Эхо гроз

Гроза

Разразилась гроза, И всё стало легко. Оседает под каплями жгучая пыль, Что терзала нутро и кричала: "Беги!" А сама поглотила зыбуче ландшафт, Воздух, звуки, остатки Телесной воды.

А теперь льётся рык, Расцветает контраст Из глубокого древнего неба нутра. Разыгравшись ва-банк, возвращая сполна Форму, запахи, силу и звучное "быть". Не сливаясь, не плавясь, совсем не тая Непокорное "Я", Беспокойное "Я", "Я" Себе-на-уме.

Пустота это... Что это?

Пустота — это шаг. Смелый, полный решимости шаг.

Это гипс, отливаемый в формы мечты и надежды.

Это где-то в тенях притаившийся хищник и враг,

Это семя цветка, никогда не растущего прежде.

Пустота — это страх. Отвратительный, въедливый страх

Перед тем, что случится, и тем, что увы, не случится

В тот момент, когда чувствуешь — будет журавль в руках,

А из них упорхает обратно на волю синица.

Пустота — это яркость, пронзающий душу контраст

Растворитель для слишком застывшей в стагнации краски.

Это выдох, из лёгких толкнувший наружу балласт.

Это вдох, между рёбер засев, ожидающий встряски.

Пустота — это смерть, погасившая чью-то звезду,

Это жизнь для всех тех, чьи сердца всё ещё не забились.

Это джинн, так легко воплощающий всё наяву,

Чтобы также легко все дары как мираж растворились.

Свойства, волю, свободу материи щедро творя,

Отнимает их после по плану и полному праву.

Пустота — это Вечность, двуликая суть Бытия,

Неподвластная самому хитрому слова капкану.

Измученный рыцарь

Мой милый измученный рыцарь.

Скажи мне, какие невзгоды

Заставили страхи роиться

И сердце разбили твоё?

Какие глубокие воды

Точили взбешённой волною

Твою непреклонную волю

И рвали в клочки бытиё?

Какие забытые песни

Скупыми словами шептали,

О том, что ты с кем-то не вместе

О том, что ты так одинок?

Какие кошмары ночами

Твой сон безвозвратно украли,

Заставив лежать до рассвета

Бездвижно глядеть в потолок?

Помимо священной молитвы,

Которой не будет ответа,

Позволишь ли робкую радость

Своей обречённой душе?

Позволишь без поиска смысла,

Пускай не легко и не быстро,

Забыв, сколько раз не срасталось,

Построить свой рай в шалаше?

Какими благими делами

От ветра, от боли, от смерти,

От раны, покрытой рубцами,

Отчаянно хочешь спастись?

Среди роковой круговерти

Ты сможешь на кратком привале

Увлечься на миг облаками,

Лопатками чувствовать высь?

Из чьих уст ты хочешь прощенья,

Которое молотом звенья

Цепи застарелой расколет,

В сто крат тяжелее свинца?

Ответы твои да и только.

И как раньше б не было горько,

Своё снова выбери счастье,

Рискни довести до конца.

Не дай разрушительной власти

Впечатанным в память ненастьям.

Утешь свою бурю и солнце

В груди для себя разожги.

Былое уже не вернётся.

Возьми из него, что найдётся

Хорошего. И многократно

Взрасти.

Придуманный кактус

Где-то на горизонте я вижу какую-то вышку.

Она формой своей чем-то очень похожа на кактус.

Тот, большой, мексиканский, что будто бы машет руками,

Не хватает маракас для образа, ну и сомбреро.

Небо чистое и потихоньку уже розовеет

Там как раз, где и вышка стоит та, которая кактус.

И мне чудится, будто за городом, снегом покрытым

И за всеми домами открылся кусочек пустыни.

Столь горячей, что небо над ней как огонь покраснело

И от жара там плавятся голые серые камни,

А вокруг лишь простор и песчаные вечные дюны

И, пожалуй, немного шипастой корявой колючки.

Посреди всего этого гордо, до самого неба

Возвышается словно король мой придуманный кактус.

Фантастичную эту так ясно я вижу картину:

Зимний дремлющий город, граничащий с краем пустыни.

Я так счастлива в этом смешном и безумном порыве,

Потому что он полон свободы и гордый как кактус,

Тот, что царствует в странном, случайно придуманном мире

И хорош без маракас и даже не носит сомбреро.

Лети, Джонатан!

Джонатан Ливингстон распахнул свои крылья.

Не зови меня, милый, я совсем из другой повести.

И размах у меня не тот, поскромнее, скованный

Подзабытыми амбициями и подточенной временем совестью.

Но ты маши крыльями, Джонатан, ради всего святого, маши.

Заслоняй небо по всей линии горизонта.

Очаруй меня сказкой других миров и высшего смысла,

Глубины, которую не исследовать с помощью зонда.

Чтобы c лёгким скепсисом после захлопнуть книгу,

Устремить мечтательно взгляд сквозь облака. И мне

Не хотелось больше быть большекрылой чайкой

И с большой любовью ходилось вновь по земле.

Девочка на лошади

Мужчина привёл внучку на ипподром.

А там детский конкурс - забраться верхом

На лошадь, что медленно ходит кругами,

И сделать простое движенье руками.

У мелкой в глазах загорелся азарт.

Она-то смогёт! Будет дедушка рад.

Толчок. На седло попадает нога,

А дальше никак! Ни туда, ни сюда.

Туфля соскользнула и кубарем вниз!

Но девочка держится: хочет свой приз

И просто из принципа. Пусть и мала,

Упёрта она и довольно умна,

Чтоб знать, что на землю нельзя опереться -

Утащит коварная сила "инерций".

На лошади сидя по диагонали,

Всё едет ребёнок, хоть руки устали.

Сдаётся инструктор, и помощь пришла!

Рррраз! Девочка делает нужное "па",

Усевшись на лошадь. Обутой ногой

Коснулась земли, скачет вслед за туфлёй.

Ей дали игрушку в подарок за труд.

Она так гордится! А годы идут.

Не раз ей метаться в душе и быту

Мучительно между могу - не могу,

Не падая вниз, не взобравшись в седло,

Когда от усилий всё тело свело.

Мозоли кровят и в глаза льётся пот,

Но девочка едет, а лошадь идёт.

Ящик Пандоры

Хоть об этом никто и не знает, на самом то деле

В человеческом сердце сокрытым был ящик Пандоры,

То ли злом, то ли до;бром. На нём семь затворов висели.

Им одним за другим суждено было пасть под напором.

Ожидания лопнули первыми, быстро, как лента.

После жертвой, разбитой на части, уверенность стала.

Хоть наивность старалась, но с третьим затвором померкла.

Неподкупность морали за ними четвёртой пропала.

А надежда, про что лгут легенды давно и умело,

И ещё вопреки повсеместно гуляющей славе,

Очень крепким и верным замком хоть на крышке висела,

Но лишь пятой по счёту подверглась суровой расправе.

Вслед шестым страх ушёл, что отчаянья скорбь порождает.

Заблуждения, ждав до последнего, треснули с хрустом.

И открылся тот ящик, что тайну людских бед скрывает.

А секрет оказался его в том, что в нём было пусто.

Одиночество

Одиночество - вот болезнь сердца

И дурная привычка ума.

Это навык ничуть не согреться,

Сидя точно напротив огня.

Это способ остаться далёким

Даже близких среди и друзей.

Это страсть быть по нраву немногим,

Проклиная натуру людей.

Это жажда попозже проснуться

После голода позже лечь спать.

Это страх вдруг с собой разминуться

После мании кем-то не стать.

Это вдруг нерождённое слово,

Что могло сто других заменить.

Тяга в дебрях плутать снова, снова,

Где поклялся себе не бродить.

Одиночество - жемчуг в ракушке,

Что её потревожил покой.

И теперь она, словно в ловушке,

Его всюду таскает с собой.

Это что-то настолько родное,

Что нет сил ни изгнать, ни принять.

Это сила отринуть дурное,

Чтобы в счастье страдающим стать.

Это скрытая в недрах надежда,

Будто кто-то придёт за тобой

И обнимет тебя, хоть и прежде

Был он грубо оттолкнут рукой.

Одиночества вкус горько-сладкий,

Терпкий, как настоявшийся мёд.

Коль до этого вкуса ты падкий,

До костей он тебя проберёт.

Нет от этой напасти лекарства,

Ведь она как сорняк глубока.

Одиночество - сердца упрямство

И дурная привычка ума.

Записка путника

Я совсем не боюсь тягот нового дня.

Для чего, если «завтра» вдруг может не быть?

Я боюсь, что то счастье, что было вчера,

Слишком просто забыть.

И зачем тогда жить,

Если сердца надежда и та умерла?

Нет причин после сна глаз открыть вопреки.

И мечты, что когда-то так грели меня,

Снова так далеки. И совсем холодны.

Вот мой дух непокорный вновь жаждет небес,

Словно боль от падений ему невдомёк,

Словно камни, что плоти наносят порез,

Мне не дали урок.

И всё было не впрок.

Дай мне сотню причин снова не умереть!

Может быть, среди них не найду ни одной,

Что смогла бы заставить все страхи презреть,

Что смогла бы быть той,

Что развеет долой

Морок злой от пугающих, тягостных снов,

От наполненных горечью дней и ночей,

От разящих утрат и от острых мечей.

От проклятьями полных коварных речей.

Но всё это неважно от слова совсем.

Мысли тише, чем шелест пожурой травы.

Пусть нельзя быть любезным и преданным всем,

Кто-то всё ещё ждёт от меня доброты.

Может даже, что ты...

Значит, я покорюсь

До единого всем повеленьям судьбы,

Потому что всё будет не впрок, но не зря.

Быстро ветер сметает с дороги следы.

И средь них затеряюсь однажды и я.

Я прошу, не забудь хоть деянья мои.

Даже если вдруг вскоре забудешь меня,

Ведь я тень, что растает средь ясного дня.

Это ноша моя. И награда моя.

Я достаю спицы из-под своей кожи...

Я достаю спицы Из-под своей кожи. Тронешь - и кровь сочится. Больно до крупной дрожи.

Льются из глаз слёзы, Мечутся в рёбрах птицы. В мыслях сверкают грозы. Мне не остановиться.

Мне не сдержать крика, Не сохранить связки. Мука дошла до пика. Я лишь хочу развязки.

Я достаю спицы, Жгут затянув туже. Надо освободиться. С ними стократно хуже.

Девушки, стригущие локоны

Девушки растят свои локоны, Чтобы, гусеницам уподобившись, Сотворить из них себе коконы И от мира там спрятаться, сгорбившись.

Все слёзы из сердца выплакав, Все мысли печальные сдумавши, Они обновляются, выстрадав, И сбрасывают свой груз с души.

Девушки стригут свои волосы, И из кокона в мир вырываются, Появляется сила в их голосах, За спиной крылья вновь расправляются.

Порхают как вновь рождённые, Навстречу огням играющим, Что нет угроз, убеждённые, Их локонам вновь отрастающим.

Не ходи за холмы

«Не ходи за холмы, — говорили ему, — не ходи!

Та земля с сотворения мира — убежище фей,

Где живут злые духи. В ловушку ведут их огни.

Закружат в хороводе своём до конца твоих дней!»

Но он был безнадёжно горяч, любопытен и юн,

Не боялся, не верил, не слушал, хотел видеть сам.

Тёмной ночью пойти он к холмам безрассудно рискнул,

Прямиком угодив в фейских чар нерушимый капкан.

Его разум сковали бронёй из видений и грёз,

Чтобы сердцу с тех пор и навек стала явь немила.

Так он жил, среди фей он учился, менялся и рос,

Дом родной позабыв, в царстве небыли и волшебства.

Надевали ему на чело из полыни венец,

Называли, открыто смеясь, «Человеческий Принц».

Он смеялся в ответ, целовал в губы фейских принцесс,

Танцевал, пировал, его счастье не знало границ.

Он гулял вместе с ними среди человеческих снов

И всё больше там видел нелепых и странных вещей.

Стала явь интереснее, чем небылицы покров,

Зазывая вернуться обратно в объятия к ней.

«Не ходи, — говорили ему, — ты домой не ходи!

Нет ведь мира, который ты знал, больше тысячи лет,

Там теперь бороздят небеса, не моря, корабли.

Там теперь неживой, ледяной электрический свет.

Нам пора, Человеческий Принц, нам пора улетать!

Наша вечность начнётся сначала, но только не здесь.

Мы хотим, так хотим и тебя вместе с нами забрать,

Ты же наш, только наш, феей взрощенный глупый юнец!»

Он был стар, но всё так же горяч, любопытен, упрям.

Снял венец из полыни и твёрдо сказал им в ответ:

«Моё место не с вами. Я чувствую — нужен я там».

И шагнул на ту сторону мира, где магии нет.

Песни фей стали плачем и стихли вдали, за плечом.

Он проснулся один у подножия диких холмов,

Всё такой же снаружи, каким к ним когда-то пришёл,

Будто канул лишь миг, а не целый десяток веков.

Он вернулся домой, чуждый старец с мальчишки лицом.

Одинокий, трудился всю жизнь от зари до зари,

Чтоб однажды сбылось предсказание, данное сном,

И по небу поплыли в другие миры корабли.