Эмпатико

Пролог

Неиствует буран над южным горным склоном,

Во мрак беззвёздной ночи снежинки унося.

Вторые сутки сплошь, застигнуты циклоном,

Снуют в потёмках волки, ненастье понося.

Простёрлась вдаль тайга на сотни километров;

Теснённый белым пленом, стоит угрюмо лес.

Согнувшись до земли, под гнётом злого ветра,

Бредёт охотник старый с ружьём наперевес.

Два дня назад он шёл за раненным маралом.

Как следопыт бывалый, настигнул свою цель.

Но бросил свой трофей за первым перевалом

И курс держал без ноши протагонист досель.

Оставив тяжкий груз восьмипудовой туши,

Теперь одни лишь сани он принял на буксир;

Неспешно тянет вдаль по снегу волокуши,

Исследует окрестность, чтоб взять ориентир.

Полозьев слышен скрип, сугробы по колено:

В метель непроходима безмолвная тайга.

Густеет в жилах кровь, как после криогена,

А путь совсем не близкий ко свету очага.

Деревья ветер гнёт, но стержень не сломает –

Бестрепетный характер в душе у старика.

Сломаться и пропасть настрой не позволяет,

Сжимается лишь твёрже в кулак его рука.

А где-то там, вдали, за белой кромкой леса,

На берегу озёрном, среди степенных гор,

Пристанище лежит кочевников – телесов,

Где ход текущей жизни размерен и нескор.

Нетронутый родник природы первозданной:

Полоской растянулось до горизонта вдоль;

Заснеженная гладь метелью беспрестанной.

То озеро зовётся у местных – Алтын-Кёль.

Лежит среди хребтов, как будто в колыбели,

Окружено покровом скалистых берегов;

Как стражи здесь растут разлапистые ели,

Неся исправно вахту от натиска врагов.

Посёлок крепко спит в берестяных лачугах.

И смолкла шебутная под вечер ребятня.

А шкурки, что «на ять» сидели на зверюгах,

Прекрасно греют пятки у жаркого огня.

Той ночью лишь в одном аиле всё судачат:

Там матери перечит строптивый оголец;

Малышка, пять годков, под одеялом плачет:

С охоты в срок вернуться ей обещал отец.

В то время как сынку чинила мать разносы,

Сестра подсела к брату и била кулачком:

Отправиться решил мальчонка сопленосый

На поиски кормильца наутро бодрячком.

Печаль «оленьих» глаз мальчишку убедила, –

На руки взял сестрёнку и трепетно обнял.

Убрал с пунцовых щек слезинки крокодила,

«Сидеть на месте ровно» – он ей пообещал.

Ни слёзные мольбы, ни нотки грубой брани, –

Лишь детские ладошки сломили бунтаря.

Как груз с души упал у бдительной мамани:

Ведь дури у подростка хватает почём зря.

Расстроен и смущён седого старца отпрыск ,

Готовился с рассветом седлать он лошадей.

Но горестный исход сулил ему тот поиск –

Чем матери родимой он сделал бы больней.

Добычей стал старик стихии непреклонной,

Карге костлявой в сети невольно угодил,

А может быть, приют нашел себе укромный

И с благодатью духов он ждет прилива сил?

Скребётся по душе когтями неизвестность,

Но теплится надежда, как в саже уголёк.

Минуты и часы проваливаются в вечность,

Всё ближе приближая неотвратимый рок.

Безмолвие царит, скользят по стенам тени.

Сидит, приникнув, дочка у маминых ланит.

Чеканит старший сын походку на измене,

А средний беспокойно печаль в себе таит.

Сейчас им невдомёк, но что-то происходит.

Рассеялись все тучи, проглянул диск луны.

И звонкий лай собак на весь аул нисходит –

Повыскочили люди, забыв надеть штаны!

Копытом роя снег, с тревогой ропщут кони,

Как от незримой силы хотят пуститься в бег.

Испытанный судьбой в тяжёлом марафоне,

На ки́пенном пригорке чернеет человек...

Глава 1. Золотое озеро

Пестрит калейдоскоп несвязных сновидений;

Расходится по венам расплавленная сталь;

Дурман целебных трав и лёд прикосновений;

Улыбки домочадцев сквозь вязкую печаль.

Четвёртый кряду день не сходит лихорадка.

Сражается с недугом бедовый пилигрим.

Зелейникам его пришлось совсем несладко –

Пригляд в четыре глаза ему необходим.

На долю их пришлось большое испытанье,

Но рядышком сидели родные на скамье.

Чуть хриплые глотки надрывного дыханья

Бестяготно взывали к участливой семье.

Поддержка и покой больного окружают,

Стихии вероломной сошёл мертвенный след.

На присной стороне и стены помогают –

Хранит от всех ненастий счастливый амулет.

Отпоен был с душой ромашкой, девясилом

И на́ ноги поднялся болезный старичок.

С пристрастием того таможня допросила –

А уж она, на редкость, остра на язычок:

«Как мог ты, изувер, мучитель малахольный,

В преддверии бурана на промысел идти?!

Скитаешься в лесах, как ветер своевольный, –

Мне в чаяньях бессонных покоя не найти!

И старший спиногрыз мне вымотал все нервы,

На помощь собирался беспечный охламон.

Всю душу мне извёл, растратил все резервы, –

Хоть закрывай поганца с баранами в загон!

Тебе ж всё подавай под сенью кедров земли,

Куда б и ворон в жизни костей не заносил.

На старости хоть лет моленьям моим внемли –

Растить троих детишек одной не хватит сил».

Присела Армангуль, прильнув к нему устало,

По лысенькой макушке погладила рукой,

И больше муженька бранить она не стала,

Заплакала тихонько: «Ведь главное – живой!»

Страдает каждый раз сердечко домовницы,

Когда её дражайший отправится в поход.

Но если отобрать небесный свод у птицы,

То будет всех несчастней та птица-пешеход.

Так и скиталец наш – дитя хмельное леса,

Что воздухом тягучим, как «Sherry», одержим.

Из чащи за портки не вытащишь балбеса –

В своём упрямстве рьяном старик непобедим.

Так в чём же для него голубушка повинна,

Раз нервы благоверной супруг не бережёт?

Ведь есть ещё одна, не меньшая, причина,

Что путника всестрастно на выселки несёт:

Все знали, что настал период крутоломный –

В лесах ближайших дичи упал ассортимент.

Встал выбор: иль вести хозяйство экономно,

Иль девственные земли осваивать в момент.

Все дальше разошлись охотничьи тропинки –

Ведь промышлять охотой – хороший вариант.

Кто «кучеряво» жил – мог завести скотинки,

Потом наладить бартер на прочий провиант.

Но это полбеды; вот дальше б жить без бяки

На землях благодатных, но сколько не довлей...

Нахрапом принеслись джунгарские баскаки,

Ясаком всех покрыли в полсотни соболей.

И каждый год с весной приходят лихоимцы,

Обкрадывают нагло бесхитростный народ,

И есть у них в тылу отдельные «любимцы»,

Кто кляузников бремя бесславное несёт…

Изводит бедолаг стяжательство пушниной:

Один с тропы собьется и сгинет втихаря,

Другой засядет в топь, а третий, буратино –

При встрече с косолапым врезает дубаря.

Но дедушка Раиль в лесничестве бывалый –

При встрече он медведя руками разорвёт,

И первенец его, хоть малость запоздалый,

В смекалке и отваге пример с него берёт.

Пятнадцати годков лишь от роду парнишка,

Но духом он и телом силён, как аксакал.

С пелёнок сорванец, набив себе все шишки,

Как опытный наездник на жеребце скакал.

Средь лучников нигде Айдару нету равных –

Прицелившись, он белке в зеницу попадёт.

Одним из самых был учеников исправных,

И выход в передрягах любых юнец найдёт.

Второй из сыновей был парень трусоватый,

И по кабаньим тропам он с батей не ходил,

Рассеянный слегка, и малость полноватый,

Зато в ремёслах разных первее многих был.

В свои двенадцать лет он в кузнице трудился,

Был чутким подмастерьем, ловил всё на лету.

Работу он любил, быть мастером стремился,

Чтоб в будущем исполнить заветную мечту:

Жангир пытался стать ножовщиком умелым –

Он с детства рукоятки из кедра вырезал.

И раз уж не судьба охотником быть смелым,

Другими бы путями он людям помогал.

Малышка же была для всех родных утехой,

Не по годам смышлёна и ласкова ко всем,

Но дом не заполнял ручей звенящий смеха –

В обет четы бесчадной был голос ее нем...

Так, до преклонных лет, супружеская пара

Мальвою безнадёжно разжиться не могла.

И, к чёрту на рога, пошли к шаманке старой:

Блаженная старушка отшельницей жила.

Преподнесли дары, дитя послать просили,

Безропотно готовясь последнее отдать.

В миру ходила весть о чудотворной силе:

Могла шаманка хвори любые исцелять.

К ним вышла на порог почтенная ведунья –

В тот вечер поджидала заранее гостей.

На шапке меховой виднелась морда кунья:

Злых духов отгоняла, и мнительных людей.

Но всё же, несмотря на облик несуразный,

Глаза её струились приветливым теплом,

А цвет ее зениц причудливо был разный –

Горел графитом левый, а правый – янтарём.

Прознав про их печаль, в ответ она кивнула –

Сама, судьбе на милость, не обрела семью.

На ухо Армангуль лишь пару слов шепнула

И скромно проводила в хибарку их свою.

Оставшись на ночлег, давались гости диву:

Шаманские фитюльки внушали интерес.

Готовый мастер-класс по этно-креативу –

Как будто здесь ютился завзятый мракобес.

А следующий день был суще благолепный:

Даяния пустились на жертвенный огонь,

Окутал белый дым апартамент вертепный,

Взяла ведунья чашку в костлявую ладонь.

Кружась вокруг костра, на ней она гадала –

Готовы ли «лишенцы» к желанной суете.

Подбросила – и та вверх донышком упала,

Благоволя тем самым не тлеющей мечте.

А пламя разошлось, и искры вверх летели,

Старуха распласталась на земляном полу.

Недвижно сквозь огонь глаза её смотрели,

А плоть собой являла гранитную скалу.

Дух леса вдруг сошёл на старческие мощи,

Вселился в её тело, как в глиняный сосуд.

С марионеткой враз и управляться проще,

А с бабою упрямой ужиться – тяжкий труд.

Поведал древний дух, вещая громогласно,

Что ждет героев наших чудесная судьба:

«Родится у вас дочь, как иволга прекрасна

И будет в моём царстве послушная раба.

Рассыпятся росой жемчужной ее слёзы,

Уста ее сравнятся с багряным лепестком,

Взовьются выше звёзд чарующие грёзы,

Дыханье обратится весенним ветерком».

Супруги, между тем, ротки пораскрывали:

Не каждый день услышишь такие чудеса,

Пророческим словам рачительно внимали,

Ликуя, что светлеет в их жизни полоса.

Оракул продолжал вещать красноречиво,

Метафорами сыпя на страждущих гостей.

Он, словно книгу душ, читал неторопливо,

События предвидя последующих дней:

«И этот тяжкий крест несли вы не случайно -

Он свыше знаменован спасительной ценой.

То промысел богов, укрытый вечной тайной...

Но все ваши надежды окупятся с лихвой.

Три хрупких лепестка, три молодых побега,

Которые позволят отведать жизни вкус,

Произведёт на свет в местах родного брега

Закостеневших чресел неистовый союз.

Дарую сыновей – мальчишек двух отважных,

Опорой станут верной на склоне ваших лет.

С открытою душой и в меру бесшабашных,

Чтоб людям приносили благих деяний свет.

А младшее дитя – то дух бессмертный леса,

Что видит оба мира, ступает здесь и там.

И то, что для других – лишь скрытая завеса,

Откроется младенцу, которого вам дам.

Но девочка, пока векует в царстве бренном,

О знаниях неявных не сможет рассказать.

А значит на неё, с младых ногтей до тлена,

Сакрального молчанья наложена печать.

Ценя с ней всякий миг, вы доченьку балуйте,

Пока со мной не канет в бескрайние луга.

Веленьем высших сил вы имя ей даруйте –

"Несущая свет людям", длань духов Ламига».

И вот оракул стих – пророчество свершилось.

С тех пор минули годы, бежали день за днём.

С глазами двух стихий малышка появилась:

Один блестел графитом, другой же янтарём...

Вокруг – дыханье трав; она, будто сам ветер,

Пушинкой невесомой, летит через туман.

Здесь плещутся шмели в росе на первоцвете,

А где-то за полями звенит ручьём варган.

Там льются трели птиц и шепчутся деревья,

Струятся иглы света сквозь листьев кружева.

В тени могучих крон, где сплетены коренья,

Душа её – как вечность – свободна и жива.

Вот как далёкий гром позвал знакомый голос –

В момент к ней потянулась цветущая лоза,

Вдоль тела обвилась, как изумрудный полоз,

Малышка враз раскрыла бездонные глаза.

Трещат в костре дрова. Похлёбка закипает.

Морозный, свежий воздух ворвался со двора.

Ребячий звонкий гам всё громче нарастает:

«Ну что, проснулась, соня? Давно уже пора!»

Нарушив тишину взрывным и лёгким смехом,

В аил ввалились двое: Айдар, за ним Жангир.

На каждом – малахай, обшитый лисьим мехом,

Слегка побитый молью до перманентных дыр.

Два брата морщат нос в шутливой перепалке,

И ржут, как будто кони, сметая снег со щёк.

«Восьмеркой» намотав на край рогатой палки,

Айдар повесил снасти на костяной крючок.

С налимом торбу снял, чуть ниже наклонился,

В корзинку перебросив свой утренний улов.

«Куда опять летишь?» – к малой он обратился.

Он знал, что снится крохе, и безо всяких слов.

На брата кинув взгляд, сестрёнка улыбнулась,

Глазёнки продирая спросонья кулачком.

С настила спрыгнув вниз, изящно потянулась,

К Айдару подбежала, обняв его молчком.

Их матушка в котле все корешки сварила –

С рассвета дягиль с репой плясали в кипятке.

В корзинку заглянув, участливо спросила:

«Смотрю я, вы сегодня пришли не налегке?»

«У берега налим сам рвётся в морды, э́не!» –

Айдар расправил плечи и горделиво встал.

В сторонке ахнул дед – сковала боль колени,

Суставы он больные настойкой растирал.

«Какой улов, сынок, – уха будет добротной!

Кормильцы удалые на смену нам растут.

Умелых хватит рук для жизни беззаботной,

Обилие с достатком пускай же к нам придут».

С наваристой ухой, да с добрым настроеньем

В беседах и заботах промчался целый день.

Айдар колчан чинил, Жангир же с упоеньем

Сплести пытался ту́ес, но вышло набекрень.

А мать в кадушке впрок всю рыбу засолила –

Не пропадать же даром такому-то добру!

Малышка свой браслет из ниток завершила.

Раиль травил же байки на нарах ввечеру́.

Уже взошла луна, как будто жемчуг в чаше,

И звёзды, белой солью рассыпались во мгле,

Мерцают серебром на чёрном пологаше.

Протяжно воют волки средь сосен на скале.

Царит ночной покой и дремлют домочадцы,

Лишь старенький охотник у очага не спит.

«Хотел бы до весны ясак собрать я, братцы!» –

В огонь кору бросая, под нос себе бубнит.

«Чего сидишь, отец? – Айдар к нему подходит, –

И что тебя волнует в полночный тёмный час?

В каких глухих степях все мысли твои бродят, –

Не мог бы ты поведать печаль свою сейчас?»

«Тревожно мне, сынок, – Раиль ответил тихо, –

Весна не за горами, платить подходит срок.

Опять придёт в наш край расхлёстанное лихо,

А мы не раздобыли для них пушнину впрок».

«Оставь тоску, ата́й, добудем к сроку шкуры, –

Присел Айдар напротив, Раиля подбодрив, –

Попробуй изменить ты свой настрой понурый.

Вознаградят тех духи, кто будет терпелив.

Ты лучше расскажи про свой поход последний:

Как выбрался из вьюги и как нашёл тропу?»

«Я помню, что прошёл свой перевал передний,

Как вдруг услышал криком зовущую скопу.

Подумал вскользь: "Айда, мозгами пораскину",

Поняв, что это морок, продолжил снова путь.

Спустился дальше вниз и перешёл в долину –

Остолбенел внезапно, не в силах продохнуть.

Мне боль сковала грудь, не слушаются ноги,

Как будто бы примёрзли к землице сапоги.

И сплошь белым-бело, не разглядеть дороги, –

Взмолился я смиренно: "Таг-Э́зи, помоги!"

Мой разум помутнел – в сугроб я повалился.

Сквозь пелену светились звериные глаза.

В беспамятстве я был. Глядь, дома очутился!

Такие приключились той ночью чудеса!»

«Ну байки же, отец, что встретил ты алмыса!

Неужто так и было? Выкладывай, старик!

Быть может, вечерком ты пригубил кумыса?

Видать, не зная меры, залил за воротник».

С тоской сказал отец: «Ты мне договоришься!

Есть у собратьев наших неписанный закон:

С утра хлебни кумыс – стрелою устремишься,

А если ближе к ночи – хромой кобылы сон.

Пойдём, дружок, в постель, пора на боковую!

Нам ехать завтра утром ловушки проверять.

Заканчивай болтать, родной ты мой, впустую:

День ночи мудренее, давай ложиться спать!»

Принёс с собой рассвет туман и лёгкий ветер,

И солнце разливалось, как мёд, по бересте.

Чечётка залилась, согревшись в тёплом свете,

Вся матушка-природа настроилась к весне.

Загомонил аул, проснувшись с первой трелью,

Расшевелились люди, как пёстрые флажки.

Ватага малышни, предавшись вдруг веселью,

Посыпалась из дома скорей играть в снежки.

Мужчины с кропотцой всю упряжь проверяли,

Их жёнки вновь раздули в жилищах очаги.

Детишки всей гурьбой прутком гусей гоняли,

Скорняк из конской кожи варганил сапоги.

Каргаш был добряком, хотя слегка сварливым,

Все шкуры без изъяна сходили с дюжих рук.

Раилю с малых лет был другом справедливым,

И стал чуток похожим на сморщенный урюк.

Ругал он сорванцов, бежавших мимо с гвалтом.

А так как в свои годы негожим был ловцом,

Единственным, как есть, он выбрал вариантом

Покрыть лихую банду неласковым словцом.

И, пятым колесом, средь этой мелкой шкетни,

Случайно затесался вдруг парень молодой.

В деревне про него, меж тем, ходили сплетни,

Что он порой бывает не дружит с головой.

Видать, его удел был в прошлом незавидный.

Откуда взялся Кýнек – увы никто не знал.

Но так-то тот малой вполне был безобидный,

Лишь бегал по аулу и к людям приставал…

Опять вот с утречка́ с мальчишками носился,

К кому-то привязался и с радостью вопил:

«Медведя я нашел… Скажу, где схоронился!»

И палкой по деревьям до исступленья бил.

Такой вот беспредел творился каждодневно,

Но местные привыкли к чудачествам его.

Случалось, что порой он пропадал бесследно,

Потом же возвращался до схрона своего.

Дразнилась малышня, подхватывая хором:

«В берлоге Кунек сгинул – медведя не нашёл!»

Но он не накричит, ответит лишь с укором:

«Для вас я, шалунишки, за шишками пошёл!»

Запряг Айдар коней, с сестрой переглянулся.

«Давай возьмём малышку», – отца он попросил.

Заржал ретивый конь, пугливо встрепенулся.

«Ну, тише!» – встрял охотник, поводья ухватил.

«Добро! – сказал Раиль. – Поедем, коли хочешь,

Но путь лежит далёкий – устанешь, ты поди.

Все силы свои, дочь, в один момент расто́чишь,

А ты, Айдар, с сестрёнки два глаза не своди!»

Жангир собрал харчи, мешок на круп повесил.

Шаман к ним заявился, приветствуя рукой.

Тем утром Кара-Тош предельно был невесел, –

Предвестие дурное пришлось тому виной.

Намедни кам обряд провёл свой сокровенный,

И к духам через песню покорно он взывал.

На жертвенник он дар вознёс благословенный –

С готовностью овечку в закланье им отдал.

«Как вижу, жив-здоров? – шаман осведомился, –

Опять в места глухие на промысел идёшь?

Не очень добрый знак мне вновь вчера явился –

Ворона прилетела», – закончил Кара-Тош.

«Ты каждую весну беду нам всем пророчишь –

Когда иначе было? Видать, наш путь таков.

Грядущую напасть ты, Ка́мчы, не отсрочишь...»

Кивнул ему охотник: «Пока, и будь здоров!»

Ушёл шаман домой. Старик продолжил сборы.

Явился попрощаться любимый старый пёс –

Лохматый и большой, сильнее местной своры,

Обнюхал всем ладошки его шершавый нос.

Когда-то победил в смертельной схватке волка,

А справиться с Тайганом нельзя и вчетвером.

Теперь от старичка, к несчастью, меньше толка –

Ослеп на глаз он правый, затянутый бельмом.

Малышка, между тем, чесала хвост плутишке,

А мимо Кунек с дрыном некстати пробегал.

Пёс резко подскочил и кинулся к мальчишке –

Схватился за штанину, как демон зарычал!

Примчалась Ламига, закрыв оскал звериный, –

Тайган внезапно замер и хватку отпустил.

Ей руку облизнув, вилял хвостом с повинной,

Как будто извиняясь, он жалобно скулил.

Парнишка, во всю прыть, домой ретировался.

«И волка успокоит!» – заметил брат, смеясь.

Сестрёнку подсадив, на стремя он взобрался.

А пёс, поджавши ушки, пустился восвоя́сь.

Пришпорив лошадей, пошли они на запад:

Охотник вёз Жангира, Айдар был с Ламигой.

К полудню лишь они седалища расслабят –

В седле часа четыре пройдёт для них рысцой.

Дорога – словно нить, что связывает судьбы:

Одну приблизит встречу, другую отдалит.

Чтоб путников занять, хотя и на чуть-чуть бы,

Хорошая легенда путь длинный сократит.

«А почему, отец? – спросил Жангир пытливо, –

Назвали наши предки то место Золотым?»

Ушёл в себя старик, вдаль глянув молчаливо,

И перешёл к рассказу напевом горловым:

«Однажды, в оны дни, в краях этих исконных

Случился дикий голод, и мор косил людей.

В предгорьях и лесах, на пастбищах зелёных,

И на земле, и в небе не стало птиц, зверей.

Вот как-то раз домой охотник возвращался,

С пустыми он руками на лошади скакал.

Вдруг камень на пути, под деревом, попался –

Громадный самородок из золота лежал!

Вернулся он к семье, надеждой окрылённый,

Что сможет эту ценность на пищу обменять.

Аилы все прошел, но скуп народ лишённый...

Ни с чем домой явился, пытаясь грусть унять.

А в нём царила смерть: мертвы жена и дети.

Вдовец, объятый горем, поднялся на скалу.

В отчаяньи большом он бросил в волны эти

И слиток драгоценный, и сам упал во мглу.

С тех пор нарёк наш род то озеро Алтыном

Во знак тщеты́ богатства пред бла́гами земли, –

Откашлялся Раиль, рассказ закончив сыну, –

И жертвенности духам, что дар тот принесли».

Оставшийся весь путь все притчу обсуждали,

Делились живо братья, как золотой свой фонд

На значимый предмет в мгновенье обменяли.

Вперед скакали кони в бескрайний горизонт…

Глава 2. Звериный лик

К зениту солнце шло, и лагерь приближался.

Вели беседу братья, чтоб время скоротать.

Сказал тогда Жангир: «Вот, я б не удержался –

На инструмент для ковки всё золото отдать!

Большой из глины горн, два молота железных,

Да с рогом наковальню, пробойник и чекан –

И лучшим кузнецом я б стал среди известных,

Прославится клинками наш захудалый стан.

Вот выкую пыча́к, набью рельеф чеканный,

Из кедра изготовлю с оплёткой рукоять.

Тебе преподнесу подарок, брат мой рьяный,

Чтоб мог ты на охоту его с собою брать!»

А брат же захотел литой кылы́ч джунгарский,

И чтоб клинок булатный его при взмахе пел,

Как будто в нём сидит дух воина бунтарский,

Что напитаться кровью при жизни не успел.

«Вот я бы сто голов скосил, взмахнув налево,

И столько же направо, – бахвалился Айдар, –

Весь воздух бы вскипал от хлёсткого напева,

Окутал белой дымкой врагов горячий пар!»

«Стоять!», – сказал Раиль и потянул поводья.

Застыли смирно кони, ноздрями поводив.

Уплыв, простёрлись вдаль охотничьи угодья –

Седое краснолесье, густой лесной массив.

Вот спешилась семья, поев перед походом,

Немного отдохнули, перевели свой дух,

И двинулись в тайгу, но уже пешим ходом,

На привязи оставив четвероногих двух.

Ступая неспеша, бредёт Раиль безмолвно.

Скрипит под сапогами, проламываясь, наст.

Кедровка из гнезда зовёт самца любовно,

И пёстрый дятел с трелью особенно горласт.

А вслед за стариком гуськом плетутся дети –

Ребячатся мальчишки, и смех не сходит с лиц.

Слегка искрится снег на солнечном отсвете,

Малышка тут как дома, внимает песням птиц.

Вгляделась Ламига в большие кроны кедров,

Заметила там шишку в сверкающей хвое́.

Довольно высоко – примерно десять метров –

Висит там сиротливо в шершавой чешуе.

А братья, веселясь, друг с другом вечно споря,

Взялись соревноваться, кто шишку ту собьёт.

Жангир достал пращу, под нос тихонько вторя:

«Пусть камень этот точно по цели попадёт!»

Верёвку раскрутил на редкость филигранно,

И камень прямо в крону он ловко запустил.

Хороший был бросок, буквально без изъяна, –

Но шишку лишь немного по краю зацепил.

Расстроился Жангир, надул с досадой губы,

Пращу в мешок припрятал, и дальше отошёл.

Айдар достал стрелу и, сжав покрепче зубы,

Прицелился мгновенно – и выстрел произвёл.

Она попала в цель. На радостях мальчишка

Забрал трофей бесценный, что угодил на снег.

«Пустая, – молвил брат, вручив её малышке, –

«Зато ты можешь сделать прекрасный оберег».

К Айдару подбежав, сестра к нему прижалась,

Признательной улыбкой ответила, искрясь.

С подарком весь свой путь она не расставалась –

Как будто не встречала тех шишек отродясь!

Охотник помрачнел, всё дальше продвигаясь,

Ни соболь не попался, ни мелкий горностай.

Все плашки осмотрел, ворча под нос и маясь,

Лишь в петли пара зайцев попала невзначай.

«Э-эх! – вздохнул Раиль, – порожние ловушки.

Как будто кто отвадил от мест сих соболей...

Обходят за шесть вёрст бездушные зверушки –

Наверно, постарался Шаны́р тут, прохиндей».

«Не унывай, отец, придёт в наш дом везенье!» –

Охотника смурного сын младший прибодрял.

Прервался вдруг Жангир и замер на мгновенье,

Прислушался он к ветру и руку вверх поднял.

«Оттуда, – бросил он, – где пихтовый валежник,

На птичий свист похожий, доносит ветер крик.

Забавится, глумясь, зловредный дух-насмешник,

А вдруг нам на удачу в ловушку зверь проник?»

Раиль нахмурил бровь: «Я тоже что-то слышу...

Была там вроде плашка у старенькой сосны.

Давайте-ка, мальцы, взойдём на холм повыше,

Пока что эти вскрики мне напрочь не ясны».

На корточки присев, раскрыл старик котомку,

И вытащил из ножен чернёный свой пычак.

По лезвию провёл, проверив пальцем кромку,

Погладил рукоять он и молча сжал в кулак.

Взобравшись второпях, на низенький пригорок,

Сквозь высохшие сучья протиснулись ловцы.

Под рухнувшим бревном, от выбитых распорок,

Раздался тонкий возглас с налётом хрипотцы.

Поднял тот гнёт Раиль – и взгляду не поверил:

От страха содрогался там маленький комок.

В попытках зарычать он моську вдруг ощерил,

Попробовал подняться, но так, увы, не смог.

С глазами был малыш, как льдинки, голубыми,

И пятна обрамляли сплошь дымчатый окрас.

Старик не представлял, что явится пред ними –

Котёнок неокрепший, малютка снежный барс.

Он звал на помощь мать, пронзительно мяукал,

Та в соснах наблюдала в пятнадцати шагах.

Мурлыкая в ответ, бросалась в каждый угол –

Приблизиться боялась при чуждых ей гостях.

Малыш, пытаясь встать, кору вокруг царапал.

Поднял его охотник и выдал свой вердикт:

«Похоже, повредил наш барс в ловушке лапу.

И что с тобою делать, бедовый ты реликт?»

Айдар тут предложил: «Давай, отец, прикинем –

У нас на местном торге мех ирбиса ценней.

Сменяем мы потом, коль шансом не преминем,

Пушистого барсёнка на двадцать соболей.

Быть может, повезёт – и мать его подстрелим:

Ещё в три раза больше получим мы доход.

Враз выплатим ясак, и стан свой не обделим –

Обрадуется вести весь наш честной народ!»

С досадой дед вздохнул и сына образумил:

«Вот будь ты помудрее, как и в подсчётах скор, –

На этот скверный шаг меня б не надоумил,

И ведал бы, что ирбис – хранитель чтимый гор.

Священный это зверь – от тьмы он защищает,

И путников заблудших до дома проведёт.

Кто алчностью пали́м всех барсов истребляет,

Тот гнев когорты духов на шею навлечет».

«Прости меня, отец», – ответил тот смущённо,

На руки взяв барсёнка, с заботой осмотрел.

Ослабшим был малыш и сильно истощённым –

Наверно, пару суток под плашкой просидел.

Жангир нашёл ремни в своей походной сумке,

Потом в округе прутик потоньше отыскал.

И, тряпкой обернув, по простенькой задумке,

Он к лапке перебитой покрепче примотал.

«Ну всё, – вздохнул малец, стянув умело узел, –

Срастутся твои кости с пришествием весны.

Теперь, – впиваясь вдаль, глаза свои он сузил, –

Доставить тебя к маме быстрее мы должны».

Ну а барсиха-мать всё взгляд с них не сводила,

Янтарные бурка́лы светились сквозь туман.

В тени, недвижно встав, к хребтам не уходила –

Ждала, когда отпустит котёнка мальчуган.

Девчушка в стороне за действом наблюдала –

Сжималось её сердце от жалости к зверью.

Чем ирбису помочь, к прискорбию, не знала,

Лишь ближе прижимала ту шишечку свою.

Сочувствие и страх всё больше разрастались,

Иного мира отзвук блуждал над головой.

Как листья на ветру, шулму́сы тут шептались,

Влекуще предлагая отправиться с собой.

Туман из-под земли поднялся к верху, чёрный,

И вихрем закрутился, взлетая ввысь столбом.

Он облик приобрёл родимый, но притворный, –

Вдруг матушка предстала в обличии земном.

«Малышка Ламига… – звучал знакомый голос, –

Пойдём со мною, детка, в пристанище теней».

Лукавство распознав, дочь с мороком боролась,

Но что-то непреклонно тянуло крошку к ней.

Представился на миг девчонке мир подземный,

Где Э́рлик правил балом, владыка мира тьмы.

По правилам своим тут жил предел нетленный,

И был он порожденьем всех бедствий и чумы.

Зелёный небосвод сверкал зловещим светом,

Окутывал он пустошь с пожухлою травой.

В глубинах мрачных вод скользили силуэты –

Там грешники томились за выбор роковой.

Осмелюсь разъяснить, что это наважденье

Явилось лишь малышке, семейство миновав.

Для них же Ламига тряслась в оцепененьи,

При этом своих близких смертельно напугав.

Покинул её кут, поддавшись власти духов,

Но пробыл там недолго, с шулмусами борясь.

Те тоже непросты и, быстренько прочухав,

Путь к телу ей закрыли, как ястребы кружась.

Не зная, как сбежать от сущностей нечистых,

Двойник тот бестелесный решение нашёл –

В барсёнка, что сидел на веточках смолистых,

Не медля ни секунды, решительно вошёл.

И столь безумный план сработал безупречно –

Был ирбис под защитой великого Тенгри́.

И духи, отступив, вернулись в холод вечный,

Девчонка же бездушной осталась изнутри.

А плоть её жива, но с куклой лишь сравнима –

Стеклянными глазами смотрела в пустоту.

Раскинулась в снегу, как камень, недвижима,

Образовав средь близких сплошную суету.

Не вспомнила семья в такой неразберихе,

Что маленький подранок остался в стороне.

На пользу то пошло находчивой барсихе –

Зря времени не тратя, подкралась в тишине.

Пройдя весь лабиринт запутанных развилок,

Рывком она покрыла отрезок в пять шагов.

Мгновенно пострельца схватила за загривок –

В деревьях затерялась, и был малыш таков.

Вот солнце, спрятав диск, за горы покатилось;

Охотник громко цокал и ехал всё быстрей.

Добраться до темна компашка вся стремилась –

И всадники с азартом пришпорили коней.

А вот и милый дом встречает их радушно.

Раиль на землю спрыгнул и дочь на руки взял.

Соседи подошли, крутясь неравнодушно,

Жену старик негромко на помощь подозвал.

Без слов она пришла, поняв всё невербально.

Ответ его читался в безжизненных глазах.

Он, горестно вздохнув, сказал жене печально:

«Оставила нас дочка, гостит в чужих мирах».

А воздух чист и свеж, земля питалась влагой.

Проталины чернели у кедров вдоль ручьёв.

Сидел детёныш-барс под высохшей корягой,

Пил воду у протоки, встав дальше от краёв.

Прошло недели две – весна в права вступала.

Бежал поток игриво под тонкой кромкой льда.

Встряхнулась Ламига, за ушком почесала,

С кокетством покрутила хвостом туда-сюда.

Усевшись у ручья, всмотрелась в отраженье –

Она уже привыкла, что видит каждый день:

Два глаза голубых – больших, на умиленье,

И мордочка смешная, где ушки набекрень.

Срослась на лапке кость, но бегав неуклюже,

Не мог пока вернуться барс в логово в горах:

От хищников больших, что шастали снаружи,

В расщелине глубокой он прятался в камнях.

А под покровом тьмы мать пищу приносила –

Увы, поймать баранов детёныш не горазд.

С рычаньем Ламига клыками плоть точила –

Ведь голод – он не тётка, и пирожка не даст.

В зверином естестве все чувства обострились –

Всё видят ночью барсы, как и при свете дня.

И шорохи мышей, что в норках копошились,

Серьёзно досаждали, их чуткий слух дразня.

А гибкость вертушка́ – природная пружина –

Теперь могла девчушка кульбиты исполнять:

Пластично изогнуть свою кошачью спину,

Так, чтоб в ушко́ иголки спокойно пролезать.

Вот снег везде сошёл, настал конец апреля.

На склон вернулись барсы у горного хребта.

И в сумерках таясь, на зайца взгляд нацеля,

Как выследить свой завтрак учила мать кота.

С уступа на уступ он прыгал несравненно,

Используя при этом свой хвост как балансир.

А ви́бриссы во тьме служили барсу верно –

Без компаса в пространстве нашёл ориентир.

Пищуху там поймав, в пещеру возвратились.

Отведав мяса дичи, ложились спать к утру.

Малышке здесь всегда места родные снились –

Скучала очень сильно по шумному двору.

«Ну нету сапогов!» – ворчал Каргаш несносно,

Заказчиков культурно он с миром посылал.

На просьбы горемык, что в ножки пали слезно,

Он просто с сожаленьем плечами пожимал.

«Вот были ж времена, – вновь начал он тираду, –

Трудился я в скорняжной, отдав остатки сил,

Не сетовал на жизнь, мне было лишь в отраду,

Что ремеслом нелёгким я пользу приносил.

Внынь редких соболей мешками мне тащили,

Сейчас две тощих белки лежат – твою етить!

Вот просит люд, чтоб им обновочки пошили, –

Мне не из чего сделать, им нечем заплатить!

Черствеют без скребка натруженные руки,

Сижу весь день в каморке, как одинокий сыч,

Лишь небо я копчу, морясь от дикой скуки, –

Стал миру бесполезен усохший старый хрыч!»

Разгуливал Айдар, в раздумья погрузившись,

Услышал мимоходом ворчанье скорняка.

Был парень нелюдим, от всех отгородившись,

Но всё ж решил утешить немного старика:

«Помилуй, дед Каргаш! Давно не выбирались.

И как сестра очнётся, вернёмся снова в лес.

Вдвоём пойти на лис с Жангиром собирались,

Отец такую вольность пресёк нам наотрез.

На зорьке мы коней с братишкой снаряжали –

Пришёл некстати Кунек, дурниной вереща.

Те вопли, как набат, всех сполохом подняли,

А вслед за тем поймали отцовского леща».

Ремесленник сперва весь смехом изошёлся,

Потом с неодобреньем бородку почесал,

С Айдаром по мосткам недалеко прошёлся

И парню в назиданье он пару слов сказал:

«Ты молод и горяч, мой неуёмный мальчик,

Да в щедрости душевной тебе не отказать,

Но больно суетлив, как беспокойный зайчик,

И бегаешь по кругу, не в силах подождать.

И нас с твоим отцом я помню безрассудных,

Мы в молодости как-то попали в переплёт.

Не будь у нас тогда предчувствий обоюдных,

Кто б знал, куда дорожка кривая приведёт.

Не принимай, сынок, невзвешенных решений.

Головушку холодной держи ты на плечах.

Не брезгуй подвергать всё критике сомнений, –

Уходят очень рано, кому не ведом страх».

Мальчишка поспешил ответить в оправданье:

«Мы только захотели с припасами помочь.

Придёт расплаты час – джунгары в наказанье

Спалят нам всю деревню и уберутся прочь.

Сестрёнка до сих пор как будто бы не с нами –

Живёт она и дышит, но нет в глазах искры.

Нахлынет вдруг печаль, и сложно временами

Мне выбраться из плена неистовой хандры.

Порой стихийный гнев весь разум затмевает,

Досада, что не в силах я всё предотвратить.

Чтоб камень этот снять – охота лишь спасает,

Но нас отец не может без свиты отпустить.

Растрогался Каргаш столь честными словами

И по плечам Айдара похлопал с теплотой:

«Сынок, не забывай, что старый лапоть с вами –

И, чтобы не случилось, пойду за вас горой!

На то, что я брюзжу, не обращай вниманья,

Ведь я от скуки маюсь, к безделью не привык

И, также как и ты, люблю в делах старанье.

А коль идёт всё лесом – тогда и мне кирдык!

Стяжательство людей неспешно развращает,

И, больше чем нам нужно, себе не стоит брать.

В лесу Шаныр-ээзи́ оплошность не прощает –

Вот так и рассердилась на нас природа-мать.

Джунгарские послы на гибель нас толкнули,

Ясаком непомерным загнав в стальной капкан.

Вопрос чтоб исчерпать – ара́ку б навернули,

Коль лично не прибудет сюда с визитом хан.

Вот будто снежный ком всё разом навалилось,

И без любимой дочки мой друг совсем сдаёт.

Я ду́хам помолюсь, чтоб чудо всё ж случилось, –

Надеюсь, вашу крошку шаман домой вернёт.

Но хватит о плохом! Вновь дед разговорился...

Ты только дай мне волю – могу и день вещать.

Сходил бы ты, сынок, с друзьями порезвился.

Вон У́лмас тебе машет – не буду вам мешать».

Устроившись в тени – под тоненькой осинкой,

Юница с нежным взглядом сидела в стороне.

Чертила на песке, водя вверх-вниз тростинкой,

С густою кроной древо, что грезилось во сне.

В цвету столь ранних лет, как истинная леди,

Носила Улмас платье в расшитых лоскутах;

Приглядна на лицо – с оттенком тёплой меди,

А скулы воздымались, как пики на хребтах.

И чёрные, как смоль, струились шёлком косы,

На голове сплетённый из пряных трав венок.

Миндальные глаза, как лунный серп, раскосы,

И шёл ей, как Айдару, шестнадцатый годок.

«Уже растет полынь? – подсел он с нею рядом. –

Как травница ты пахнешь, что делала отвар».

«Сегодня нарвала! – блеснула Улмас взглядом. –

А ты, гляжу, с Каргашем якшаешься, Айдар?»

«Мне жалко старика – с отцом они как братья.

В последнее он время немножко подраскис –

И сплошь на всех летят бессчётные проклятья,

Как будто груз тяжёлый над головой навис».

«А как там Кара-Тош? – спросил он у деви́цы. –

Мне кажется он в бубен под утро снова бил».

В то время старый кам взял Улмас в ученицы;

В обрядах беспрерывных не оставалось сил.

«Уже десятки раз он в нижний мир спускался,

Но маленькой девчонки всегда терялся след.

Без страха наш шаман с шулмусами сражался,

Сказал, среди нечистых твоей сестрёнки нет.

Выходит, до сих пор блуждает в нашем мире.

Хоть это невозможно, но есть один нюанс:

Не скрыться просто так от Эрлика проныре –

Нужна ей оболочка, чтоб сохранить баланс.

Айдар оторопел и день злосчастный вспомнил,

Он девушке в деталях про барсов рассказал.

Исчез подспудный страх, что душу его сомнил,

И парень с облегченьем подругу приобнял.

«Теперь, – он ликовал, – узнали что нам делать!

Пойдем скорей к шаману, и скажем, что да как».

«Постой, хочу сперва всё тщательно разведать.

Старик пусть отдыхает, он малость подразмяк».

«Раз нужно, подождём, – парнишка ей ответил, –

Спасибо тебе, Улмас, за твой бесценный дар!»

Её смущенный взгляд мельком он заприметил,

А на щеках юницы вдруг всполыхнул пожар.

Айдар всё продолжал подшучивать беззлобно:

«Ты думала, подруга, как только подрастёшь,

Что с бременем своим ты будешь не способна

Найти любовь всей жизни, семью не заведёшь?»

Вся вспыхнула она, локтём под бок толкнула:

«Молчи скорее, глупый! Так духи предрекли!»

Тоска в её глазах в мгновенье промелькнула:

«Пал на меня их выбор, другим пренебрегли».

Вокруг кипела жизнь, всё мимо проносилось,

Кто бе́столку слонялся, кто плёлся по делам.

Но время лишь для них сейчас остановилось, –

Как будто б разделили тот жребий пополам.

«Мне кажется, иль нет, – сегодня как-то тихо? –

Заметил между делом взволнованный Айдар. –

Не слышно здесь с утра горластенького психа:

Куда вдруг Кунек сгинул, и с ним его хабар?»

«Едва забрезжил свет – отправилась я к сопке

Нарвать себе полыни. Вдруг вижу вдалеке:

Наш странноватый друг шагал себе по тропке,

Он нёс свои пожитки в холщовом узелке».

Куда ж он уходил – домыслить всё пытались,

Но мнения сходились: мотив был непростым.

Ещё чуть поболтав, на том и распрощались –

Решил тогда парнишка наведаться к родным.

Несчастных стариков он вестью обнадёжил,

Шаману предстоял же сложнейший ритуал:

Опять ему всю ночь придётся лезть из кожи –

Ведь он без остановки по пять часов камлал.

Стояла Армангуль, сложив в молитве руки.

Раиль у изголовья, чуть сгорбившись, сидел.

Иссохли их сердца от длительной разлуки,

Отец и вовсе с горя, как простынь, побелел.

Жангир в аил зашёл: он с кузницы вернулся.

Айдар подсел к малышке, погладил лоб рукой.

Смотрел на Ламигу и с грустью улыбнулся:

«Скорее возвращайся ты, странница, домой!»

Глава 3. Песнь для кута

Сходил на склонах снег, к вершинам отступая,

Ковром стелилась плотным весенняя трава.

Резвился крошка-барс, с хвостом своим играя,

А в небе расплескалась с рассветом синева.

Спустились барсы с гор, лишь солнце заиграло,

Верхушки древних кедров лучами золотя.

С уступа ирбис-мать вальяжно взгляд кидала,

Пока в кустах кружилось шкодливое дитя.

Отвлёкшись от забав, малыш сурка приметил.

Проснулся в нём охотник, зов крови обуял.

Инстинктом он слепым в мгновение забредил –

Зверёк на задних лапках на холмике стоял.

Сгруппировался барс и вскачь за ним пустился,

Все листья поднимая на собственном пути.

Но маленький хитрец в норе проворно скрылся –

Не солоно хлебавши, назад пришлось идти.

В ложбине был ручей, прозрачный и холодный.

К нему спустился ирбис, чтоб жажду утолить.

Бежал вперёд поток, покрытый рябью водной.

Малыш чуть отдышался и начал жадно пить.

Теперь он был взрослей, окреп, прибавил в весе,

И в спринте за сурками весьма поднаторел.

В том мелком наглеце с избытком было спеси –

Раз прямо в когти барса бросаться не хотел.

Смотрел детёныш вновь в стремительные воды

И вспомнил, что стоял тут уже не первый раз.

Была здесь рядом та, что делит с ним невзгоды, –

Виднелась в отраженье зелёно-жёлтых глаз.

В тени, в тот самый миг, девчонка находилась,

Но в зеркале природном свой облик увидав,

Как будто по щелчку, в барсёнке пробудилась,

Свою кошачью сущность в забвение сослав.

Так длилось две луны в немыслимом соседстве –

Когда один за ширмой, второй был у руля.

Теперь вот Ламига, в ей выпавшем наследстве,

В ручей смотрелась горный, усами шевеля.

Присев на мягкий мох, малышка размышляла:

Ей зверю-побратиму хотелось кличку дать.

Как яблочки, на нём сплошь пятна разбросало –

Так почему бы А́лмой барсёнка не назвать?

Для девочки он был не просто лучшим другом,

А будто дух-хранитель – и прежде, и сейчас.

Невольно для себя спасательным стал кругом

И в трудную минуту от низших духов спас.

Вскользь время утекло, пора ей возвращаться.

Наверно, спохватилась барсиха впопыхах.

В прогалине лесной не стоит прохлаждаться:

Опасности таятся на видных всем местах.

Девчонка, сон стряхнув, дугой прогнула спинку,

К стоянке устремилась, взяв барса под узды.

Вдруг видит средь тайги охотничью тропинку,

Где вдоль по ней тянулись недавние следы.

Как мячик, вспрыгнув вверх, дар речи потеряла,

Но образно, конечно, – ведь голос негде взять.

Сорвавшись вмиг стрелой, по тропке побежала,

Надеясь своих близких сегодня повстречать.

Дорожка та пришла к заросшей мхом опушке,

У лиственницы голой был холмик небольшой.

С ним рядом паренёк в истёртой меховушке

Стоял, с корявой палкой, опёршись в сук рукой.

Подкравшись, Ламига за деревцем сокрылась

И пристально следила за странным чужаком.

В нём Кунека признав, внезапно удивилась:

Неужто добрый малый пришёл сюда пешком?

Подавлен мальчик был и, сокрушаясь, плакал,

И, словно с пустотою, чуть слышно говорил.

Сняв медный оберег, что там на ветке звякал,

Он с грустью беззаветно прощения просил.

Исчезла в тот же миг шальная сумасбродность,

Казался он обычным, каким и мог бы стать,

Но волею судьбы пришлась лишь неугодность –

Мальчишку, как проказу, старались избегать.

Как в трансе, просидев, он с кем-то попрощался,

Забрав свой узел с палкой, повесил оберег.

В дорожку он, видать, до дому вновь собрался,

И вряд ли бы остался с волками на ночлег.

У крошки в тот момент как ёкнуло в сердечке:

Ведь мальчик-провожатый вернёт её домой!

Надёжный, вроде, план мог выйти без осечки…

Но ждал малышку нашу исход совсем другой.

Мелькнула сверху тень, подул внезапно ветер.

Почувствовал барсёнок угрозы явный след.

Увидел средь листвы, на солнечном просвете,

Мерцающий, как призрак, зловещий силуэт.

Мгновенье – и блеснул прыжок молниеносный.

Пружинистая ветка взметнулась резко ввысь.

Никто не мог спасти от встречи судьбоносной:

Всего в одном лишь шаге стояла рядом рысь.

Бесстрастные глаза сверлили барса взглядом.

Малыш в два раза меньше и в силе уступал.

И он, как конкурент, был ей врагом заклятым,

А значит, в чёрный список для рыси попадал.

Ещё один прыжок мог стать, увы, фатальным.

Но Кунек бросил камень, на миг её спугнув, –

И ринулся малыш, скача по тропам скальным,

Из лап коварной кошки удачно ускользнув.

Взяв фору, барс бежал, взметая вихрем хвою.

Но рысь была проворней – и стала нагонять.

Кипит адреналин, тоннельный взгляд, и двое:

Один стремится выжить, другая – разорвать.

Звук разума притих – кричат одни инстинкты:

«Беги, спасайся, прячься, живи любой ценой!»

И шёпот в глубине: «Мой Алма, не один ты,

И убежать мы сможем лишь сообща с тобой».

Как штурман, Ламига барсёнком управляла,

В тайге остерегаясь совсем открытых мест.

Но кошка, словно тень, ничуть не отставала –

Дистанцию покрыла легко в один присест.

Всё ближе слышен хрип охотницы свирепой.

Она вот-вот догонит, но вдруг раздался рык –

И жертвой стала рысь случайности нелепой:

Внезапно взрослый ирбис на их пути возник.

То мать на зов пришла барсёнка-бедолажки,

Урчаньем приказала к скале скорей бежать.

Вот время подошло надрать той рыси ляжки

И кисточки на ушках под корень оборвать!

И развернулся бой – клочками шерсть летела.

В той битве отхватила обидчица сполна.

А крошка, вновь сбежав, в расщелине сидела –

Опять она осталась в безвестности одна.

Забрезжил новый день, кипела жизнь в ауле.

Айдар колол поленья, Жангир поил овец.

Ребята день-деньской хозяйство всё тянули,

Пока сидел с дочуркой истерзанный отец.

К ним матушка пришла и братьев накормила

Лепёшкой из тандыра, наваристой шурпо́й.

И хоть уж столько дней печаль их изводила,

Семья в делах рутинных нашла себе покой.

Но больше остальных Раиль сейчас терзался –

Болезненно он с дочкой разлуку пережил.

Подолгу с ней сидел, раздумьям предавался,

На белый свет нечасто теперь он выходил.

Наведался к нему в то утро друг ближайший.

Каргаш был на подъёме, тоску не нагонял.

Похлопав по плечам с заботой глубочайшей,

Он старого пройдоху по-свойски приобнял:

«Здоро́во, добрый друг! Давно тебя не видно.

Застряв в своём аиле, покроешься ты мхом.

И си́днем здесь сидеть – не выход, очевидно, –

Её так не воротишь, хоть прорасти грибом.

Развейся ты, пойди, днём ясным полюбуйся –

Немножко их осталось на нашенском веку.

О доченьке своей столь сильно не волнуйся:

Айдар переживает – сходил бы к пареньку.

Признался мне твой сын, что хочет на охоту,

Чтоб разум успокоить и дух приободрить.

Так сбрось же наконец тревожную дремоту –

Попробуйте вы вместе на вылазку сходить!»

Раиль поднял глаза – в них горькая усталость,

Глядеть в них – это мука, не пожелать врагу.

«Мой друг, не обессудь и не сочти за слабость –

Я просто свою детку здесь бросить не смогу.

Себя я не прощу, коль пост свой тут оставлю –

Хочу быть с нею рядом, когда в себя придёт.

Давай, я паренька с тобой, Каргаш, отправлю,

И пусть он утешенье в глухих лесах найдёт».

Скорняк не возражал – отнёсся с пониманьем

И добрую ту службу готов был сослужить.

Сочувствовал и он приятельским страданьям –

Друзей не нужно долго о помощи просить!

Кафтан он запахнул и с другом распрощался.

Встречал многоголосьем его гудящий двор.

К Айдару поспешил, велел, чтоб снаряжался,

И тот вогнал с размаха в колоду свой топор.

Мальчишка лишь кивнул и быстро оживился,

Бежал уже за луком, потёртый взял колчан.

Воспрянув от тревог, в момент преобразился,

Со старым следопытом покинул скоро стан.

Каргаш же знал тайгу, как собственную пятку,

И, как в открытой книге, следы зверей читал:

«Вот здесь нагадил лось, тут съели куропатку» –

Подробно всё в деталях он парню разъяснял.

Рассказам тот внимал – он к знаниям тянулся,

Всё впитывал, как губка, мотал себе на ус.

Плетясь за скорняком, мальчишка оглянулся –

Искал следы в округе, легко войдя во вкус.

Старик прервал свой путь и юношу окликнул,

Подвёл Айдара к ели: «Взгляни-ка на кору».

Зарубки показал и, глаз прищурив, хмыкнул:

«Медвежья это метка, что явно не к добру».

«Хозяин этих мест вот так свой край отметил –

Матёрый, явно, мишка, когтищи – ой-ой-ой!

Как кстати я, мой друг, задиры там приметил:

Придётся эту тропку пройти нам стороной».

И, круг немалый дав, к ручью они спустились.

Скорняк увидел ивы надломленный побег.

Чуть ближе подойдя, над ним они склонились:

«Вот это любопытно, родной мой человек».

«Ещё стекает сок – надлом, как видно, свежий.

И если б был сохатый, то смял его к земле.

Медведь бы всё сломал, как истинный невежа,

Но здесь же кто поменьше бежал навеселе.

А вот и первый след – отчётливый, двупалый.

Похоже, на марала наткнулись мы с тобой:

Тут был один бычок – некрупный, годовалый.

От мамки он отбился, пришёл на водопой».

Так, взяв его на хвост, отправились по следу.

Каргаш советы щедро давал в пути мальцу.

С наставником Айдар по-свойски вёл беседу,

И вот пришла дорожка к лесному солонцу.

Уходит вниз обрыв и пахнет мокрой глиной,

Повсюду отпечатки бесчисленных копыт.

Весь склон покрыла соль белёсой паутиной –

Довольно улыбнулся бывалый следопыт:

«А вот и наш клондайк, похоже, день задался!

Сюда приходят звери, чтоб соли полизать.

Нагрянет к нам бычок, вот я б не сомневался,

И места для засады нам лучше не сыскать».

Напротив ветра став, в кустах они сокрылись,

Предавшись песне леса, сидели в тишине.

И долгие часы для них, как вечность, длились,

Как вдруг застрекотали сороки в стороне.

Прислушался скорняк и с елей глаз не сводит,

Он жестом на деревья мальчишке показал:

Из зарослей густых, чуть крадучись, выходит

Красавец грациозный, молоденький марал.

Движенья лончака́ стройны, непринуждённы.

Улавливал он звуки, что лились из чащоб.

Пока что на пеньках прекрасной нет короны –

Лишь па́нты небольшие венчают его лоб.

Айдар ступал как тень, к траве сгибаясь ниже,

И, будто сросшись с луком, дыханье затаил.

И сузился весь мир до точки, к сердцу ближе, –

Застыв, он под лопатку стрелу свою пустил.

Марал качнулся вбок, вперёд два шага сделал

И сразу наземь рухнул, дыханье испустив.

Айдар, достав свой нож, оленя вмиг разделал,

У духа своей жертвы прощенья попросив.

Под скальным козырьком теперь они сидели,

Из веток сухостоя разжёг скорняк костёр.

Поджаренную дичь с лицом блаженным ели,

И зарево спускалось вдали на склоны гор.

От пламени черты у старца чуть смягчились –

Урюк стал помоложе, как шкурка кураги.

Морщинки на лице с размахом расходились,

Как будто это строчки в сказаниях тайги.

Во взгляде потеплев, старик вдруг оживился,

И мысленно вернулся к истоку юных лет:

«Вот, помню, как Раиль со мною напросился –

Пошли мы на медведя – ума же вовсе нет!

С рогатиной большой отправились к берлоге –

А там нас косолапый разделал, как щенков.

Лишь чудом мы спаслись, бежали полдороги –

Чуть глупость не сгубила наивных дураков.

Не столько в кулаках лежит, брат, наша сила, –

А ум, в ладу с отвагой, превыше всех идёт.

В какой бы дальний край судьба ни заносила,

Тебя благоразумность всегда от бед спасёт».

Закончив монолог, Каргаш воспрянул духом.

Поток воспоминаний нагрянул к старику.

Свой опыт не забыл по страшным заварухам,

Теперь урок бесценный давал молодняку.

У парня взяв колчан, который стал истёртым,

Он выцветшую кожу погладил чуть рукой –

Владельцем был малец, поди, уже четвёртым,

Не мог пока позволить купить себе другой.

Без лишних слов скорняк нашёл тому замену,

Решив Айдару новый от сердца подарить:

«Подставь-ка мне плечо – я свой тебе надену, –

Негоже зверобою с таким старьём ходить!»

И сделан тот колчан из мягкой, дымной кожи:

Там вышитые горы, красуясь, в ряд стоят.

А выше лишь орлы, что глас разносят Божий,

Пространство рассекая, с величием парят.

«Возьми его, сынок, и пусть он служит верно,

А стрелы эти мчатся вперёд на полверсты.

Признаюсь, я всегда стрелял из лука скверно,

Носил сайдак с собою скорей для красоты».

Бесспорно, для мальца подарок был весомым.

Чуток замялся парень, не зная, что сказать:

«Спасибо, дед Каргаш! – слова стояли комом, –

О столь искусной вещи не мог я и мечтать».

«Да будет то тебе!» – старик урчаще крякнул,

И веткой небольшою подправил головни,

С улыбкою скупой в костёр полено шмякнул –

Все дальше расплескались закатные огни.

«Гляди-ка ж ты, вот-вот и сумерки сгустятся», –

На небо золотое скорняк направил взгляд:

«Стемнеет через час, пора нам возвращаться!» –

Обратно той же стёжкой пошли они назад.

Пропитан был аил смолой и горьким дымом:

Там тихо тлели травы на огненных камнях.

И кам был, как скала, вполне невозмутимым, –

Усталостью сквозили лишь тени на щеках.

Подвесками звеня, в костюм свой облачился

И бубен с колотушкой на шкуру положил.

Чуть ближе сев к огню, шаман не торопился –

Всю скверну изгоняя, он трубку раскурил.

Тут Улмас, рядом с ним крутилась, помогала,

Ждала весь день Айдара, покой не находя.

Как только он пришёл, в тот миг его поймала,

Всё быстро разъяснила, в сторонку отведя:

«Придётся нелегко – связь с телом всё слабее.

Возможно, мы сумеем их вновь соединить.

Но медлить нам нельзя, а действовать скорее,

Пока что между ними есть тоненькая нить.

А коль исчезнет связь, то в барсе кут увязнет,

Тогда уж, безусловно, ребёнка не вернуть.

И плоть же – без души – со временем угаснет –

Понадобится ключик, что ей откроет путь.

Какой-нибудь предмет, хранящий её чувства,

Куда она вложила всю нежность и любовь.

И пусть он не несёт всей ценности искусства –

Зато он ей напомнит о старой жизни вновь».

Айдар прекрасно знал, что тешило сестрёнку,

Склонился рядом с нею и в лоб поцеловал,

Прозрачную как воск, в ладони взяв ручонку,

Браслет из ярких ниток с её запястья снял:

«Я помню, что сестра плетеньем занималась,

Всю матушкину пряжу в момент перевела.

Когда ж ей, каждый раз, минутка выдавалась –

Она со всей душою браслетик свой плела».

«Отлично, подойдёт!» – подруга улыбнулась,

Шаману показала – тот сдержанно кивнул.

С надеждой вся семья во след переглянулась,

И кам, ударив в бубен, напев свой затянул:

«Взываю, духи гор! В межмирье мне явитесь,

И путь нам проложите к потерянной душе!

А тёси я прошу: “На крыльях к ней неситесь!”

Домой верните кроху – заждались мы уже!»

Он Улмас знак подал – к костру она шагнула,

И фенечку послушно подбросила в огонь.

В мгновение сгорев, дымком та ускользнула

И кверху устремилась ретиво, будто конь.

Кружа под потолком, наружу дым не вышел –

С невидимой помехой столкнулся на пути.

Беснуясь, рвался вниз, затем взвивался выше:

Здесь что-то не давало в дыру ему пройти.

Заполнил всё кругом тлетворный запах серы.

Слетелись быстро тени, шамана обступив,

И стали вдруг мешать, отбросив все манеры –

Дед рухнул на колени, свой бубен уронив.

«Шулмусы, – захрипел, – меня не отпускают,

Спешат они за кутом отправиться вперёд.

Не сдюжить против них: со мною совладают –

Потом, боюсь, наступит и девочки черёд».

Тут Улмас, подбежав, схватила с пола бубен

И встретила фантома почти лицом к лицу.

Тот, мягко говоря, был к ней недружелюбен, –

Ей в лапы не хотелось к безликому жнецу.

Свой страх преодолев, пронзительно запела,

И были в этой песне и нежность и мольба.

Вдруг птичка из груди бесплотная взлетела,

На волю упорхнула, пока тут шла борьба.

Помчалась за дымком, приют свой оставляя,

Внизу чредой мелькали безбрежные леса́.

«Услышь мой зов, дитя! Я светом заклинаю:

Вернись в свою обитель, в родные телеса́!»

Под полною луной, в корнях трухлявой ели,

Сидел малыш-барсёнок, оставшийся один.

В зловещей тишине деревья лишь скрипели,

И филин рядом ухал, как демон из глубин.

«Не бойся, Ламига! – раздался мягкий голос, –

За мною следуй, крошка, пора тебе домой».

И будто грянул гром – сознанье раскололось:

Живой комочек света кружил над головой.

«Летим же поскорей! – пропела снова птичка, –

Закончились страданья, теперь ты не одна.

Там ждёт тебя родня. Пойдём, моя сестричка!»

«А что же будет с Алмой?» – ответила она.

«Твой друг не пропадёт, за барса не волнуйся.

Когда тебя доставим, вернусь и к малышу.

Садись ко мне на хвост – пейзажами любуйся:

Тебя по звёздной тропке домой я провожу».

Взлетев, помощник-дух отправился обратно,

И вышил полог неба светящимся стежком.

Сев Улмас на плечо, он сгинул безвозвратно,

Лишь искорка горела, порхая мотыльком.

Как шустрый светлячок, вокруг она металась,

Сновала беспрестанно при всех туда-сюда.

Над девочкой больной на время задержалась

И, темечка коснувшись, осталась навсегда.

Собрав остатки сил, шаман с колен поднялся,

И лентой ритуальной он душу «привязал».

А после Кара-Тош всё ж с мыслями собрался

И, к близким обращаясь, он кое-что сказал:

«Шулмусы неспроста так крошку обступили –

У тёмного Владыки взыграл к ней интерес.

Всем прихвостням его мы страшно насолили,

Как видно, ваша дочка – избранница небес».

Внезапно, в тот же миг, глаза её раскрылись,

А в них блестели слёзы от отблесков огня.

И члены всей семьи к ней сразу устремились,

Её в объятьях тёплых со всех сторон тесня.

Растроганная мать, отец был весь размякший,

И братья, что от счастья забыли все слова,

Стояли рядом с ней, им радость придававшей.

А большего не нужно, ведь девочка жива!

Айдар, взглянув назад, нашёл глазами Улмас,

Поступок благородный не мог не оценить.

Он помнил, как она прошла кромешный ужас,

Но духа ей хватило, чтоб дело завершить.

Во взгляде паренька читалась благодарность –

Он силу в ней увидел за хрупкой красотой.

У барышни в глазах искрилась лучезарность,

Она на них смотрела, смахнув слезу рукой.

Опять в горах рассвет, как пламя, разгорался,

И первый лучик солнца ворвался на порог.

Утробный низкий гул в глухой дали раздался –

Предтечей новой жатвы ревел тягучий рог.

Глава 4. Медный рог

И вновь джунгарский рог трубил неподалёку,

Зайсан собрал старейшин в ауле второпях.

Гонец им передал: «Там конница – к востоку!

Отряд под стягом хана подходит на рысях».

Молчал телесский князь, раздумывал минуту,

Холодными глазами смотрел перед собой.

Затем изрёк: «Мужи́, от вас скрывать не буду –

Не зря по нашу душу сам хан идёт стеной.

За данью мог послать наместников обычных,

Но сам решил нагрянуть, оставив каганат.

Уводит в рабство люд в улу́сах пограничных –

Так войско пополняет поганый супостат!»

Зайсан отда́л приказ – укрыть детей в пещере,

Помощнику Тарлану их спрятать поручил.

Нельзя же просто так отдать мальцов Холере –

Пусть старых забирает, кто век уже отжил.

Тарлан собрал людей, спустили лодки в воду,

И быстро всех детишек к укрытию свезли:

Всего там собралось, по скромному подсчёту,

От мала до велика – с лишко́м десятка три.

Поднялся громкий плач – не в духе карапузы,

Ребята, кто постарше, их взяли под крыло.

Не важно – свой, чужой, роднят ли тесно узы –

Они сплотились вместе, пока не пронесло.

За старшего Айдар средь всей толпы остался,

И вот над малышами держал теперь дозор.

Веленью всех чинов, как мог, сопротивлялся,

Жалея, что не может дать недругам отпор.

«Не лезь ты на рожон!» – старик его песочил;

Ничто не пронимало, пока не встряла мать,

Та внятно донесла, чтоб мозг ей не морочил...

И что совсем не стыдно детишек охранять.

На том они сошлись – и вот, все дети в сборе,

В пещерке неуютной, зато сокрыты с глаз.

Сидят в обнимку, ждут, что хан уедет вскоре,

Тогда они вернутся в жилище в тот же час.

Жангир развёл огонь, чтоб мелкие согрелись;

Подсела ближе к Улмас малышка Ламига.

От пламени костра мордашки раскраснелись –

А к дому приближался лихой отряд врага.

Тряслась везде земля и пыль столбом стояла,

Джунгары осадили с присвистом лошадей.

Их конница кругом всю живность распугала,

И стая птиц взлетела с насиженных ветвей.

Воинственно свистя, в толпу они сгрудились,

Телесов обступили, что вышли на поклон.

В их вражеских рядах насмешки доносились,

Проскакивал порою обсценный лексикон.

Но тут явился хан, вассалов смерив взглядом;

На чёрном аргамаке бесстрастно восседал.

В душе он где-то был отменным дипломатом –

Поэтому подручным заткнуться приказал.

Хан крепок, коренаст, в походах закалённый,

И в память о сраженьях – отметина на лбу,

С короткой бородой, чуть инеем пронзённой –

Ярмо верховной власти он тащит на горбу.

А сзади был Батар – его наследник вздорный,

Клинок для устрашенья из ножен обнажил.

С усмешкою взирал на свой народ покорный,

И плеть из бычьей кожи скучающе крутил.

Навстречу вышел князь и в ноги поклонился –

Учтиво с пиететом встречал гостей зайсан.

Тем временем домой помощник возвратился,

И был мрачнее тучи подавленный Тарлан.

«Ну как ты, Улубек? – спросил его правитель, –

С последнего приезда прошло немало зим.

Недавно вот пришёл в мой дом осведомитель,

И я решил – пора бы наведаться мне к ним».

«Для нас большая честь, великий Хара-Буха! –

Вещал подобострастно радушный Улубек, –

А я про твой визит не знал ни сном ни духом,

Ведь хан – обременённый делами человек.

Минувшею зимой пришлось довольно тяжко:

Ясак мы не собрали – пропал из леса зверь.

Ну что я для судьбы… лишь мелкая букашка,

Помилуй горемычных – мы нищие теперь!

Но долг мы возместим – отдам овец с отары,

В придачу я накину быстрейших скакунов,

Да в лавке скорняка, по слухам, есть товары:

Из белок подпоя́ски пошил он для штанов».

Тут, к слову, сам Каргаш тотча́с нарисовался,

Надел для визитёров наряд любимый свой.

Как видно, старый лис немного прибеднялся,

И целый ворох шкурок тащил перед собой.

«Прими оплату, хан! – старик ему взмолился,

Повергся на колени, чтоб тот не рассерчал, –

Я, чтобы наш конфликт быстрее разрешился,

Порывшись по сусекам, последнее собрал».

Властитель не взглянул на старого пройдоху,

К Батару развернулся, рукой отмашку дав.

А тот как будто ждал, чтоб вызвать суматоху –

Коня внезапно вздыбил, Каргаша напугав.

Свалился дед назад, от страха пошатнувшись,

И горестно заохал, лежа под грудой шкур.

Занёс мерзавец кнут, злорадно усмехнувшись.

«Оставь его, довольно! Увлёкся чересчур».

Хан сына приструнил, призвав его к порядку:

«И здесь мы не за этим. Батар, не забывай!

Ты помнишь, я давал для войска разнарядку?

И ты, как мой рекру́тер, всё это исполняй!»

«Послушай, Улубек, – к зайсану он вернулся, –

Я знаю – ты исправно платил в казну ясак,

Но год был не ахти, со спадом ты столкнулся,

И вот с такой засадой попал, увы, впросак.

Но, как ты мог понять, я тут не за пушниной –

Маньчжуры на востоке давно меня теснят.

Твой долг и вовсе стал решающей причиной,

Чтоб ваш улус пополнил ряды моих солдат.

Наездник ты дрянной – не стоит волноваться!

И даже если держишь впервые меч в руках.

Но тот, кто не готов с врагом моим сражаться,

Найдёт своё призванье на наших рудниках».

«Твоей мы воле, хан, верны беспрекословно, –

Сказал зайсан спокойно, и глаз не опустив, –

И в строй мы все пойти согласны поголовно,

Наш долг на поле брани с тобою разделив».

«Куда тебе, отец... – ответил хан сквозь зубы, –

Поднять ты не способен ни лука, ни копья.

И все, кто позади, – лишь старцы-миролюбы.

Ответь же мне скорее – где ваши сыновья?»

Детишки у костра в кружок сгруппировались;

Потрескивали сучья в полнейшей тишине –

Лишь всхлипы малышни порою раздавались;

Айдар стоял отдельно, немного в стороне.

Он взгляд свой устремил на берег за туманом,

Томительно вздыхая, из дома ждал вестей.

И лук был за спиной с подаренным колчаном

На случай появленья непрошенных гостей.

Вдруг видит, что вдали движение мелькнуло –

Там кто-то продирался бегом через кусты.

Айдар навёл свой лук, волненье захлестнуло...

Узнав его, ругнулся: «Неужто, Кунек, ты!»

Примчался он стрелой и, воздух ртом хватая,

Старался безуспешно о чём-то рассказать:

«Джунгары на тропе... Идут, про вас всё зная!

Пещера... Здесь опасно... Быстрее убегать!»

«Да что ты тут несёшь! – Айдар его одёрнул, –

Об этом месте знают лишь наши старики...

Изменников зайсан немедленно бы вздёрнул –

Должно быть, не за нами явились чужаки».

«Быстрее убегать... Немедля... Кунек слышал:

Джунгар за водопадом про деток говорил –

Он знал где вас искать, по вашу душу вышел.

Ты Кунеку не веришь, как будто он дебил».

На плечи паренька взвалился пласт сомнений:

«Старейшины велели и с места не сходить,

А Кунек предложил бежать без промедлений –

Уйти или остаться? Не знаю как мне быть».

И, словно бы поняв растерянность братишки,

К нему уже бежала с поддержкой Ламига,

А дальше, вслед за ней, тянулись ребятишки –

И Кунека с восторгом встречала мелюзга.

«Взгляни на них, Айдар – малявки его любят! –

Стояла рядом Улмас, кивнув на тех ребят, –

Он точно не предаст – беречь их всюду будет,

Мне кажется, и правда поблизости отряд».

Айдар обнял сестру, созвал всех подопечных.

«Идёшь со мною, Кунек... Дурная голова!

Ты, Улмас, замыкай, страхуя всех беспечных!

Давайте выдвигаться! Надеюсь, ты права».

«Ну что же, – продолжал пытливо Хара-Буха, –

Я вижу, ты не станешь детей мне выдавать,

Скорее жизнь отдашь... Но слышал я вполуха:

Об этом твои люди прекрасно могут знать».

«Уверен – все смолчат... За каждого ручаюсь, –

Ответил непреклонно, но вежливо зайсан. –

И в них я, как в себе – ничуть не сомневаюсь.

Зачем ты здесь устроил весь этот балаган?»

С ухмылкой хан смотрел на гордого зайсана,

Потом он рассмеялся: «Уверен? Неужель?

Не будь ты, как глупец, в плену самообмана:

Пойми, что всё решает увесистый кошель.

Тарлан не даст соврать: он выдал ваше место –

И мне по возвращенью об этом рассказал.

Признайся, ты не ждал предательского жеста,

А этот гад двуличный язык свой развязал.

Выслуживал он чин в джунгарском каганате;

Играя в благосклонность, ему я подсобил.

Но как же распознать надёжность в ренегате –

Доверие кто предал, тот сам не заслужил».

Как скатерть побелел опальный перебежчик,

Поняв, что возле хана местечка не видать.

Получит всё сполна бессовестный изменщик –

Теперь перед зайсаном ответ ему держать.

Старик не понимал, как мог так слепо верить,

А после вероломно нож в спину получить.

Назад он посмотрел – иуду взглядом смерить,

Потворствуя желанью мерзавца проучить.

Тарлан припал к ногам, просил всё о пощаде, –

К стенаньям равнодушно отнёсся Улубек.

И, глядя сквозь него с презрением во взгляде,

Рычал, что проклинает весь род его навек.

А хан на них взирал, как коршун, забавляясь.

Когда же всё достало, со скукой произнёс:

«Вот, вырастишь щенка, по-детски умиляясь,

Затем кусает больно цепной любимый пёс.

Хочу я, чтоб ты знал, – признался Хара-Буха, –

Послал я за мальцами давно своих людей.

И пусть накроет стол для всех твоя стряпуха,

Пока мы неустанно ждём ваших сыновей».

Тем временем Айдар всё дальше пробирался,

А сзади по тропинке ребята шли гуськом.

Красивый дивный вид им сверху открывался,

Где дымка голубая стелилась над леском.

Стремилась вниз река, свергаясь водопадом,

Багульник всё укутал лиловой простынёй,

Прогретый воздух пах цветочным ароматом,

Тропинка вверх бежала извилистой змеёй.

Ступая вдоль реки, поднялись все чуть выше,

Решив единогласно устроить здесь привал.

Но Кунек всем велел быть тихими, как мыши,

И с явным беспокойством на что-то указал.

Стоял вдали джунгар, чуть выше по теченью,

Задумав, вероятно, в бурдюк набрать воды.

И дальше не пройти, к большому сожаленью, –

Настало время драпать, чтоб не было беды.

Но всё пошло к чертям – он тоже их заметил,

Не медля ни секунды, призывно засвистел.

А вскоре и дружков своих на месте встретил,

Теперь уже с подмогой навстречу он летел.

Айдар достал стрелу и крикнул, оглянувшись:

«Ты знаешь тропы, Кунек, детишек уводи!»

И несколько ребят закрыли их, сомкнувшись,

Стреляли по джунгарам, бегущим впереди.

«А как же ты, Айдар?» – спросила его Улмас.

«Нет времени, бегите, а мы дадим им бой!

Придержим здесь врагов, а после догоню вас.

Сейчас же сберегите малых любой ценой!»

«Скорее! Все сюда!» – окликнул Кунек лихо,

И дети как по струнке отправились за ним.

Творилась в тот момент кругом неразбериха,

Но вскоре все исчезли за яром небольшим.

Айдар их прикрывал с подростками другими,

По ну́керам стреляя, как истинный батыр.

«Не трогайте щенков – они нужны живыми!»

Отдал приказ отряду щербатый командир.

Подняв свои щиты, джунгары приближались,

Ещё один копейщик к ним с тыла заходил.

Все стрелы смельчаков успешно отражались,

Но вот Айдар кого-то из лука подстрелил.

Впилась одна стрела противнику в лодыжку,

И тот, упав на землю, проклятья извергал.

Не мог теперь бежать отчаянно вприпрыжку,

Поэтому собратьев на помощь он призвал.

К подбитому бойцу свои стремглав спешили,

Мальчишки этот случай не стали упускать:

Пока все отвлеклись, по тапкам дать решили,

Собрали ноги в руки и мигом в лес бежать.

Но там уж поджидал копейщик здоровенный,

И, криво ухмыляясь, парням отрезал путь.

В нокаут их послал, фактически мгновенный –

Не вышло пострелятам от босса улизнуть.

Айдар пришёл в себя – в ушах всё зазвенело,

Лежал он неподвижно с другими на траве.

С виска струилась кровь и медленно густела –

Видать, удар пришёлся копьём по голове.

Решил парнишка встать и начал шевелиться,

Но сзади кто-то руки восьмеркой завязал.

И вот обрывки фраз вдруг стали доноситься:

«Грузите поскорее!» – мужчина приказал...

В глазах всё поплыло и вновь он отключился,

И в памяти виденья каскадом пронеслись:

Широкий конский круп... На лодке очутился...

Окрестности аула... И крики: «Разойдись!»

Стоял там жуткий гвалт, хрипели тяжко кони,

Послышались проклятья и крики матерей.

И прибыл лично хан к подъехавшей колонне,

А стражники прогнали стенающих взашей.

Спустился командир и выступил с поклоном:

«Других мы упустили, но взяли четверых –

Стреляют – будь здоров, назвал бы эталоном,

Наёмников для войска мы сделаем из них».

А хан был омрачен сложившимся раскладом,

Глядел он отчуждённо и бровью не повёл.

«Но с целью я другой послал тебя с отрядом –

Затем, чтоб ты малышку искомую привёл.

Девчонка мне нужна с двуцветными глазами,

Привиделся недавно о ней мне вещий сон –

Он путь мне проложил – за дальними горами,

Туда, где слёзы Чу́льчи катились испокон».

«Помилуй, господин! Маньчжуры наступают,

Я думал – нужно войско скорее возводить».

«Сам Эрлик мне сказал: "Враги преобладают,

Без девочки вам в этой войне не победить"».

«Оставь мою сестру! – Айдар повысил голос, –

Стоял он перед ними, подслушав разговор. –

Пускай лишь упадёт с неё мельчайший волос –

Стрелу без промедлений пущу тебе в упор».

Скривился хан слегка с такой угрозы жалкой

И в сторону Айдара лениво бросил взгляд –

Оглядывал, как мышь, что ткнула его палкой:

«Выходит, наш воитель – её родимый брат.

Занятно, милый друг... признать – я озадачен,

Что ты так неуёмно расправой мне грозишь.

Я вижу бойкий нрав... и смелость..., не иначе –

Видать, ты за сестрёнку и правда постоишь.

Раз ты такой храбрец, то сделай, что задумал –

Не мог бы кто-то руки крысёнку развязать!»

Избавившись от пут, юнец на землю плюнул,

Затем он приподнялся, чтоб хану навалять.

Скользнула ловко плеть, опутав парню ноги,

И, дёрнув посильнее, Батар мальца свалил.

Нашлись в рядах врага шальные бандерлоги,

Кого поступок низкий изрядно рассмешил.

«Ну что, остыл, герой, – шипел Батар ехидно, –

Похоже, твоя удаль лишь только на словах.

Властителя стращал, на грех, недальновидно,

А сам не удержался на собственных ногах».

Опять прошли смешки, джунгар не унимался,

Занёс он кнутовище, чтоб парня проучить.

Упал пред ним Каргаш, прощенья добивался,

Прося его немедля бесчинства прекратить:

«Помилуй ты дитя, пусти парнишку с миром:

Горяч он, неразумен, и с длинным языком.

Кто ж в юности своей тут не был дебоширом –

Уж лучше поквитайся со мною, стариком».

Оскалился Батар: «Как скажешь, старикашка.

К тому ж ты мне порядком уже поднадоел.

Давай-ка, понеслась... Вперёд, моя коняшка!» –

И плетью замахнувшись, беднягу он огрел.

А в следующий миг случилось всё спонтанно:

Айдар, как очумелый, скорее вскинул лук.

Пульсировал висок... в глазах же всё туманно,

Все звуки поутихли, и только сердца стук.

Стрелу направил в лоб надменного мерзавца,

Готовившись в любую секунду отпустить.

Ухмылка стерлась с губ сынули вседержавца –

Желание пропало других людей клеймить.

Вдруг кто-то из солдат, почувствовав угрозу,

Приказа не дождавшись, решил её пресечь.

Накал лишь только рос, стремясь к апофеозу –

Старик закрыл парнишку, пытаясь уберечь.

Вот взвизгнула стрела, сверкнула опереньем,

Бесстрашного Каргаша повергнув наповал.

И рухнул тот столбом уже спустя мгновенье –

Мальчишка безутешно к груди его припал.

«Прости меня, старик, – молил его надрывно, –

Тебя я не послушал – по дурости вспылил.

Теперь мне с этим жить, терзаясь неизбывно –

Ведь я своей гордыней наставника сгубил.

Собрался весь народ, всё больше распаляясь,

И гневно все вопили: «Проваливай, тиран!»

А хан вскочил в седло, над ними возвышаясь,

Смотря высокомерно на местных аульчан.

«По коням! – гаркнул он и взялся за поводья, –

И в рабство заберите пленённых сопляков.

А юный наш смутьян пойдёт в ряды отродья,

Где нрав свой обуздает в утробе рудников.

Отличным он бы стал бойцом, на удивленье, –

Вот надо только волю молодчика сломать.

Спалить здесь всё дотла за их неподчиненье!

Да так, чтоб им за дымом и неба не видать».

Джунгары побыстрей подростков погрузили,

И с гиканьем протяжным аилы подожгли.

Бесчинства завершив, коней в галоп пустили,

Оставив только пепел на месте той земли.

Клубится серый дым, черным-черно от сажи,

И рядом с пепелищем уже сгрудился люд.

С собой у них мешки, спасённые с поклажей –

Всё прочее лежало среди истлевших груд.

Раиль и Армангуль скрывались под берёзкой –

Друг друга утешая, смотрели молча вдаль.

Старик глушил тоску горчившей папироской –

В сердцах их поселились глубокая печаль.

Прихрамывал зайсан, с трудом передвигаясь,

С четою поравнявшись, поник он головой.

Чуть ближе к ним подсел, на посох опираясь,

И с грустью затянулся из трубки костяной.

«Постигла нас беда, – сказал он отстранённо, –

И в этом, очевидно, есть часть моей вины:

Змею я здесь взрастил – весьма определённо,

Теперь же безвозвратно всего мы лишены.

Каргаш геройски пал, детей угнали в рабство,

А где же остальные – боюсь предположить.

Народ мне не простит беспечного растяпства –

Не смог я, легковерный, малявок защитить».

Раиль в ответ сказал: «Ну хватит самоедства!

Они тебя поддержат, уж мне ли и не знать.

А дети от джунгар, видать, рванули в бегство –

С утра же всю округу придётся прочесать».

«Я завтра всем скажу, и дам все наставленья,

А прямо перед этим нам стоит отдохнуть.

Сейчас же наш шаман начнёт приготовленья –

Каргаша провожаем в его последний путь».

Под вечер скорняка укрыли в светлый саван,

Шаман молился духам и руки распростёр.

Камланье завершив, напротив ложа встал он –

Пора бы погребальный зажечь уже костёр.

Метнулось пламя вверх, сильнее разгораясь,

Почившего Каргаша к вершинам вознося.

Раиль глядел в огонь, с приятелем прощаясь,

И даже прослезился, чуть слышно голося:

«Прощай, родимый друг! Я всем тебе обязан:

Поддерживал ты словом, когда я занемог;

Айдар же был всегда душой к тебе привязан,

И ты – ценою жизни – мальчишку уберёг».

Багровые цвета над степью вновь сгустились,

Всё дальше расползалась чернеющая тень.

Вершины в темноте бесследно растворились,

И солнце проводило безумно тяжкий день.