Дым прошлого

Дым прошлого

Полстолетья спустя,

не пойму, хоть убей.

Что со мной сотворили святые?

Я влюблён как дитя

в этот сумрак аллей

и хранящие зной мостовые.

Мерный гул маяка

сквозь неоновый дым

донесётся недремлющей птицей.

И скупая строка

над гнездовьем моим

в необъятную высь устремится.

Одесский романс

Блестит луна

над Бродской синагогой.

Горят огни

гостиницы Бристоль.

Влекут меня

к знакомому порогу

грехи мои

и плод запретный твой.

Не думал я,

что всё так обернётся.

Меня ждал трап,

тебя - гурьба цыган.

Любовь моя

под бледным чуждым солнцем

зажгла опять

бушующий вулкан.

Утешь, скрипач,

измученную душу.

Под звук струны

забилось сердце в такт.

Неужто зря

сошёл моряк на сушу.

И не найти

покоя мне никак.

Последний оплот

Запылал горизонт,

облака поредели.

Гонит ветер-босяк

приливную волну.

Загулявший бомонд,

кто в трактир, кто в бордели.

Воронцовский маяк

разорвал пелену.

В горсаду ни души -

по притонам облавы.

Горько-приторный эль

кажет сны юнкерам.

Вой сирен оглушил

карантинную гавань,

распугав голубей

над приходом Петра.

В фейерверке из звёзд

силуэты фрегатов.

Караул часовых

не уснёт до утра.

И на тысячу вёрст

в очеретовых хатах

замерцают огни

перед ликом Христа.

Не смея бросить звёздный шар

Свою приверженность теплу

напомнил март озябшим почкам.

Во славу Девы Непорочной,

в стенах костёла, поутру,

звучит божественный орган

музыкой Брукнера и Баха -

уносит прочь волшебным птахом

благочестивых прихожан...

Над Воронцовской колоннадой

беспечный сонный луч встаёт

и корабля гружёный борт,

по мореходному обряду,

гудками берег проводив,

покинет солнечный залив...

Молчит стареющий бульвар

живым свидетелем Антанты.

Который год стоят атланты,

не смея бросить звёздный шар.

Надежды нить

Свинец повис над уходящим днём.

Прощаясь с одинокой бригантиной,

закатный блеск поспешно брег покинул,

край неба почернел перед дождём.

Угрюмых скал уже не различить.

Ночная мгла сковала светотени.

Луч маяка мелькает на мгновенье

в дождливой тьме, даря надежды нить.

На исхоженных тропах

Пламенеет багрянник

в полумраке аллей.

Молчаливый изгнанник,

дворовой Прометей.

На исхоженных тропах

свет лиловых зарниц.

Здесь осталась эпоха

позабывшихся лиц.

Штормит

Штормит. Неласковый январь

раскинул тучи с облаками.

Вода несётся как цунами,

сбивая с ног живую тварь.

Слова срываются на крик,

моля стихию о пощаде.

В безумной этой канонаде

нет ни своих и ни чужих.

Не чуя сил, ревёт маяк,

промокший снег заносит буны;

и капитан рыбацкой шхуны

спасает судно кое-как.

Лишь солнца диск слепым бельмом

взирает с неба безучастно.

Осатанелое ненастье

навек забыло о живом.

Полночный блюз

Смущая лень угрюмых скал

и визитёров ресторана,

неподражаемый Сантана

полночным блюзом зазвучал.

Со стен небес холодным бра

Луна блеснула молчаливо.

В чернильной патоке залива

увязли звёзды до утра.

За пеленой ушедших дней

не отыскать знакомых улиц.

Звенящим струнам повинуясь,

забилось сердце всё сильней.

Туман-молочник

Спросонья крынку с молоком

туман-молочник опрокинув,

походкой старого раввина

плетётся ночью босиком.

На мостовой гурьба ворон

в белёсых лужах утопает.

Трель одинокого трамвая

растормошила Ланжерон.

Сквозь пелену мерцает свет

над износившимся причалом.

Уносит путник запоздалый

благую грусть минувших лет.

Варенье

Среди обшарканных дворов

вишнёвой пены наважденье.

Клубятся тазики с вареньем

над жёлтой плотью примусов.

И вездесущий детский рой

снимает пену то и дело:

"Мешай, пока не пригорело -

оценишь снежною зимой".

Поёт Бернес до хрипоты

с полузаезженной пластинки.

На коммунальной вечеринке

желанный гость и я, и ты.

Мартовский кот

Комок тепла без лишних слов,

эмоций чистых, натуральных

архаикой провинциальной

переполняет до краёв.

Который день не кажет глаз,

любви кошачьей повинуясь,

в глуши дворов одесских улиц

исчез лохматый лоботряс.

Не оглашает свой визит

урчаньем радостным с порога.

Неизъяснимая тревога

клещами душу бередит.

И Молдаванка, и Фонтан

спешат в весенние объятья.

Кругом тигриные собратья

танцуют мартовский канкан.

Havana Club

Оцеплен город - ждут Фиделя...

На Куликовом без портфелей

стоит, скучает наш отряд.

В полнеба вывешен плакат:

"Народ и партия едины."

Прилавки тощих магазинов

заполонил "Гавана Клуб".

Фидель решителен и груб -

муляж свободы стоит денег.

От ветра пальцы костенеют,

а над брусчаткой всюду ложь -

унылой правды ни на грош.

Ждёт к чаю сахар тростниковый,

припрётся в гости участковый,

чтоб самиздата не читал,

не поправлял кривых зеркал.

Афганистан и вечный Брежнев -

ни перспективы, ни надежды.

В столовой хек по четвергам

да после "выборов" сто грамм.

Люблю Одессу не напрасно, -

живьём видал Фиделя Кастро.

Под впечатленьем до сих пор.

Сто лет не знать его в упор.

Месса

Когда вдруг стану знаменит,

я закажу Предтече мессу

за то, что не отрёк Одессу,

бессмертный шарм и колорит.

Уютных улиц карусель,

сирень весны, зимы заносы.

И Сальве - с фильтром папиросы,

и море - детства колыбель.

Потусторонний тайный свет

горящей золотом лепнины

театра, снёсшего руины

послевоенных скорбных лет.

Гамбринуса скрипичный плач,

Горсада клёны вековые,

Люстдорфа пляжи золотые

и Черноморца лучший матч.

Отсрочит свой привычный бой

кампан Успенского собора.

И вострубят ещё нескоро

над православной головой.

Одесский рассвет

На Дерибасовской безлюдно.

Кому приспичит ранним утром

бить о брусчатку каблуки?

Лишь только дворнику с руки

шуршать метлой по переулкам.

Проснётся порт в раскатах гулких,

и старый Ганц упрячет в трюм

тюки из неподъёмных дум.

Зардеет солнце понемногу

и молча двинется в дорогу

по легендарной мостовой,

согрев булыжник вековой.

Потёмкинская лестница

Едва рассвет дрожал на куполах,

спускалась вниз хозяйкой величавой

встречать гостей у сонного причала,

не ведая, что время - тайный враг.

Ровесница дуэли роковой,

прервавшей слог курчавого пиита,

под гнётом непреклонного гранита

осунулась... Как будто гений злой,

шутя разрушил каменный каскад

убожеством и дикостью постылой.

Восстань Боффо нежданно из могилы, -

не сдержит слёз, ничуть тому не рад.

Кирха

Добрый пернер* отзвенел

с лютеранского собора,

пригласив услышать хоры,

звук органа по весне.

Солнце бьётся о стекло,

онемев в бессильном крике -

на алтарь роняя блики,

как Жар-птица снизошло.

На увесистых скамьях

лак блестит холодным светом.

Над распятием воздетым

тень дрожит на вензелях.

Унисон незримых волн -

как катарсис, очищенье...

Очарован песнопеньем,

будто заново рождён.

пернер - тут колокол .

"Пернер" - колокольная фирма в Баварии , отливавшая

колокола для собора Святого Павла в Одессе .

Вере Холодной

Чадят поминальные свечи.

Уплачен за славу оброк.

И хрупкие женские плечи

сковал деревянный чертог.

Столпились у дома Господня

кадеты с букетами роз.

Прощаются с Верой Холодной,

не пряча нахлынувших слёз.

Пургой запорошены веки

и мрамор изысканных черт.

С экрана спустилась навеки

в холодную, мрачную твердь.

Замрут отпеваний мотивы,

сойдёт позолота с икон.

Останутся жить негативы,

явившие миру канон.

Корни

Хочу припасть к натруженным стопам

фракийцев, пробудивших жизни древо;

прапрадедов - купцов и виноделов,

чья кровь во мне бурлит по временам.

Когда ни слов, ни животворных сил,

и грусть-печаль летит быстрее лани,

через века мне простирают длани

блаженные Мефодий и Кирилл.

Саксофонист

На опустевшем побережье,

под плеск волны и ветра свист,

в потёртой выцветшей одежде

играл старик - саксофонист.

Усталый вздох - озябли руки.

Нехитрый скарб прикрыл футляр.

Плывут чарующие звуки

для новоявленных бояр.

Немногочисленный ценитель

шуршит купюрой второпях.

Полухолодную обитель

нечасто будит тень в дверях.

Но что роптать? Кого тревожит

известный в прошлом музыкант,

что жизнь прожил, а не умножил

богатства, тратя свой талант?

Тибет

В лоно платанов сонных

втиснулся лазарет.

Будней неугомонных

вынужденный "Тибет".

Ныне и я послушник

псевдомонастыря.

С плотью моей тщедушной

возятся лекаря.

Жалуют неофита,

пестуя день и ночь,

саван холецистита

отодвигая прочь.

Зелье и сталь ланцета -

сретники воронья.

Видно на свете этом

перекантуюсь я.

Отцу

Старуха-память оспенным лицом

уткнулась в пожелтевшие обои.

Разбередив молчанье гробовое,

припомнила, как за руку с отцом

неслись по мелководью, ног не чуя.

И чайки вслед кричали: "Аллилуйя",

рассыпавшись на небе голубом.

Блудливый рок перечеркнул мечты,

забрав того, кто был безумно нужен.

Притихла мать, в слезах готовя ужин.

Я повзрослел и с жизнью стал на "ты".

С тех пор меня влечёт судьбы кривая.

На сталь клинка и волю уповая,

не отступать, не подводить святых.

Анемия

Отшумело лето,

сникло настроение.

Ни тебе минета,

ни совокупления.

Не хватает телу

впечатлений новых.

И сидит без дела

местный венеролог.

Причуда памяти

Как будто выцветший офорт,

туман разбавил силуэты.

Но ловит зоркий глаз поэта

сбежавший к морю шумный порт.

Полупрозрачный дым аллей

струится запахом акаций.

И сердце не спешит расстаться

с причудой памяти моей.

Буксир издал протяжный стон,

мешая мысли воедино.

Давным-давно непоправимо

я в эти улицы влюблён.

Сквозь вечность

Летит усталая планида.

Ей с каждым днём вращать трудней

и древнеримский Колизей,

и Стоунхендж - алтарь друидов,

некрополь Гизы на песках,

где не услышишь песню птичью,

осиротевший Мачу-Пикчу,

подперший небо в облаках.

Не сразу, не вдруг

Ничуть не боюсь прослыть ретроградом,

взывая к любви тогда и теперь.

Блаженная грусть мне будет отрадой

за муки мои, за горечь потерь.

Уходят друзья по шатким подмосткам.

Пустеет театр, именуемый - жизнь.

Когда-то и я взлечу над погостом

и станут кричать: "Куда ты?

Вернись..."

Не сразу, не вдруг раскинутся крылья.

И белым пером коснутся земли.

Не станет вокруг тоски и унынья

над светлым челом потомков моих.

Хорал, коснувшийся небес

Хорал, коснувшийся небес,

в старинных сводах затихает.

Витражным маревом мерцает

органных труб литой свинец.

Седой священник осенил

алтарь святым перстосложеньем.

Григорианским песнопеньем

церковный хор приворожил.

Сошла на плечи благодать,

склонили головы святые.

Кто слышал звуки неземные,

не станет смерти потакать.

Предначертание

Согласно замыслу благому

предвосхищающих небес,

я не тонул в деньгах, как Крез,

не сокрушался, что исчез

непрочный путь к родному дому.

Сатурна кольца ледяные,

те, что знавали Древний Рим,

распались над челом моим,

а Марс отвёл огонь и дым

всепожирающей стихии.

Я не роптал, взирая тщетно

на блеск снегов и гниль болот.

Осознавал, что час придёт -

судьба главу перевернёт

и зазвучит труба победно.

Порука

От материнских чресел

до седины в висках

я безнадёжно честен,

словно мирской монах.

К благу не шёл по трупам,

не притеснял сирот.

Совесть - моя порука,

плаха и эшафот.

Аркадия, которой нет

Боясь изжариться живьём

на белых раскалённых плитах,

укроюсь в тень дерев забытых,

предавшись грусти о былом.

Глаза припомнят старый пляж,

где мы сдавали нормативы -

Петровича свисток визгливый,

шальной мальчишеский кураж.

Летели брызги до небес

волшебной радугой над пирсом.

Крик чаек облаком клубился,

пока над зыбью не исчез...

Манил покой прибрежных скал,

цветущий сад казался вечным.

Что жизнь порой бесчеловечна,

никто не думал, не гадал.

Иных уж нет. Не возвратить

Аркадии былую прелесть,

морских трамваев пенный шелест

и детства призрачную нить.

Дача Ковалевского

Глотая пыль степного края,

в жару на Бога уповая,

здесь рьяно влагу берегли.

Не окропляли соль земли

без нужд, для прихоти, забавы.

Никто не мог найти управы

на жажду и жестокий зной,

палящий всё перед собой,

когда купцу из Таганрога

пришло на ум пробить дорогу

в нелёгком хлопотном пути -

от дачи воду провести.

Двенадцать вёрст тянулись трубы,

чтоб наконец вкусили губы

фонтанской ключевой воды.

Но кредиторы и суды

подстать в делах природе мерзкой.

Вкрай разорённый Ковалевский

на башню влез, не видя дна...

С тех пор она стоит одна.

Судьба

Хорошо или плохо?

На всём Божий перст.

Я не ахал, не охал -

нёс на гору свой крест.

Жизнь звериным оскалом

разрушала мой кров.

Видел сосны и скалы,

яркий блеск куполов.

Тишина Эрмитажа,

Муданзян и Харбин.

Прибалтийские пляжи,

терпкость ялтинских вин.

Вновь бреду по аллее

мною прожитых дней.

Ни о чём не жалею,

только сердцу больней.

Одинокий моряк

Мой наивный сосед

тщетно верил распятию.

Распахнула объятия

безотказная смерть.

За окном верный кот

не найдёт себе места.

Горемыка невеста

слёз у гроба не льёт.

Только стонет Гольфстрим,

вторя злобному Дрейку,

да к промокшей скамейке

кот приходит за ним.

Пасторальный пейзаж

У поникших ракит,

словно сказочный леший,

хмурый сыч-горлопан

растревожил покой.

Плачет Осень навзрыд -

не унять, не утешить.

По озябшим щекам

слёзы льются рекой.

Из-под мокрых ресниц

тушь сползает уныло,

в невозвратный вояж

увлекая листву.

Алым блеском зарниц

хутора осветило.

Пасторальный пейзаж -

грустный сон наяву.

Заводская одиссея

Тени кратеров лунных

и языческой смальты

в доломитовых дюнах,

терриконах базальта.

Раскалённая лава

разрывается в клочья.

То не казнь, не расправа,

и не в силах помочь я.

Обозначу ремарки

на поблекшей бумаге,

вспомнив Артура Кларка

межпланетные саги...

Проводы

В стылых могилах, истерзанных временем,

в кучу смешались сермяга и ересь.

Рвутся наружу, восстать не надеясь,

души умерших в немом исступлении:

девки гулящей, монаха-затворника,

дух отщепенца и злобного ёрника.

Прошлым поступкам есть веские доводы.

Не осуждаю. На то они - Проводы.

Гагаринское плато

Мой беспощадный обыватель,

в своей гостиничной кровати,

что на Гагаринском плато

иль в свежекупленном авто,

будь ты казах, узбек, татарин,

бродя в бездушной пустоте,

гадал ли ты, какой Гагарин

дал имя здешней высоте?

В тени акаций, уцелевших

от топора деляг-жлобов,

среди бетонных коробов

застрял домишко присмиревший.

Тут князь Гагарин, благодетель

и попечитель здешних мест,

достойно нёс судьбины крест,

живя заботою о детях...

Любил жену, честной народ,

творил приюты для сирот.

Прибежище теней

Уйду тайком, пока кулисы спят,

открыв врата в немеркнущую вечность.

От суеты и жизни скоротечной.

Кого любил, отпустят и простят.

Возьму небес пронзительную синь,

ночных цикад шальные кастаньеты.

Перепишу по-новому либретто.

Не будет слёз, бездушного "аминь".

Сотру постылый грим с души моей,

в холодных зеркалах задую блики.

Былых ролей изменчивые лики

уснут навек в прибежище теней.

Да, жизнь - театр, но выбираем роль:

кому палач, кому Святая Дева.

Кто держит пост иль набивает чрево,

кто жизнь извёл, как платяную моль.

Иногда мне кажется

Иногда мне кажется,

будто горе кануло.

Корабли бумажные

в летних лужах плавают.

Детство беззаботное

бегает по улице,

и в ладоши хлопает,

и от счастья жмурится.

Бесконечной радости

берега кисельные.

Навсегда отвяжутся

холода осенние.

И не будет подлости,

и в полнеба радуга.

В белоснежных лотосах

утопаю заживо...

Ключи от рая

Не удивить меня никак

камнями, брошенными в спину.

Очерчен путь - пройду иль сгину

под хохот жаждущих зевак.

Я не лукавил, не юлил,

снимая с нищего рубаху.

Не выстилал цветами плаху,

не ликовал среди могил.

Влачил свой крест не по плечам,

железом раны прижигая.

Брал напрокат ключи от рая

и злобных лиц не замечал.

Часам песочным суждено

отмерить долю роковую.

Не сетуя, приму любую,

пока не выдохлось вино.