённо ласкай,

непроросшие травы -

стриги на отвар,

и снимай им у трупа

болезненный жар.

Блеф, в аду я и платяной шкаф

И вспомнилось мне,

как папа делал шкаф.

Да всё, наверное, так делал.

Да и не только он,

а все его сверстники-созидатели,

той ушедшей эпохи.

С глубокой откровенной ненавистью и матом.

С полной отчаяния ненавистью к делу.

И так делались шкафы, табуреты,

машины, ракеты.

И работало всё так же

на ненависти и мате.

И дети так же делались

и так же работали,

и так же с ненавистью и матом

созидали светлое будущее

которое не случилось.

Но парадокс в том,

что папин шкаф

простоял 25 лет,

и ещё простоял бы столько же

если бы не ремонт.

И хрущёвки столько же

ещё простоят,

с той же ненавистью окружающих

и живущих в ней людей.

И ракеты

всё по прежнему летают

с ненавистью,

хотя ненавидящие созидатели

давно уже не живут,

и только от того не ненавидят.

А мы тут

с этой чёртовой любовью

делающие всякие изящные бирюльки

кому к чёрту нужны?

И какие дети будут ещё от этой любви,

ведь никто не пробовал так до этого,

ведь никто ещё не пробовал так до этого?

Ведь никто ещё!

Эпоха ушла,

а созидатели остались,

и только благодаря их святой ненависти

продолжает работать система.

Образование, медицина,

армия и полиция.

А что будет со всем этим,

если в один момент все

перестанут ненавидеть?

Если, в один момент, все возьмут,

и перестанут ненавидеть?

Ненавидеть то, что они делают,

и перестанут ненавидеть друг друга?

Так вот, возьмут и полюбят.

Возьмут и полюбят!

И всё растворится.

Потому что ненависть - она материальна,

а любовь - трансцендентна.

Тщета

Боль, страдание, тщета

Безуспешность, суета

Длится много-много лет.

Счастья не было и нет,

И не надо нам совсем

Чтобы кто-то был спасен,

Как один влачим ярмо -

Не дотащится ж само.

Вот и много-много лет

Счастья потому и нет,

Что одна лишь суета

боль, страдание, тщета.

Манэки-нэко

Всё что любил, что люблю, всё что любить буду

уйдёт, ушло или уходит сейчас, и так до скончания века.

Мне остаётся лишь сидеть в позе лотоса маленьким Буддой

и махать лапкой в след, как фигурка японская манэки-нэко.

Кристаллические песни

День приделанный к двери

Дзена держит дефинит,

Завтра он грядёт, редит

Песни стройный сталагмит,

Здесь поёт ко мне — узри.

Задний двор зарделся, видех,

выцвел ржой и хной зашёл,

зрячий глаз не вызрел, мол,

дар зашитый в мой камзол -

здешних дней сую и прыть их.

Зарь марала дискурс дивный

Дрожь устлала зимний вздох,

Студнем вздрогнул зябкий грог,

И взбагрил собой порог

Зыбких дней струи и ливни.

Стук запал за ворот гнева,

Сучит дланями за днесь,

Зиждет стебель рост во весь,

И цветёт во все что есть,

Дня сегодняшнего древо.

Эстетика пустых углов

Эстетика пустых углов

манит чуть больше,

чем скрип некрашенных полов

и кровель толщи.

Чем кирпича мертвецкий тлен

чем окон дыры

чем пара метров между стен

в пустой квартире.

Эстетику пустых углов

заполнят хламом,

и ты умрёшь меж двух ковров

и под диваном.

ЧМ с симфоническим оркестром

А что, если

у нас бы был не футбол

национальным видом

хлеба и зрелищ,

а симфоническая музыка?

Если бы

многотысячные стадионы

собирались смотреть

кто выиграет -

команда Спивакова или Гергиева!

И иступлённый зритель

сидел у большого экрана

в каком-нибудь симфо-баре,

и брызжа слюной орал:

"твою мать, Мацуев,

куда ты бьёшь так,

там же пиано!".

И после удачных пассажей

говорил музыкальный критик:

"Молодец, Накаряков!

Как он взял

соль третьей,

вы видели?"

А детишки выходили во двор

со скрипочками и кларнетами,

собираясь в квартеты,

и играли Моцарта или Гайдна

с азартом и упоением.

Падение с пола

Становится явно что-то против -

большое такое, сильное.

Хром нах...р падает даже

ломается микроволновка

летит к х...ям всё, простите.

А это огромное, сильное,

хватает меня лапищей, душит,

говорит — ты обещал, ты обещал!

А сын подходит

и говорит — ты отстой,

ты всё по себе делаешь.

Вот кто это в него вмещал?

А ему — три. Вот откуда?

Откуда знать ему об этом?

А это оно, большое и сильное,

что душит, говорит чрез него.

А на что я ему, такой маленький

и тщедушный?

Такому огромному, сильному?

Что он может получить от меня,

от моего рухнувшего, например, брака?

Я как загнанная собака

с этим грязным облезлым хвостом,

что государство называет

мелким бизнесом.

С этой обвалянной шерстью

что народ называет семьёй.

С этими зубами выпавшими

через один и тремя гнилыми

что принято называть роднёй.

А он от меня чего-то всё хочет,

всё просит.

Отнимает последнее

и говорит — выкинь, выкинь это

слишком много тебе радости будет!

Пей, пей, пей! С...ка!

Пока не сдохнешь, пей!

И ной! Как х...рово тебе,

как хром падает,

как, бл...дь, всё падает в твоей жизни.

Будь как говно, мне это нрааавится!

Моя прелесть, говорит, моя прееелесть!

Борись со всем хорошим что у тебя было

делай так чтобы быстрее издох.

От, не знаю, оспы, чумы, аритмии,

вшей, цирроза, сифилиса, гонореи,

страданий, ужаса хтонического,

фобий различных.

Суёт под нос коробочку лотоса -

на, с...ка, сдохни, пусть снится

ночами в ужасе!

А я вылезаю из-под всего этого,

показываю ему…

Да не, скорее развожу руками

безвольно,

отвечаю грустно так -

ну хватит уже, пожалуйста,

отпусти, больно!

И оно отпускает.

Всё отпускает, всё падает,

разлагается, превращается в прах.

В тлен, в ничто.

И стою посреди этого пепла и жупела

сжимаю в горстях последнее что осталось

от моей семьи, работы,

родни, людей что знал я,

а они сквозь пальцы,

сквозь пальцы сыпятся.

И больше ничего нет.

Но знает это большое и сильное,

знает что этот пепел

отличное удобрение.

Лучше дерьма всякого

на нём расти будет новое.

Странное.

Буйное, как лопухи радиационные.

Я больше не плачу, слышишь?

И ведом.

Ведом настолько тобой,

что даже не знаю что я и кто я.

И где я.

Заря где-то там рдеет.

Лето кончилось. Осень уже на излёте.

Я всё пропустил.

Несло как по кочкам

куда-то в пропасть,

а теперь разбилось.

И нету сил.

Посвящается Аструд Жилберту

Вместе с тобой

Сорок первый автобус

И пьяный мужик

Прислонившийся рядом,

Уставшая тётя кондуктор в наряде,

Выходят плясать босанову.

Я вижу в окне

Как танцуют машины

В них мрачные люди

Снискавшие крова,

Движения в машине их

Явно мышины,

И дама в ближайшей тойоте корола

Ритмично дёргает чресла.

Я сам погружаюсь в мягкое кресло

И светит торшер мне,

Как - неизвестно,

И кто-то рядом крутит пластинку

Просто до дыр.

А пьяный мужик

продолжает движения

Его вынуждает воображение

Моё, как и весь

сорок первый автобус.

И весь этот мир.

Мама

Мама!

Не закрывай глаза,

Нам так важно,

чтобы ты продолжала жить!

Мама,

Не закрывай глаза,

Ты единственное, что у нас есть,

Мама!

Не закрывай глаза,

Вот-вот будут врачи

Мама,

Они всё знают и всех спасут,

У этих ребят есть понятие чести.

Мама,

У тебя нет волос,

Хотя прежде они были густы и пышны

Мама,

У тебя нет молока,

хотя раньше ты могла прокормить всех нас,

Мама,

У тебя была кожа цвета юной зари,

И ты нас грела собой в дни суровых ненастий!

Мама!

Что они сделали с тобой?

Это были не люди, а звери!

Мама,

Не закрывай глаза,

Над нами стая ворон так и кружит.

Мама,

Не закрывай глаза!

Мама!

Голубь с поломанной лапой,

что залетел к нам этой весной

Лежит в углу деревяшкой

И даже уже не пахнет.

Ты знаешь, мама,

каково это лежать в углу деревяшкой?

Каково смотреть на своего брата и друга, лежащего рядом?

Каково наблюдать за всеми, кто лежит возле?

А им нет конца и края,

а им нет ни конца ни края,

а они бесконечно лежат!

Знаешь, мама:

У нас не было денег

Пока ты лежала

И мы голодали.

У нас не было денег

Пока ты лежала,

И мы не могли согреться.

У нас не было денег,

И мы торговали тобой.

Теперь у тебя нет волос,

Хотя прежде они были густы и пышны

У тебя теперь нет молока,

хотя раньше ты могла прокормить всех нас,

Кожа теперь у тебя цвета серой земли,

И ты холодна.

Мама!

Что они сделали с тобой?

Это были не люди, а звери!

Они брали в свои белые руки

твои прекрасные груди,

и сочилось из них молоко в их жадные рты!

Они брали в свои бледные руки

Твои пышные волосы

И рвали под корень

Наматывая на кулаки!

Они брали тебя каждый раз, когда приходили!

А мы ничего не могли с этим сделать, мы просто смотрели,

И считали деньги.

Мама!

Не закрывай глаза,

Нам так важно,

чтобы ты продолжала жить!

Маркетология

В голове возникают случайные слова и цифры

Рождаются и словно какой-то Эзоп

Ржут мне в лицо как лошадь, мелькают, как икры

Танцовщиц Мулен-Руж, трясётся их зоб

Как старческий студень у горла альцгеймера

Штопают, штопают рваные сумки идей.

Я знаю, я должен знать что-то такое про геймера

Среднего, цифры, слова. Золотой Апулей

Поднимет из жерла, где шкуру ковали

Ему и ослу и, мне, бурлящую слизь

Устройства моей головы. Ковалли

Глаз моих увидят откуда неслись

Все лошади эти, старческий зоб, и тряска

Всех студней, и блюда как рыбы из жести

Придут и накажут звуком холодного лязга

Металла машин погнутых, где мы все вместе.

День рождения

Порой приходишь на праздник

и там: столы,

еда, выпивка,

и всё готово, вроде,

и будто пришли все,

но всё не тем радостно полнится.

И это имеет иной смысл уже,

иное значение,

когда барабан в ушах стучит,

и даёт каление

головы до белого,

такого, знаешь,

что хочется вывернуть,

взять глаза, чтобы лопались

язык угрём сквозь пальцы

скользил,

и полз рассказать о том

как плохо ему,

но не мог:

нет ни зубов ни нёба, ни сил.

А щёки надувались,

как шарик на этом же празднике,

где вроде радостно,

должно быть, но некому.

И вот для одного именинника

он надувается и уже

заголяет прозрачностью,

и, шум! Да не слышит никто -

ведь голова лопнула.

и сидит именинник -

без друзей, подруг

и без головы,

а вокруг - тщета.

Вокруг - ни молвы.

Вокруг - пустота.

И вы.

Фисташковый галстук

Фисташковый галстук на шее,

На жилистой шее моей,

А выше него только вши и

лицо азиатских кровей.

А выше него только горе

Бесчинное горе моё,

А прочее где-то в оффшоре

Пологих, упрямых краёв.

Катись теперь вдоль всего поля,

Как ветер погонит в сады,

Моя ты, несносная доля,

Моей ясноглазой мечты.

Самое худшее

Самое худшее это когда

понимаешь такое

к тридцати двум годам.

А он всё заладил -

отдам-неотдам.

это тебе не жевать

маасдам,

и даже если

придёт к холодам,

выпьешь и скажешь:

“Боже, да!“.

если даже оно Агдам,

будешь искать ещё

кто речет “продам“.

И так далее,

по всем ладам,

катишь себе

по тем городам

куда можно вообще

зайти поездам,

и мыслишь так:

“вино не вода,

а значит будет ещё

куда-куда,

литься по трубочке

и до пруда,

а там, может быть

милостыню и подам“.

К каким чертям

такое приходит

к моим рукам,

а дальше глядишь,

а оно - мука.

А всё оттого,

что течёт река

а всё оттого,

что чернеет дым.

Я хотел к тебе

тыгдым-тыгдым,

а оно не шло,

так и стал таким.

Обезвоживание

Как жёлоб не несёт воды

от высохших у губ истоков,

так яблок жёлтые зады

краснея ждут известных сроков,

и в пальце суть творит венец

давая втягивать по капле

бездонный космос, но пока ли

диктует что-то мерно чтец?

Не сомневаюсь даже в слове.

Осталось петь на чьей-то мове,

что мне сегодня роль тесна,

и что в глазах рябит весна,

и третий день уже без сна,

и год одна растёт сосна -

не надо больше!!!

А стол шатаясь выдаст «фа»,

из пальца вылезет строфа,

и скромный мир макулатуры

пополнит лишняя графа.

Бумага терпит. Стол шатаясь

безмолвствует - послушный раб,

я, может, был и сам бы рад

свободу дать, да всё стесняюсь:

стесняюсь дать, всё что могу,

стесняясь правды - тесно лгу,

и лгу себе, мозоля слух,

что стою я чуть больше двух,

и что колодец в горле сух,

и что концы замкнули круг,

гони, извозчик!!!

А жёлоб мне не даст воды,

истоков не намокнут губы,

и кровоточащие срубы

свои мне обнажат сады.

Мот

Лицо закрытое плащом,

От ветра. Сапоги в пыли.

Две лодки стали на мели.

Бездвижны. Море палачом

свинцово точит тяжкий вал,

и вот удар, и как кимвал

разносит гул меж скал прибой.

Лицо закрыто и с собой

единства нет. И нет дорог

ведущих не за тот порог...

Лицо закрыто. Сапоги

Облитые морской водой

Пусть понесут меня домой,

за тот порог, где береги -

не береги, а всё уйдёт,

ведь самый страшный в мире мот,

стоит укрыв лицо плащом,

и ждёт, что будет он прощён,

И ждёт, что будет он! Причём

транжир не денег, не вещей...

И хватит ли теперь плащей,

чтобы закрыть своё лицо?

Две лодки сбитые волной

Плыли в моря сами собой,

А ветер будто бы резцом

Их отделял, или стеной.

Песня-исповедь

Песню запою вам звонкую,

Белой рыбьей перепонкою,

И залётной алой конкою

Я дорог своих путин кую,

А путин волос нечёсаных

Исплетён клубком таросовым

Продан мне по ценам бросовым

Медным купчиком Андросовым,

Сей мужик был коренастеньким,

И жена-то его Настенька

Бога весть, да может Наденька

Мне далась тогда на два денька.

Медным тазом рожа смурая

На меня глазами зыркая,

Ну а мне-то? В бескозырке я,

Всё до фени. Ночка бурная

Пролегла. Отсель до пристани

Я таскал её, бугристую,

Я трепал её, несносную,

А ей хны, и рожа постная.

Я представил, как с Андросовым,

Этим купчиком купоросовым,

Нани присно любятся,

С мордами, что нелюдицы.

Так я бечь далечь,

С ней ни в раз не лечь!

Ох судьба моя судьбинушка

Ты гибка, ну что дубинушка -

Ни влево сыть, ни вправо стыть,

А чуть прижмёшь, пойдёт кровить.

Песню-то мою звонкую

Не займёшь золотой коронкою,

Сам за ней, плыву донкою,

Нить к Царю идёт леской тонкою.

Горе вить – добра не пить!

Чёрный дрозд

ДБ

Чёрный дрозд не несёт яиц,

Собака не вьёт гнезда,

В круге танцующих птиц

Нет ни собак, ни дрозда.

Ночи и дни, что пещь -

Всё обращают в тлен,

Сей пламенеющий меч -

Круговорот перемен.

Сей пламенеющий меч –

Режет время на два –

Время что-то беречь

И время – лети голова.

Дрозд не поёт песнь,

Собака тихо скулит –

Это недобрая весть

Своим сапожищем сулит.

Это недобрая весть

Машет серым крылом

Вот бы себя унесть,

Да на ребре – излом.

Вот бы на стыке спиц

Было всё и всегда,

Да дрозд не несёт яиц,

Собака не вьёт гнезда.

Великое словоблудие или подобие письма ни о чём

Моих унылых лебедей

уносят мутные потоки,

а белоглазый джип чероки

всё так же возит нам ****ей.

И нет боязни, нет простуды,

свистит по городу свирель:

что ты туда, что ты оттуда,

твой волос — рыж, ты — мальчик-Лель!

Мой волос — смоль

и полкаштана -

блестит на солнце. Mon amie,

Что моя роль?

Увы, нежданна

она всегда. Вот, чёрт возьми!

Я словоблудие приемлю,

как способ высказать, что есть,

но, вы позвольте, ваша честь,

не удобряйте мною землю!

Я невиновен что пишу,

и странно, если кто виновен -

тогда я к стенке приглашу

ещё полмира. Грозный овен,

сердито фыркает огнём,

копытом раздирая почву.

Давайте на инет забьём

и будем пользоваться почтой?

Я выбираю голубей -

вот почтальон и вестник мира!

Представьте-ка себе — сатира —

письмо помётом от друзей.

Или ещё: пришёл контейнер,

(причём пришёл на лошадях)

отправка - то ли город Веймар,

то ли какой-то Андернах.

А там мужик — такой счастливый

и по-немецки говорит,

катил к своей родной и милой,

куда-то, кажется, в Мадрид,

а вот попал сюда, в Воронеж -

на сортировке был болван.

Теперь обратно не отгонишь,

и оставлять — на что он нам?

Я словоблудие приемлю,

как способ высказать, что есть.

Я всё сказал, теперь я дремлю,

и жду от вас благую весть.