Если закрыть глаза

Муза и Художник

Они совсем не любили друг друга…

Она любила зонты, горизонты и мели,

её завораживали извилистые томные ели,

и тлели внутри еле-еле, обещания данные другу.

Он будто бы в чужом теле,

худ, мрачен, но уверен в себе и деле,

бывал несдержан порой.

Он женился на ней в апреле,

к марту чувства, как листва облетели,

оставив голый каркас фраз.

Из угла мать с фотографии с осуждением смотрела, как в тот раз,

когда он кольцо дарил старой подруге.

Они совсем не любили друг друга…

Ночь сменялась ночью.

Во сне друг к другу не приходили.

С рассветом вставали, чай молча пили,

на ужин скатерть стелили,

о будущем и прошлом не говорили.

Он был художник, рисовал пастелью,

любовался стылыми красками зимнего моря,

никогда ни о чем с ней не спорил.

Она путала текстуру с партитурой,

картинками его не интересовалась,

не переносила летнего смога

и во всём видела руку вездесущего бога.

Так могло продолжаться долго,

Ни счастья, ни горя, скучно прописаны роли.

Роман жизни от отсутствия такой мелочи как любовь, не менял скорости.

Жить бы им в стенах всех оттенков серости, да до старости,

но кто-то там наверху решил иначе.

Он сам себе напророчил, как-то ночью, выпросил:

отче, одари милостью, вознеси меня на пьедестал.

Он уснул и не слышал, как голос еле слышно шептал:

«Муза и Художник, дуэт одиночеств,

подарок бога тебе — муки творчества,

ты будешь искать искру в вечности,

вновь и вновь, по кругу,

спасаться затворничеством,

но проклиная разлуку.

Спасёт лишь любовь тебя

от музы и её святого недуга»

Она ушла от него ранним утром, в пятницу,

на прощание улыбнулась и сказала:

«Вот увидишь, сбудется»

Он нахмурился, не в силах ничего прочесть по её лицу.

За окном дождь лил, он вдруг испугался, что простудится,

бросился на улицу, но её и след простыл.

Силуэт на холсте в невесомой печали под мокрым зонтом застыл.

Он смотрел и смотрел на серый пейзаж, пока не возненавидел до дрожи аж.

Да пусть катится! Они ведь совсем не любили друг друга…

День за днём он мучил краски и кисти.

Сердце сводило с ума монотонностью стука,

руку сводило судорогой, душу мукой.

Он рисовал от утра до утра и, кажется,

от тишины напрочь лишился слуха.

Он перестал спать, натянутый, как тетива лука,

он пробовал её имя на вкус, оно жгло внутри,

срываясь с губ, превращалось в хрип.

Он кричал и рыдал, и твердил:

«…Господи, но ведь я же её совсем не любил…»

«…Ты хотел стать гением? Я все двери тебе открыл, иди…»

Он рвал все полотна в клочья.

«…Белый свет без неё не мил, забери свой дар, а её верни…»

«…Это твой путь, ты сам его себе попросил, так иди по нему теперь, иди…»

«…Но ты не дал мне сил…»

Бог не ответил, он вообще редко когда так снисходил.

Художник выжил, гением теперь служит,

но всуе бога никогда больше ни о чём не просил.

Сундук\2009

Двое

Не письменного,

ладоней жадного тепла

и снов, которые сбывались,

они желали и сбивались,

и до утра не раздевались

под взглядом строгого окна

во фраке деревянной рамы,

а пальцы томно изнывали,

чернил не помня и пера.

От сердца, а не от ума,

слова, как искорки рождались

и утоляли как вода.

Зиме тем вечером казалось,

что миг, вместивший вдруг года,

есть всё, что им от слов осталось,

а ночь от ревности металась,

на грудь бросаясь фонаря.

Ей было отдано сполна,

и двое, обнимаясь, спали.

Слова, как ночь, рассвета ждали,

сбываться или угасать

они тогда еще не знали,

они тогда ещё не знали,

но сладостно им было ждать.

Сундук\2012

Параллели

«Я не нарочно, просто совпало.

Знак бесконечность…"©

В душе на ощупь,

каким–то внутренним параллелям,

отдав сомнения и дни недели,

за чашкой кофе, разбитым утром,

закрыв глаза, я открою двери.

Пустынный берег, песок и ветер,

и мнётся море вдоль горизонта,

сидишь спиной, не обернёшься,

шагов не слышишь, ко мне стеной.

Стегают волны, срывая петли,

я всё стою и молчу, немая,

но с этой солью как будто легче,

дышать, и кажется, что живая.

Пусть плечи эти стена стеной,

в глазах — я знаю — чернила те же,

ты на воде безнадёжно пишешь:

всё это щепки, идём со мной.

Я постою, полюбуюсь. Время

песком засыпало наши крыши,

красив, как прежде, уснувший город.

Не обернёшься. Так манит море.

Вода ведь твёрже, чем мы с тобой.

Закрою двери. Чернее горя

остывший день и остывший кофе,

но всё же будь там, за этой дверью,

пусть боль апостроф, мне больше не с кем

делиться морем, песком и ветром,

ты просто будь там, я буду верить…

Из точек складывать параллели.

Сундук\2012

Ты пахнешь солёной морской широтой

Ты пахнешь солёной морской широтой,

твой запах, в ладони врезаясь волной,

сдвигает порог моих наваждений,

сбиваются с ног все прежние тени

и льётся песок. Так хочется мели…

Застрять бы, застыть бы, заноют колени.

Занозой твой запах, воображение

словами устало пейзаж искажать

и жизнь в нетерпении. До боли сжимать

меж пальцев твой запах и просыпать,

и просыпаться. На слух давит запад,

а солнце смеётся, не помню про завтра,

не помню и всё тут! Взрывает запястья

и бьётся внутри, но бьётся на счастье.

Смотри же, смотри! Не вдребезги — в дым,

вдыхать на разрыв и да, улыбаться,

своим и чужим, но ни при каких

не прикасаться. На слух и на запах,

с востока на запад, над стрелками жить,

под веками прятать… Взгляд.

Сундук\ 2014

Пересчитать бы губами каждый твой позвонок

Пересчитать бы губами каждый твой позвонок,

Но с губ лишь слова сухие, сухие, сухой песок,

Так щедро ссыпает небо, ночами дробить висок.

Всё вязкое и густое придавлено между строк.

Лето на мне рисует ожогами колею,

Под пальцами колкость ливня и линии на полу,

Гроза и обрывки молний так тянут меня к окну.

А мне бы обжечь губами, ту родинку на краю.

Уже не болит, но август и яблочный терпкий сок,

А с губ поминутно время, сбегает как молоко,

Небо как хлебная корка, сыт, что тебе ещё?

Мне бы? Всего лишь слово. Слово. Одно. Одно...

Сундук\ 2014

Тихая ночь, цвета осенних трав

Тихая ночь, цвета осенних трав.

Спи, моя девочка, спи. Каждый бывает прав.

Страшно бывает выбрать меньшее из двух зол.

Спи, моя девочка, спи! Оле вот-вот придёт.

Пусть взойдёт над тобой его яркий, цветастый зонт.

Страшно бывает думать, что ты один,

Но во сне это просто осень, дождь её господин,

Он лелеет её и холит, она у него одна.

Вот смотри, вместо розы, в алых зёрнах тебе гранат.

Слышишь арфу, флейту, как где-то течёт ручей,

Эта сказка, малыш, давай её приручи.

Улыбайся, но близко не подходи,

Помни, что спишь, и утром проснёшься. Где?

Спи, моя девочка, спи. И никаких обид.

Всё что приходит во сне, остаётся там.

Всё забывай, оставляй, заберет вода.

Туда, где нас не было. Не было никогда.

Сундук \ 2014

Давай поговорим

Давай поговорим.

Я расскажу, как дождь идёт и тают лестницы ступени, и руки не касаются перил, тогда как заняты

— перебирают время. Я сам себе всё это напросил и вот теперь, за неимением другого повода,

прошу — давай поговорим, о том, что жизнь ценна мгновением и за него тебя благодарю.

Померкли строки, их так хотелось подарить тебе. Теперь нельзя.

Несносный почерк, безнадёжный грим.

Давно проверено — слова пусты, когда один из двух не верит им, не слышит их?

А дождь кричит — давай поговорим.

На выдохе мир познаётся глубже, без ожиданий, есть я и дым, есть ты и бездна, полная чернил,

молчанье между этой бездне служит. Я так устал выплачивать ей дань.

Послушай, давай поговорим, вот например, про драники и хлеб на ужин,

что денно, нощно нас окружает пыль и что в толпе совсем невыносимо,

а вглубь расти, как в гору подниматься, и только городу всё лишь бы вширь.

Так странно и радоваться и грустить одновременно.

Не зная где ты, с кем, с улыбкой просыпаться и в безделье и чаянии топить весь день.

Не дочитаешь, умаявшись в словесной карусели.

Дождь выдохся,

мир в акварельных пятнах, в нечётких зарисовках,

и только зебра под окном, вся неизменна

в линиях и параллелях, лежит рубцом.

Она — печаль.

Ей никогда не хватит слов.

Она живёт в скрипучих петлях.

И оттого страшней всего молчать,

за кем-то закрывая двери.

Вы ленивы, вы — кошка

Вы ленивы, вы — кошка.

Время крошится,

На скатерть бытия падая,

Хлебными крошками.

Вы не ропщете.

Вам снятся сизые голуби,

В небе над дубовыми рощами,

Мысли не текут — капают.

Нехотя тянетесь,

Касаясь мгновения лапами.

В звуках, шорохах,

В суете часов нищие,

Бегут, торопятся стрелки.

Поспим еще. Рано.

Люди странные,

Не видя дна, говорят — мелко,

Взглядом до дна любого,

Вы достаёте мгновенно.

Такие разные.

Они слепы, вы — праздны.

Им не хватает времени,

У них секунды, для вас

Сердца биение.

Девять жизней вам, как каприз.

Одна для них — напополам,

Промелькнёт на сетчатке и вниз,

По реке, прахом развеяна.

Вы помните мир фараонов и Гизы,

Вы видите звезды насквозь,

Созвездий не счесть,

Млечный путь, словно бисер,

На тонкую нитку вселенной нанизан.

А людям для счастья: журавли и синицы,

Отпуск, деньги, для страсти карнизы,

Для любви смс, нули, единицы…

Вспышка сверхновой.

Вот и всё. Лист исписан,

Переверните страницу.

Друг мой, мне кажется я в аду

Друг мой, мне кажется я в аду.

В своём личном, замкнутом как петля.

На улице слякоть, тёмные улицы декабря,

Я так долго силилась не кричать, что порвала связки.

Друг мой, я застыла на мокром и скользком льду,

В самой крайней точке не-бытия,

Мне не сдвинуться с места, во мне война,

Помолись за меня, чтобы вновь научилась плакать.

Друг мой, я искала, но нет у меня врага,

Ни добра, ни зла; чьё-то имя всуе

На кромке льда, мятным нутром рисую

В мятые пять утра.

Друг мой, я знаю, если открыть глаза,

Побросать в огонь все листы в косую,

Этот голос по-прежнему не минуем,

Он упрямо будет во мне звучать.

Друг мой, если закрыть глаза,

На стене за словом висит ружьё,

Боль уйдёт, вслед за декабрём,

Только соль останется белым буем.

Друг мой, если начнут стрелять,

Разбросай мои письма к тебе над морем,

Я так долго силилась не кричать, что теперь я вою.

Сундук 2014

Не будьте в тягость

Не будьте в тягость.

Высокое и жаркое уйдёт за край земли.

Есть море, и за полночь, как запонки, бриллиантовым огни

Горят на берегу, и стережёт несбывшиеся сны,

Немая ломкость линий.

Не будьте в тягость.

Есть арки и мосты в архитектуре ливней,

И на запястье города идут часы, отсчитывая мили

От версты, и от весны саднящей,

Что солью допьяна поила.

Не будьте в тягость.

Тяжёлая и пресная волна залива,

Обнимешь на прощанье и выдохнешь руины,

И вспомнится, как мимо прошли года,

А морю всё — приливы и отливы.

Останусь у воды.

Высокое и жаркое уйдёт за край земли.

Запомню сны, запомню:

— Не будьте в тягость.

Закрыть глаза — и смерти нет, и нет войны.

Останусь у воды.

Останусь…

Сундук 2014

Мимо бегущий поезд

Мимо бегущий поезд,

я захожу по пояс,

я захожу по горло,

небо держу руками.

Что надо сделать, мама,

чтоб утонуть не дали?

С неба тебе виднее.

Мимо бегущий поезд,

я захожу по пояс,

я захожу по горло,

небо держу руками.

Мама, за что так больно?

Знаю, не обещали,

знаю, никто не должен,

все мы приходим в гости

— крылья оставь в прихожей,

там для того и гвозди,

слово достать из пачки,

дымом в лицо — прохожий?

Все мы проходим, мама,

время вцепилось в вожжи.

Слово, что слаще чая,

в венах покрепче водки,

вот я стою по пояс,

вот я стою по горло,

детство желанней рая.

Мимо бегущий поезд,

рельсы и шпалы, шпалы,

линии, параллели,

только лица не вспомнить.

Вбиты в ладони гвозди,

белое стало красным,

кто же он был — прохожий?

И почему он спас нас?

И завещал не помнить,

зла завещал не помнить,

так ведь не помню, мама!

Мимо бегущий поезд,

их увозил, крылатых,

вслед им смотрело небо,

сладкое словно вата,

мне оставалось море,

соль добывать и слякоть,

вот и стою по горло,

не разучившись плакать,

волны молчат в ответ мне

и полируют гальку.

Что надо вспомнить, мама,

чтоб научиться плавать?

Чтоб научиться помнить

о том, что давно умеешь.

Сундук 2014

У этой девочки такие глаза

У этой девочки такие глаза,

Такие глаза, что ты пьян.

Этот взгляд — вино и коньяк,

И бросает слова наугад,

Тот, в чьих ладонях её душа,

Горло кутает в бежевый шарф.

За словами его не гроша,

Но по кодексу сердца свят,

Тот, в чьих ладонях её душа,

Тот, кто во тьме ей зажёг маяк.

А у этой девочки такие глаза…

Сорваться, забыться… До дна

Ты падаешь в это коньяк,

Но шепчешь себе: «Нельзя»,

Это просто случайный взгляд.

Тот, в чьих ладонях её душа,

Бросает их наугад.

Она подливает себе вино

И крепчает в тебе коньяк…

Сундук 2014

О тех, кого забыл

Случается. Так развернувшись на 360-

лицом стоял, опять лицом стоять,

к окну, к портретам новостроек,

и равнодушно, изнутри просторно,

ни чувствовать, ни думать, не желать.

И только дождь не соизволил выйти

— сухая ветреность, чешуйчатых покрытий,

мне даже мысленно теперь не возжелать,

делить с тобой,

а персонаж, что сказочно живёт на крыше,

весь в копоти и с позвоночной грыжей,

не верит и устал писать.

Письмо лежит, ему ни дождь, ни ветер,

не в силах помешать лежать.

А я кручусь на 360,

на угол зрения сменивший платья,

и думаю, что все слова истратил,

когда учился о тебе молчать.

Зачем я здесь? Доказываю воздух?

Несу дары, оплачиваю взносы,

за право улыбаться и дышать,

не чувствуя в груди дробленой кости,

так жестяным ведром вычерпывая сон,

тянусь приписывать, что это выбор,

прозрачная, янтарная смола и ствол,

что с корнем вырван,

а за окном пейзаж,

а за окном портрет из новостроек,

и сигаретный дым, и целая толпа

туманных разговоров,

внутри шумит простор и обнимает море,

а я стою лицом, к окну, к тому, кто волен,

закрыв на мною дверь, не вспомнить,

и думаю о тех, кого забыл.

Сундук 2015

Если уходишь — не оглядывайся назад

Если уходишь — не оглядывайся назад,

Нежность и жалость, как день, уноси с собой,

Мне оставляя радость, что завтра выпадет снег

И звёздный полог, будет во тьме как храм.

Если уходишь — иди; тепло ли твоим рукам?

Я не отрину холод, в дар принимая ночь,

Дождь вспоминает Моцарта, видит сон,

И размывая камень, не помнит зла.

Если уходишь — иди, я ничего не жгу.

Инеем покрывается слово, белеет мост,

Тонкой, ажурной вязью, там, где текла вода.

Если останешься — я ничего не жду.

Слышишь, молчит река?

Мне остаётся — в окнах горящий свет,

Белый, летящий снег,

И память, как сон крепка.

Сундук 2016

Вспыхнула спичка

Вспыхнула спичка.

В розовой дымке тает солнце, на снежном графите гор.

Два состояния в извечный впадают спор: плачет, поёт ли скрипка.

Где–то там, в глубине,

ангиновым горлом дышит ущелье. Зной.

Просит прощения смычок, припадая к струне.

Закат в своей простоте: ни стар, ни нов.

Сангина как кровь, на камне и на холсте.

Сколько страсти в этом бокале,

Сколько страсти по тишине…

Я сухая, сухая, выжженная земля

Я сухая, сухая, выжженная земля.

Над обрывом небо играет в мяч.

Над обрывом — дальше идти нельзя,

Стоит девочка, глухая стоит, хоть плачь.

Я сухая, сухая, выжженная земля,

Только пыль коснётся твоих подошв,

Только пыль останется от меня.

Небо над бездной, небо играет в мяч.

Его не касается ничего.

Сундук 2016

Разреши, я тебе нарисую свой страх

Балерина танцует и пачка бела, так похоже на первый, растерянный снег.

В сигаретах ни правды, ни лжи, только вверх поднимается дым.

Мне никак не спастись, это страх, а пока я боюсь, ты рисуй. Подбирай карандаш.

Если думать, зачем мы все здесь, то на цвет не останется сил.

Цвет по осени желтой листвы, каждый шаг, как в костер

и трещит по краям чернота от угля. Да, ноябрь дождлив.

Просто лечь и лежать, и не важно, что ночь или день, и в какой год недели проснусь.

Пока льется вода, ты рисуй, птиц рисуй, пусть они улетят. Будем ждать.

Пока мир, обнажаясь, готовится в снег, балерина танцует и пачка бела.

Разреши, я тебе нарисую свой страх.

В сигаретах ни правды, ни лжи, только вверх поднимается дым

и лежит на краю белый лист.

Такой белый, что хоть поджигай. И останется только бояться и ждать.

Разреши, я тебе нарисую свой страх.

Он настойчив, как стрелки часов на стене.

Если по горло заполнен пустыней

Если по горло заполнен пустыней,

просто пойми, сможешь — прости мне.

Там, где травы, как камни, застыли,

просто оставь на земле мое имя.

Вдоль борозды, изменяющей волос,

пусть прорастет тишина, а не голос.

Память отбрось, станет частью колодца,

замкнутый круг, что тебя не коснется.

Там, где по горло заполнен пустыней,

я сохраню без тебя твое имя.

И узких губ упали уголки

И узких губ упали уголки,

и веки, дрогнув, опустили занавес.

Ты снова снилась мне,

пришла, как снег зимой, и оттого не удивилась я,

и пульс не затаил дыхания.

К излому кисти от виска

усталость протекла,

легла морщинами,

вдоль горизонта горная,

нахмурилась гряда,

но что–то там, внутри, неистово,

стучало и валяло дурака,

рвалось с цепи и вырывалось с корнем,

метался луч от маяка,

из всех щелей просачивалось море,

смывая дни, как серу с коробка.

Стояли мы, друг другу незнакомые,

и таяли, и таяли века,

и мимо шли полки,

и голубей сменяли вороны,

ворон считали дураки.

Ты снова снилась мне,

пришла, как дождь весной

и оттого не удивилась я,

что было не разжать руки,

и в слабости проснулась мокрая,

и плакала, как плачут старики,

о том, что не случилось…

Такая глубокая, девочка, такая далёкая

Такая глубокая, девочка, такая глубокая,

такая далёкая, как не от мира сего,

что-то от Блока есть в тебе, что-то,

рождающее слово из ничего.

Надмирное, робкое, касаясь нечаянно,

оно оставляет себя на песке.

Читаю, вдыхаю и странно неловко мне,

что близко стою, что близкое мне,

такое далёкое, такое глубокое,

рождает молчание, подобно стене.

И слышу шаги, в обрамлении осени,

и слышу скрипящее колесо,

и голос серебряный, и волны у пристани,

и что-то ещё неподвластное мне.

Такая далёкая, девочка, такая далёкая,

такая глубокая, как не от мира сего,

что-то от слова есть в тебе, что-то,

звонкое есть в твоей тишине.

Сундук 2017

Запомнить мир

Запомнить мир, поверхностным и жарким,

да будет кровь идти,

да будет течь вода

и испаряясь, обретая форму,

нас обрекать на рамки,

нас облекать в слова.

Запомнить мир, застывшим иждивенцем,

с протянутой рукой,

с мольбами в рукавах,

где дождь едва-едва, скрывает худобу

и катятся моря с прозрачного лица

до черной пустоты

асфальтовых рубах.

Запомнить мир, запомнить тишину,

она всегда честна,

она всегда бездомна,

она кормила нищих гордынею и сном,

где, сигаретным дымом расчерченные судьбы,

сплетались будто змеи,

сходились под углом.

Запомнить мир летящий с высоты,

заполнив от руки, распахнутые клетки,

и настежь обрести,

и насквозь, до надежды,

промокнуть в тех дождях, которые идут.

Идущие на жизнь,

идущие на смерть

не ждут.

Сундук 2018

Я совсем не в себе, но пытаюсь сказать

Я совсем не в себе, но пытаюсь сказать,

видишь, жесты сбиваются в ритм,

поперёк, а не вдоль спят киты и молчит океан.

Не люблю календарь — очередность, порядок — невроз.

Расставляем по пять, нет, по три,

а в неделю вмещается семь,

я пытаюсь сказать, но сбиваюсь на счёт.

Просыпаюсь, лежу, но не чувствую, нет.

Научилась слова разбивать по слогам,

так их проще бросать, если тонешь,

то за борт летит все подряд.

Я пытаюсь сказать, но гортань будто воск,

а внутри горячо, и киты не поют,

и молчит океан, а снаружи фасад,

слышишь, гвозди скрипят,

свежей краски следы,

сигарета дымит на ветру,

я пытаюсь сказать:

это пытка сказать — не люблю.

Сундук 2019

Вокзалы все похожи и дома

Вокзалы все похожи и дома,

так странно города во мне похожи,

похоже всё, что было там, тогда,

до тонкостей услужливая память.

Похоже всё: сегодня и вчера,

и эти гроздья гнезд,

как будто прошлым летом,

и даже я похожа на себя,

я в этом ноябре, пред этим ветром.

Тень поезда, шумит вокзал,

стоит ноябрь на краю перрона.

Не тает первый снег,

похожий или нет,

на прошлогодний.

Осталось сделать шаг, похожий или нет,

ни отмотать, ни вырезать, не вставить.

Как хищник чует след,

до тонкостей услужливая память.

Сундук 2020

И наступает дождь

И наступает дождь,

на пятки, на траву,

земная ось косится,

сгоняя тишину

с отвесных крыш,

как стаю голубей.

Вчера до тошноты

тянуло ввысь, влюбиться,

сегодня ты бежишь,

не разбирая лиц

и небо низко,

и мысль буксует

в канаве меж бровей.

И наступает ночь,

и в кружке кипятка

немая речь кружится,

и ветер за собой

все тянет облака.

Там, за окном,

игривый и беспечный,

он ноты разбросал,

валяя дурака.

И наступает сон.

Под дробь минует вечность.

А знаешь, я влюблен,

и в этот дождь,

и в мерность,

и даже в эту ночь,

где чай и тишина.

Сундук 2020

Придумала тебя, забыла про часы

Придумала тебя, забыла про часы,

отброшенная речь крестом на полосе,

отброшенные все, стоят часы в миноре,

а я бросаюсь в море, придумывать тебя.

И сочиняю скулы и скалы, обрыв и глубину,

и еле выплыв, на берегу дышу,

и соль мне разъедает губы.

Я сочиняю бровь,

надломанную линию рисуя на песке,

и места не находя себе,

всё вслушиваюсь в крики чаек.

Зовут? Скучают?

Речная, пресная,

в гортань стекает тень,

я сочиняю, который день,

сочащийся изгиб запястья,

так обтекаемо напоминает счастье

— придумывать тебя,

как вглядываться в солнце,

и слепнуть, но смотреть.

Под вечер день, подвыпивший и красный,

забудет на песке следы босых ступней,

ровней дышу, ровней,

как искры снег в окно…

Придумала тебя, как сад среди камней,

поднятых якорей, вода не сохранила и следа,

но сказку, пусть ветер шепчет парусам,

на языке, что до тебя был мёртвым.

Корабельная колыбельная

Птицы-рыбы, птицы-рыбы, лучик в кругленьком окошке,

пойте-пойте моей крошке о далеком, о далеком.

Где за серыми морями синий кит черпает ложкой,

звезды он черпает ложкой, он рассказывает сказки,

чаек кормит чудесами.

Птицы-рыбы, птицы-рыбы, сберегите мою крошку,

пусть летает ночью с вами, пока я иду сквозь бурю,

пока я борюсь с ветрами, сберегите её детство,

птицы-рыбы, птицы-рыбы…

Черно-белых полос жизни, корабельных колыбельных

мне на смерти все хватило,

только детства, только детства мне нисколько не хватило.

Птицы-рыбы, птицы-рыбы, бесконечными морями на границе всех вселенных

и ветрами, нашепчите, нашепчите.

Там, где мне идти с ветрами, там, где мне летать и падать,

из последних сил сражаться, пусть в последний миг, как счастье, детство вспомню с чудесами.

А если я к тебе в сомнениях

А если я к тебе в сомнениях,

а если я к тебе во сне?

Во тьме без имени и времени,

и в тишине?

Ни равновесия, ни твердости,

границ размытых, белый шум,

и что-то там, внутри, расходится,

где не по венам, там по швам.

За чувство словом не взимается,

не оббивается порог,

и золото всё в горле мается

и маета идёт в залог,

того, что боль отступит полностью

и обмелеет океан.

А значит я к тебе вся без вести?

А значит я к тебе со дна?

Душа без имени и отчества.

Нужна?

Представь себе — жизнь лист бумаги

Представь себе — жизнь лист бумаги

сложенный вчетверо, запечатанный в конверт.

На почте аврал.

Между ящиком и стеной темно.

Что теперь я — затерявшееся письмо.

Если дойдёт, читай: самый красивый — синий.

Цвет неба, воды, тепла.

Кругов девять — иди, я не смогла.

То за радугой, то по крышам,

не помня снов и стекла с утра,

как дышат в затылок, невысказанные слова.

Вовремя — это ночь.

Горизонт в плену мелованной глубины.

Родиться заново не хватит чернил,

вскакивать и писать, потому что — ты.

Пробелы заполнит огонь.

Я — строчка, выточенная под твою ладонь,

там, где жизнь — лист бумаги между ящиком и стеной.

Вызревают из тишины на солнце пятна.

Можешь прочесть и вернуть обратно,

но не поворачивайся спиной.

Сундук 2017

Так ярко искры освещают млечность

Так ярко искры освещают млечность.

Протоптана тропа, беснуется февраль.

На снег упасть, от радости, как в детстве, но не отдать тепла.

Такая странная повинность — сердце, шагать, шагать, шагать.

И мир внутри, не находящий места,

и мир внутри, открывший свой февраль.

Засыпанная снегом нежность, как острый, тонкий край.

Так ярко искры освещают вечность, что не закрыть глаза.

Такая странная повинность — сердце, что есть — отдай.

Мы просто кораблик бумажный

Неважно, неважно, неважно,

мы просто кораблик бумажный

Небесного капитана.

Кем и когда он был сложен

неважно, неважно, неважно,

воздушная твердь океана

бывает неосторожна.

Ровные линии сгиба

все тоньше и тоньше, и тоньше.

Хрупкая белая форма не помнит,

что просто, что сложно,

не думает, что растает,

если есть край, что за краем

неважно, неважно, неважно.

Мир просто кораблик бумажный

Небесного капитана.

Не забыть рассказать о счастье

«Здравствуй, мама!»

(… Не забыть рассказать о счастье)

Сегодня — март, за окном метель.

Новостройки растут, самолеты летают часто.

Я ищу слова, рассказать о счастье,

но упорно скатываюсь в печаль.

Мир не резкий, размытый, детский,

сколько лет прошло, а все так же — сон.

Где-то там осталась тетрадь и почерк,

я искала сходство — наклон, нажим.

Ты писала письма бессонной ночью?

Когда мысль уходит водой в песок.

И уже никак не начать сначала,

там, где ты сжимала мою ладонь.

Мне сегодня больно, но боль пустое,

переменный март, а за ним апрель.

Сколько бы я не меняла место,

а вопрос по-прежнему лишь один,

А вопрос единственный — о любви.

Все о том, как растут печали:

«Здравствуй, мама! Мне этим летом,

очень странные тридцать три.

Я люблю зеленый, хожу по зебре,

будто только учусь ходить…»

Все о том, что мы не прощаем,

что мы не прощаем, под тридцать три.

А снег все шёл и шёл

А снег все шёл и шёл, под безучастным небом,

метался лютым зверем от двери к двери,

от мутного рассвета до темноты.

От ветра фонарный столб качался,

и жёлтый свет, как бабочка бросался

на пелену. Мы далеко - в плену,

кто дел, кто слов размытых,

вопросов и ответов. Кто? Кому?

А снег все шёл и шёл,

и чёрное по белому стекало вдоль,

и дни вдруг превращались в цифры,

и липли, будто мухи на календарь.

Там лица, имена, когда и с кем прощался,

но шар скрипел, вращался.

Сквозь суету, я различаю счастье -

узор на льду, как белый плед укутывает тьму,

как мир перестаёт казаться.

Возможно все, возможно я причастен

и потому пройду.

А снег все шёл и шёл, но больше не касался,

и даже ветер сдался и канул в тишину.

Прости, я так много себе придумал

Прости, я так много себе придумал,

пока падал в кроличью нору,

успел прожить жизнь за двоих,

разлюбить и выжить,

долго терпел за спиной конвой,

эти двое спорили обо мне, как дети,

— мой, говорю, нет, мой!

Я сбежал на огромном парусном судне,

что скрипел кормой и ронял бока,

белых бабочек пенных ловил руками,

отпускал в надменные облака.

Море горбилось сытой ложкой,

соль проела насквозь, до дыр,

я ступил на берег босой и взрослый,

убежденный, что умер, значит более не умру,

значит, можно идти в пустыню,

под палящим солнцем искать уют.

Прости, я так много себе придумал,

пока падал в кроличью нору,

здесь, в песках, это стало ясно как божий день.

Слова - мираж, ночь - подстрочник,

скомкана, вытоптана поутру.

Я вернусь, может завтра, а может быть никогда.

Я иду куда-то, значит, видимо никуда.

На часах всегда за секунду до,

еще сердце на карту не нанесли,

я иду и думаю, что домой,

значит, видимо от тебя,

значит, тихое - "ни к кому".

А вокруг ни времени, ни страны,

только тени ложатся, поёт ковыль

и у слов не хочется брать взаймы.

Эта странная оттепель, сизый дым

Эта странная оттепель, сизый дым,

по следам невидимым, не моим

я ступаю робко и наугад,

не ломаю веток, не жгу костра,

и белее белого молока мотылёк летит,

острый край луны рассекает тьму;

я держусь за неё, за её струну,

заплетаю слова, расплетая сны,

мы честны друг с другом, всегда честны.

Эта странная оттепель, сизый дым,

по следам невидимым, не моим,

тень крадётся, идёт война,

но река течёт себе, как текла,

солнце крутит веретено,

суть и смысл ушли на дно,

нити в кронах, нити страха и нити лжи,

паутина цепкой, чужой души.

Вы честны с собой? Мы черствы.

Промолчала совесть, но сдали сны.

Эта странная оттепель, сизый дым,

по следам невидимым, не моим,

потому что вечное — не смогла,

и опять глуха, и опять нема,

и стоит вода во мне, как стена,

приливает тьма к ледяным рукам,

кровь, разбитая по слогам,

мне забыть никогда не даст,

как я в воду бросалась, хотела плыть

— по колено войдёшь, уж по горло сыт.

Не найти моста.

Эта странная оттепель, сизый дым,

замело, белые все следы,

этих льдов среди, ты стоишь одна,

но честнее некуда, только лгать

и черстветь, и веками прикрывать,

с придыханием вытоптать тишину,

да и вымолить ту струну зазвучать,

просто, чтобы жить, чтобы ждать,

как-то вытерпеть пустоту.

Полая внутри, на ветру звенит

жизнь, и она одна, и она болит,

чьё-то слово вновь обещает сны,

и опять идти наугад…

И пусть от слов давно ничего не осталось

И пусть от слов давно ничего не осталось,

расскажи, как насквозь пробивать даже камень.

Расскажи о корнях, как о сути живых.

Все, что есть изначально,

есть движение вниз.

Нарисуй мне круги,

будто это весна и дымятся цветущие вишни.

Обними меня, слышишь, будто все ещё мы.

И не знаю к чему и о чем, я стою на коленях,

но здесь нечем дышать,

изначальное все, глубоко-глубоко,

и его не измерить.

Научи меня плакать.

Вместо бога, я верую в свойства воды.

Он говорил, что мир сошёл с ума

Он говорил, что мир сошёл с ума,

обрел не божий вид и потому пришёл огонь,

и встала на дыбы вода, и лёд сошел с лица земли.

Он плакал, он просил, колени износил в труху.

Он жаждал искупить грехи, но небо не прощало вслух.

И мир стекал к границам сна, его безумие и страх.

Вскрывали стоны тишину, и боль искала дна.

Он шёл один во всех мирах, он был и не был потому,

что мир сошел с ума.

Он был и не был потому, шел сон во всех мирах.

Я не верил в того, кто мог плакать на склоне горы

Я не верил в того, кто мог плакать на склоне горы,

но шёл дождь и земля сохраняла следы,

и корням сквозь неё в добрый путь.

Так шёл дождь, а за ним тишина.

Примирить бы себя с миллионами лет,

но по коже озноб, а снаружи вода,

и тебе сквозь неё только вглубь.

И он тоже не верит в тебя.

Он лишь плачет на склоне горы,

идёт дождь и земля сохраняет следы,

как и стрелки, мы вписаны в круг.

Прощайте, мой друг, прощайте!

Прощайте! Корабль не вышел в море, но море не волновалось.

Над паутиной трещин фонарь горбатый,

во фляге плещется водка, сторож сегодня пьяный,

в собаку кидают камни, чьи-то любимые дети.

Я цепи порвал, прощайте, я сам себе не поверил.

Поезд стоит на перроне, толпы людей и ветер

воет, срывая шляпы, мне ничего не стоит,

не тронуться больше с места.

Прощайте, мой друг, прощайте,

мне кажется мы в расчёте,

пусть он и не сводится к цифрам,

как зло не сводится к детям,

тем, что бросают камни.

Собака не вспомнит лица,

ну, были прямоходящи,

нос спрячет в дрожащие лапы.

Простите меня, прощайте,

я выбросил щит и знамя,

дороги сплелись как змеи,

сторож по-прежнему пьяный,

собака нашла лазейку и выбежала на волю,

сны безмятежны, снятся, в тёплых постелях детям.

Корабль ушёл на север, поезд стремится к морю.

Прощайте, всегда прощайте.

Ветер гремит ключами от сердца, в котором осень.

Год жаркого лета, солёного пота

Год жаркого лета, солёного пота,

солёного моря, текущего в венах,

палаток и кофе.

Рассвета в тумане и мыслей о вере.

Дыхание жизни разбито на волны.

Приливы, отливы. Мы будто бы воры,

крадёмся на ощупь, снимаем одежды.

Год жаркого лета и соли как снега.

В карманах надежда, насущная мелочь,

и город, как горы, проступит из смога,

и солнца до боли.

Мы сможем. Как в детстве.

Год жаркого лета, соленого пота,

солёного ветра, ведущего к морю,

горячий, как берег,

где небо ложится на белые плечи.

И память летит со скоростью света.

Когда мы горим, обнажается вечность,

и жизнь повторяется снова и снова.

Все, что осталось, останется за рекой

Все, что осталось, останется за рекой,

Той, что бежит меж камней и скал,

И ей неведом ни сон, ни страх.

Все это слезы прошедших зим,

Весь этот опыт никак не вернуть назад.

Камень на камень сложу, обойду кругом,

Все, что осталось кто-то найдёт потом.

Может он будет полон, а может пуст,

Может проедет мимо, отбросив тень.

Будет нас помнить здесь только куст.

Время же есть лишь то, что теперь,

То, что сейчас, из которого и пишу тебе.

Как и вода, я бегу с ледяных вершин,

Отступаю от края, ищу тропу,

Все, что мне нужно, вдруг нахожу в себе,

Хотя раньше мне виделся лишь предел.

Много шагов, много мостов и рек,

Там, где слова вышли из берегов,

Я переполнена тишиной.

Там, где мир вдруг решает сойти с тропы,

Там, где река срывается в пустоту,

Я держусь корнями крепче любой сосны,

А под ногами упорно растёт трава,

Жизнь где угодно возьмет своё.

Если жить — это помнить, что ты вода,

То я верю, мы станем едины когда-нибудь,

А пока, что осталось, останется навсегда,

Я осмеливаюсь не забыть.

Мне нельзя уставать

Мне нельзя уставать,

я тебе обещал самоцветы найти

у подножия гор,

так извилист мой путь,

мне лететь и лететь,

крылья, крылья горят.

Мне нельзя уставать,

мне нельзя забывать тропы узкие, перекрестки дорог,

мне нельзя не вернуться назад,

я тебе обещал.

Волн раскатистый гул,

тишина, тишина,

а за краем растут паруса

и костры освещают мне путь,

мне нельзя вспоминать,

что не ждут, что не ждут.

Мне лететь и лететь,

я тебе обещал,

что случилось во тьме,

не коснется небес,

крылья, крылья горят.

Мне нельзя уставать,

нет, не трогать земли,

лишь ветра и ветра в пелене облаков,

у подножия гор притаились слова в самоцветной пыли,

я найду, пусть они тяжелы.

Я себя потерял,

я тебя потерял,

мне нельзя не прощать.

У подножия гор самоцветы горят,

причиняя мне боль.

Мой друг уехал на север

Мой друг уехал на север,

на самый край мира,

искать утешение.

В холодном рассвете,

в рассеянном свете,

в тропе под ногами.

Мой друг уехал на север,

на самый край мира,

на ветер пустить тревоги, печали,

идти по дороге с мечтой за плечами,

найти в себе силы прощаться.

Мой друг уехал на север,

на самый край мира,

он точка на карте,

он хочет быть камнем,

он хочет быть ливнем,

в исходном найтись,

обрести в изначальном.

И пусть его путь вернётся в начало,

туда, где он есть и это так много,

пусть кажется мало.

Пока что исчезают только вещи

Пока что исчезают только вещи,

за пеленой тумана тают фразы,

какие-то нелепые моменты,

исчезло б стыдное все разом,

но нет, пока что исчезают только вещи.

Прочитанные книги и сюжеты, ночные посиделки,

какая, где, о чем была квартира?

Толпились тени у окна, курили.

Неслись помимо нас все часовые стрелки.

Забыть бы некоторые лица сразу,

но нет, пока что исчезают только вещи.

И стоит отвернуться на минуту,

как пропадают теплые постели,

и руки, что укроют одеялом

и, драный мишка.

И вот уже с петель срывают двери.

И шаг назад, но нет, ни зги не видно.

Кто эти тени, о чем они смеялись?

Пока что пропадают только реки,

в которые не входят дважды — слишком мелко.

И те, кого ты по утру не вспомнил,

проснулся и даже не заметил, как тихо стало.

Беззвучно остывает память циферблата

и кто-то молча собирает вещи,

а ветер бьётся в окна от досады,

он помнит тех о ком и не заплакать.

Так много песен о боли

Так много песен о боли,

Так много книг об одиночестве.

Расскажи какими мы были,

когда мир ещё был нашим домом.

Пока ладья не пересекла реку.

Слова пригодятся набить карманы.

Волны мерно накатывают на песок.

Надо отпустить верёвку, которая обжигает руки,

Харон знает о ком молчат сирены на том берегу.

Все, кто идут на дно, высечены из камня

Расскажи какими мы были,

когда мир ещё был

нашим домом

Кто-то когда-то уже спел,

то, что я пытаюсь сказать тебе.

Нет ничего нового кроме любви,

Ничего, кроме кромешной пустоты одиночества.

Я иду по чужим следам,

волны смеются над моими слезами.

Расскажи какими мы были

когда мир ещё был

нашим домом

Поле пологом, поле мороком

Поле пологом, поле мороком,

Все под гнёт, ляжет да уснёт.

Спи, бессмертный мой, обрастай землей,

пусть обнимет холм, пусть придет вода,

за полночь порог встанет вместо сна.

Время пологом, время мороком,

всё под лёд, встанет да пройдет.

В путь, бессмертный мой, облетай листвой,

обретай с лихвой, засветло костры позовут с собой.

Черным пологом, черным мороком,

выбрался из пут, веришь — все умрут.

Верь, бессмертный мой,

слушай скорбный вой,

тех, кто по следам, затемно пойдет.

Там, где нет пути, землю прорубить,

все твои следы в поле выкосить,

и водой залечь по тяжёлый гнёт,

под тяжёлый год.

Там, где снятся сны,

там, где только стыть,

там, где не взойти, потому что соль,

потому что спят и не разбудить.

01.08.2025

Фотокарточка

И останется фотокарточка: рыжая девочка в синем свитере, мальчик, солнце и смелая рожица, а по краям наступает мгла. Взять бы с поличным, но засвечены памяти плёнки и имена. Мальчик погибнет в глупой аварии, девочка будет помнить прицел, летом бездомным стреляли по вечности, меж тополей пробегала тень.

Рыжая девушка в синем свитере цать лет спустя выбирает бег, мальчик проявится, как и задумано, тенью на солнечной стороне. Ей за двоих никогда не вытянуть, ей за двоих никогда и не… Чёрная оторопь, дымная улица, кто-то сказал, что пройдёт к весне.

Вот она, юность твоя прекрасная, будто краска с души сошла, вот он, лихой белобрысый мальчик в хаки и с каской — почти строка, мальчик без имени, голос ломается, режется тень и чадит смола. Стерпится, слюбится… Где же ты, вечность? О чём сожгла?

Что тут скажешь — чужая сказка,

чужая заморская сторона, рыжие девочки, мальчики без вести, в душном «Сапсане» бегут от зла. К морю от юности, что устала, в лето от старости, что без сна, башня молча стоит вокзалом, красный, жёлтый, зелёный… Тьма.

01.06.26