Единственная задоринка

Единственная задоринка

Мы проснулись с тобой вместе,

вокруг словно фильм.

Пески белоснежные,

нет не пески, пыль,

пейзаж является частью доисторического озера,

высохшего, в Неваде, это Блэк Рок.

Вокруг стоят огромные инсталляции,

перечень их не перечислить в этом стихотворении.

Произведения искусства фантастических форм.

Нет песчаных дюн, только пыль,

неимоверное количество музыкантов,

музыкальный рейв,

это утопическая идея свободного государства,

здесь нет денег.

Вот, смотри, установка из двадцати семи плавающих камней,

каждый весит до шестисот фунтов,

образуя круговую дорожку высотой в несколько метров.

Попутешествуем по тропе, парящей над землей?

Ты сможешь удержать баланс,

переносясь в альтернативную реальность,

где крушительная энергия падения

согласована с умственным подъемом,

парением поэта,

чувственным возношением к небу?

А вот Фрагменты.

Подожди, сначала храм Фусими Инари в Японии,

линейное пространство,

отражающее элегантность и строгость ворот тории

в японском храме Фусими.

Прямые линии образуют проход,

который расширяется в большой зал,

вызывая физический опыт

и метафорическое путешествие.

Они называют его Храм Направления.

Линейная форма отражает течение жизни

с ее началом, серединой и концом.

А вот задоринка в глазах у гиганта,

это Треугольники.

Треугольники, состоящие из зеркал и подсветки,

мифология говорит, что гигант получил волшебное зеркало,

позволяющее заглянуть в будущее.

Дул ветер с песком

и осколки начали появляться –

он разбил зеркало на тысячу кусков, испугался.

Глядя в них, мы выходим из безвестности.

В этом лечении это капли мази.

Еще говорят,

что первый луч солнца

с вершины самого высокого фрагмента

принесет силу, так говорят.

Твой кролик рассказывает тебе сказки, лисенок.

Прости, сегодня с румынским акцентом,

но это самый искристый и чистый

на столе из линейных клеенок.

Полюби пейзаж книжкой в природы биомассе.

Полюби фильм,

полюби и капли.

Колыбельная горгульи

Если глянуть вниз

как метет пушист,

падая из рук

у февральских вьюг,

на приморский край

будто белый чай –

это белый снег.

Снег, заваренный снежной кухаркой на пышном пиру.

Вот как если бы кто-то сверху подул на мир,

а с седых небес

шепчет мне:

«Налью

чашу полную,

отпей любовь мою».

Сколько еще дней

думать нам о ней,

где метет мечта

из растений льда,

а деревья –

лежачие статуи,

тянут увитые ветви?

Это будто под крышею замка горгульи открыли рты,

и смущаясь своей неприглядности ловят снег.

Шепчут мне:

«Не спи,»

говорят,

«лови,

возьми любовь мою».

Ты мой маленький

мальчик сладенький,

не известно мне,

не известно мне.

Я на свечку дую и

тебе пою я

баю, баю...

Твой экипаж полностью состоит из лунатиков

Твой экипаж полностью состоит из лунатиков,

если не считать эти книжки,

они вполне реальные, неспящие.

Особая форма безумия

полезна на корабле,

полезна и на земле,

как результат высшего образования

мы не всегда в себе,

переработанные образования в угоду каменьям галактик,

что плавают сами по себе,

но вытягивают из нас подобных беззаконию.

Но жизнь стремится образовываться по законам, ткани, вода,

кровь алая

течет всегда не так как строгая горит звезда,

а по законам любви, свободы,

и взаимоотношений между клетками,

где свобода мнимая,

но ты в достаточной степени мистик,

чтобы увидеть красоту скованной магии тела,

металла, минерала и воздуха в достатке всегда, почти всегда.

Жестянки пива завидуют минералу в нас,

но мы светлее, свободнее,

и слишком поздно от земли отрываются каменные статуи, чтобы поднять нас, монолиты.

Вентиляторы

Куда мне тягаться с павами?

Куда мне тягаться с Наильевной?

Моими надписями каллиграфами

и смешными символическими микрофильмами.

Затейливо изукрашивая угаданное,

лишь подделывавшее то, что другие понимают,

я развеиваю своими вентиляторами

слепой гордыни дождь, таким блистают.

А Бог смеется над моими планами, но так хочется увидеть небесные ливни,

и так хочется по венам ощутить простую жесть жара, дегенеративны

заболевания любви, сердечный сон мой туполобый.

Я поумру, сойдутся разом на краю осколки копий.

Погости еще в моей сердечной ране,

так много жизни растрепаться помелом девочкой прыщавой,

ненапрасное Ане.

Ночь как укромные моря

Ночь как укромные моря,

стенания любовной неги,

со страстью гордость примиря

смущаются в любом побеге

желания за облака

в пространственном, трехмерном мире,

в покое, абсолютном как

интерактивность сна в могиле.

Скажите мне закрыть глаза,

сомкните сердце поцелуем,

так мягко как острит звезда

в глубинном плеске, и зимует.

Любимый, дело не в тебе, пойми

Любимый, дело не в тебе, пойми,

а в том, что океан вечерний шумит,

врывается порывом ветер с запахом жасмина.

Холодные прикосновения его, а я хочу любовь твою.

Туман при луне рассеивается,

я еще не привыкла к яркому свету,

утихает ливень салюта и конфетти,

и в Зимбабве начинается воспроизведенная дискотека

на природе, излучения ярких шаров, малярия поражает пруд,

напоминающий черную губку.

Я в мини-юбке, на шпильках и немножечко tipsy.

Там левитация рюмок, а ты вновь ошибся.

Волос твой конский на лбу озабоченном слипся.

Не свежевыбрит, меня прижимаешь так грубо.

Тихо «спасибо» глаголет рубашка навыпуск,

всхлипнем,

мальчик чернявый сидит, поперечный шпагат.

Ты мне покажешь мускульную не в шпагате?

Низкий свой голос, толкнув ореолом Бакарди

бутылку высокую.

Стринги вокруг пальца затребовал

и бедрами со мной противодействовал.

А звезды в судорогах бьются, не помня высоту ни эту и не ту.

Под старость лет пятнадцатилетний чебурашка

Под старость лет пятнадцатилетний чебурашка

обнял заплаканную в поле неваляшку.

И завалить подумал пьяно Аньку-встаньку,

диковинную с неба марсианку.

Сказал не брать примера с поэмбучных монстров.

Большой трагедией нам обернулась звездность.

Но сомневаться дальше очень поздно.

По-настоящему выпендриваться поздно.

И сотрясаясь небо ходуном ходило…

Нам было сладко, нас убить грозило

и дальше в поле бурей потащило.

Пожалуйте, на шею монструозную…

Я поздравляю с праздником лечения.

А больше никаких нет приключений.

Терпеливая

А можно я не всегда буду фрейлиной? Иногда я буду девушкой ковбоя в рваных джинсовых шортах, заправленной рубашкой, расстегнутой на три верхние пуговицы, с рассыпанными по плечам волосами. В ковбойских сапогах с металлическим блестящим подбоем. С черной густой тушью, небрежно намазанной на белокурые ресницы. С загорелыми коленками, на одной будет царапина, я перелезала через переборку подлодки. «Где моя лошадка строптивая по характеру? Я тебя долго ждала, я терпеливая».

Прижимаешь ее грудь к своей побуревшей, смуглой

...незаметной курсисткой в ворохе юбок, с нужными мне принадлежностями в одном чулке, и крохотной фляжкой (Алишер).

А звезда смутилась, подтянул ее на колени опустя.

Смерть не твоя собственность, а звезда круглая сирота.

Супернатурализм груб, если голый, а она сюда

подтянута тобой и одета в нарядное платье, нравится, любота.

Бессмысленной абракадаброй звучат за окном дожди.

Из всех дырок и щелей взглядом осени сквозит,

и советует с приходом весны притормозить.

Но ты понимаешь, что осень тебя не удовлетворит.

И ты сдираешь ее оборки кружевные и пышные вопреки всему.

Прижимаешь ее грудь к своей побуревшей, смуглой.

Ее соски к своим соскам, а смерть все шепчет: «Разниму»...

Если тебе не понравилось, я любое слово исправлю и пересниму, жмусь.

Ночное Средиземное море

Иногда я буду приезжать, и мы будем вместе смотреть на звезды (Алишер).

Ночное Средиземное море

и я смотрю на него в полном одиночестве,

зная, что ты придешь посидеть рядом со мной оставив многоточие…

Иногда я буду приезжать, и мы будем вместе смотреть на звезды,

так сказал, отчетливо понимая, что среди посещенных мест

в последнем варианте воспоминаний мы были вписаны вдвоем

смоченным карандашом,

в этой вымышленной истории

пляж не может нас соблазнить, так как он нам принадлежит,

но просит нас вообразить будто мы сидим на берегу Тихого океана,

как симулякр отчаянно рвущийся репатриироваться

туда, где нас нет, а все остальное обман.

Искажать память ты меня просишь, и мне это нравится,

мне все в тебе нравится, как слепки с оригиналов твоих стихов,

что претендуют на совокупность смазанными запахами морской воды

и позволяют нам вести двойную жизнь, где прошлое консолидируется, я и ты.

Такой вот modus irrealis в стагнации ошеломленной пустоты.

И чувство провиденции сегодня в мрачном тоне

подсказывает, что мы здесь за Гибралтаром,

и ты, Алишер, говоришь, есть алиби,

вся идентичность вообще чубарая,

вся в пятнах,

сны вразрезы с фактами.

В подобной транспозиции

я говорю как песня старая престарая,

смотри, подвешена компактная галактика,

завой спирали темный, темный…

А ты мне говоришь, приходит время уходить

и зарываешься в мир музы поукромней.

Эксперимент вздутой вены

Продолжаясь туда, где дерево и река (Алишер).

Продолжаясь туда, где дерево и река.

Нам не разминуться,

вовремя ухватит меня твоя рука

и ты скажешь: «Теперь я провожу над тобой эксперимент, в реке

ополоснуться

и бездумно в окружающий лес ломануться,

рискуя остаться без глаз,

колючие ветви нас оплетают,

мерцающим пологом голубоватая тает

река,

но я помогу пробраться тебе

и я помогу не потеряться тебе, поглазей

на мои мышцы, когда я вкалываю тебе наркотик,

с умом прощайся и в реке моей любви купайся,

колыхайся как сердце», мои зрачки расширяются,

ты хрипишь: «Не отвлекайся на все постороннее»,

августовский палех в миниатюре сверкает,

на самом деле это татуировка,

и я уже не просыпаюсь, а просто с умом прощаюсь...

С каких это пор ты стал романтиком? С романтикой я тоже распрощаюсь,

я умею от тебя зависеть, это все только начинается стоит только вене моей

раздуться.