Дыхание тишины

Поэтическая особа

Монолог

Казнить стихи свои мне приходилось

Все больше в прошлом. Нынче я добрей.

Ведь все же — дети. Проявляю милость,

Шалить им дозволяю без затей.

Играют рифмы в чехарду и салки,

Растут, взрослеют. Крылья отрастив,

Взлетают и поют — не из-под палки —

То грустный, то насмешливый мотив.

Я радуюсь. Иные скажут — плохи,

И песенка совсем нехороша:

Сплошной амур, все слезы, ахи, охи,

Загадочная женская душа...

Да пусть себе ругают, вот уж диво —

Браниться легче, чем вдаваться в суть.

...Письмо. Поклонник? О, нахал счастливый:

«Нельзя ли вашу книгу... не вернуть?»

Средневековая симфония

Повозок скрежет, птичьи ссоры,

Стон попрошайки под стеной,

Седобородых старцев споры,

Торговца раненого вой...

Читал философ Гераклита:

Огонь — начало всех начал,

Вор ковырял горшок разбитый,

И медник на углу стучал...

Вагант бродячий, взявши лютню,

Пел о Прекраснейшей из дев,

И ангелов небесных сотни

Слагали собственный припев.

Сонет

Дух Божий проносился над водою,

Земля была безвидна и пуста,

Пророк босой у алого куста

Рыдал над прародительской судьбою.

Царь провожал ковчег в великий храм,

На пляску глядя, морщилась царица,

Омывшись небом, белая орлица

Кричала на орду филистимлян.

Мешались Кровь с водой, а Солнце — с прахом,

Извергли недра древних мертвецов,

И вопль Голгофский растревожил сов,

Иезавель сошла с ума от страха...

И жизнь, и вечность зрел предвечный Бог —

Он тьму любовью крестной превозмог.

Диалог

— Забвение. Тягучим медом с уст

Закапало предательское слово.

О, этот мой излюбленный искус...

Да мой ли только? Вас спроси — любого?

Беспамятны на доброе, на зло

Мы памятны — слоны и черепахи,

Нам позавидуйте... черным-черно стекло,

Огонь чуть тлеет, и Адам во прахе,

А мы его за шкирку, под топор,

И вовсе гаснет тусклый, жалкий взор...

— Да, право, это лучше — до зари

Казни, что вне — лишь выжило б внутри!

— Нет, нет. К себе быть строже.

— Ах, праведная рожа!

Погоди!

Интеллигентная ворона

Интеллигентная ворона

Сидела на траве.

Интеллигентная ворона

Глядела, как в окне

Ругались папа-мама-дети

И дедушка ворчал,

А кот, зажившийся на свете,

Под фикусом мурчал.

Ворона скромно попросила

Немного тишины,

Но в доме светло-апельсинном

Все жаждали войны.

Интеллигентная ворона,

Услышав громкий крик,

Заковыляла прочь от дома,

Встряхнула воротник.

Интеллигентная ворона

Желала всем добра

И, к ссорам будучи несклонна,

Расправила крыла...

Интеллигентная ворона

Вздохнула и ушла.

Остались на земле корона

И черных два пера.

Июль

«Не плоть, а дух растлился в наши дни...»

Ф.И. Тютчев

И плоть, и дух растлились в наши дни —

Когда ж они свежи и целы были?

Темны, темны наречия любви

Сердцам, что во младенчестве остыли.

Синеет небо. Зелен виноград.

Омылся двор неистовой стихией.

Кот щурит глаз — он сыт, доволен, рад

И выражает чувства в длинной хрии.

Я слушаю. И на душе тепло,

Согрело Солнце впадины и бездны...

Насыплю сахар, сполосну стекло,

Малины наберу. И вкусно, и полезно...

Столкновение

Да — осень. Гроздья винограда

Из сонного октябрьского сада.

Овеян дымом, из костра встает

Древесный идол. Ворон воду пьет

И в небо удирает без оглядки.

А самолет заходит на посадку...

Еще минута — встретятся они

И крылья сложат черные свои...

Дождь. Полночь. Вот моя награда —

Пройдя сквозь терн душевного разлада,

Я новой жизни светлое вино

Вкушаю — и во мне поет оно.

Другу

Молиться, ведать, как растет трава,

Как вечность — зреет,

Как под июльским солнцем голова

Уже — седеет,

Нанизывать на нитку бусы звезд,

Луну вдеть в пяльцы,

И ангелов, идущих через мост,

Считать на пальцах,

Глазами улыбаться, слушать стук

Дождя по крыше,

Сказать тебе — нечаянный мой друг,

Ты послан свыше...

Патриот у власти

Басня

Мягкой поступью, неслышно

Мрак пожаловал на двор.

Кинул взгляд на тощих мышек,

Промяукал: «Вот позор!

Закрома зерном набиты,

Колбаса на чердаке,

Что ж, друзья, вы все несыты?

Аль больны, аль не в себе?»

Из толпы дрожащих тварей

Вылез нехотя старик:

«Надоело жить в кошмаре,

Горе мыкать каждый миг!

Все припасы крысы съели,

Что в наместники ты нам

Назначал на той неделе!

Ох, и власти! стыд и срам!

Собрались, злодей-мурлыка,

Мы намедни на совет,

И решили — коль владыка

Ест народ взамен котлет,

Отомстим ему всем миром,

Отощаем до костей,

И авось за скверным пиром

Уж подавится злодей!»

«Ну и ну, — мяукнул Мрак.

Не народец, а ду-рак!

Я ль вас, серых, не кормил?

Я ль закону не учил?

А закон гласит: народу

Не насиловать природу.

Кушать плотно надо вам,

Чтобы сытым был я сам!

Ух! С народом этим, видно,

Жестче надо... Это да...

За Державу все ж обидно!»

Конец Ратакана

Сказка

Толстый черный Ратакан

Был ужасный хулиган.

Всех кругом он ненавидел —

Будто кто его обидел,

Будто целый белый свет

Говорил все время «нет!».

Нет семьи, и нет детей,

Нет любимой, нет друзей...

Ратакан залез за печь,

Чтобы злость свою сберечь.

И берег, и растил,

Словно золото, копил,

Накопил он столько злости,

Что погнулись его кости,

Голос вовсе уж пропал,

Ратакан уса-а-атым стал!

Только вылез... все кричат:

«Фу, гони его назад!»

Тетя Глаша — хвать за скалку,

Дядя Паша — хвать за палку!

Ратакан сбежал в подполье,

И оттуда, из щелей,

Вылезал он на приволье,

Воровал хлеб у людей.

Но недолго воровал —

Скоро в западню попал.

Не жалел он никого —

И его не спас никто.

Душе

Я расскажу тебе, душенька, сто

Первую сказку.

Я нарисую тебе неприветливый мир

В радостных красках.

Я соскребу, я отпарю с лица

Взрослую маску,

И улыбнусь, и вдохну, и спою

Песенку с лаской.

Будут шептаться опять пузырьки

В хлебной закваске...

Вот и созрела, поспела для нас

Ранняя Пасха.

Мать

Жали плечами, крутили слегка у виска —

Разве не дурочка? Что там с нее возьмешь?

Старая царственно шла по зыбучей трясине песка,

Чуть подбирая подол, вымытый горем сплошь.

Этот подол так сиял на свету белизной,

Так неприлично о небе толпе говорил...

Все возроптали. Зашамкал старейший седой —

Мол, так и так, где же взять для терпения сил?

Ходят тут всякие, душу нам рвут, бередят,

Песни поют, свиристят про Благую Весть...

Ладно бы взрослым! Да не упасешь и ребят,

Все как сбесились, орут про любовь и про честь...

Надо б в сторонку старуху. Да что толковать?

Разве за ней, бестолковой, по зыби пройдешь?

Эй, ты б нам свет не позастила, горькая мать,

Жить не мешала бы нам... Вы куда? Молодежь?..

Иномирье

Луна уснула в золотой воде,

И я ушел невидимой тропой

Туда, где так легко дышалось мне,

В далекий мир, где был самим собой...

Там от причала плыли корабли

Под парусами дивной красоты,

Там девы юные летать могли,

Там жил мой друг, и обитала ты.

Мы на траве смеялись жарким днем,

Мы пили хмель невиданных цветов,

Друг любовался новеньким копьем,

Мечтал о славе, к битве был готов.

А я смотрел в зеленые глаза,

Смотрел — и видел вечную весну,

Там, о Солейль, твоим навеки стал

Избыл свою сердечную тоску.

Мы вместе были. Но пришла пора,

И черный ворон хрипло смерть призвал,

Обуглилась древесная кора,

Обрушился дымящийся причал.

Копье легло на илистое дно,

Навек закрылись чудные глаза...

И жив я или нет — мне все равно,

Ведь светлый мир уже я потерял.

Сочельник

Взять сена чуть, слегка — пушинок

(их мирный Ангел обронил),

Сходить за мишурой на рынок...

Ах, ты уже сегодня был?

Ну что ж... тогда, мой друг, готовы

Вертеп рождественский лепить!

Господь, Мария... Ой, корова!

Ты позабыл её купить!

Как, как? Есть слон? Но он, простите,

Совсем у яслей не стоял!

Но мог бы, да... Звезда и нити?

Ну, нет, ты мне другую дал!

Готова ель? Лежат подарки?

И кот под ёлкой? Ты смотри...

Надеюсь, третью скороварку

Мне не подарят до зари!

Пигмалион уходит

Пигмалион уходит.

Крошки смывая с рук,

Слышит, как в огороде

Пахнут тимьян и лук,

Как за стеной кирпичной

Стонет больной сосед...

Так красота безлична,

Так равнодушен свет...

Где Галатея? Полно.

Нет ее. Просто нет.

Это был морок сонный.

Это был детский бред.

Тени так сладко шепчут,

Голос поет внутри —

Мрамор все крепче, резче,

Сколок... Смотри, смотри!

Медленно, как богиня,

Женщина восстает,

И в полумраке синем

Очи — как горный лед.

Эта — не из слоновой

Кости, из плоти, слез,

Эта — прочнее прочной:

Узел витой волос,

Складками облегает

Платье секретный мыс,

Пояс чуть смят у края,

И чуть оборван низ...

Где Галатея? Полно.

Нет ее. Просто нет.

Это был морок сонный.

Это был детский бред.

От поцелуя жаром

Пышет мужская кровь —

Много их было, мало,

А вот пришла Любовь.

В мраморе воплотилась,

Дышит, глядит, живет,

Ты не опишешь, стилос,

То, как душа поет!

Где Галатея? Полно.

Нет ее. Просто нет.

Это был морок сонный.

Это был детский бред.

Пигмалион уходит.

Он закрывает дверь.

Мало ли — воры бродят,

Да и война теперь...

Завтра, как выйдет Эос,

Снова придет ваять,

А Каллироя встретит...

Мрамор умеет ждать.

Зимушка

Как нежно смотрит небо в декабре —

Зима как будто вновь помолодела,

Росой, таясь, умылась на заре,

И песенку весеннюю запела.

Ее ругают: «Старая, куда?

В твои-то годы молодой рядиться?»

Она смеется: «Ну, а что года?

А я хочу еще повеселиться!»

На грядке зеленеет свежий лук,

В лесу синеют нежные фиалки,

И где-то раздается дятла стук...

Зима поет, ей ничего не жалко!

В углу забыта снеговая шаль,

Клюка лежит под стенкою сарая,

Январь идет, а следом и февраль...

Ей — хоть бы хны! Ей снится солнце мая!

«Угомонись, — нахмурил бровь Мороз, —

Дай роздыха и людям, и природе,

Не то тебя...ой-ой!» И хвать за нос,

А Зимушка смеется в огороде:

«А, Красный нос! Поди, меня поймай!

Тряхни, ледянко, старой стариною!»

Мороз дохнул... но в небе — птичий грай,

И все запахло новою весною.

«Ах, доченька! Красавица моя!

Прости старуху — я себя забыла,

Мне с самого начала декабря

Все немоглось, все было так немило...

А как запела — ты лишь на уме,

Твои цветы рисую на стекле!»

Весна-красна светло ей улыбнулась:

«Моя любовь в тебе, душа, проснулась!»

Шум

«Не зная броду, не суйся в воду,

Благоразумнее будь, тише,

Не суматошничай почем зря...»

Я, как шпион, позабывший коды,

Отстукиваю упрямо шифровки,

Тревожу бесстыдно полотно бытия.

«Стерпится — слюбится, дай время,

Все так живут — ты не лучше,

И хватит в бирюльки играть...»

Я брыкаюсь, узду путаю, рву стремя,

Всадникам делаю пакости,

Не позволяя за холку драть.

Ох, как же дорого стоит молчание,

Как я желаю услышать тебя, тишина...

Но велико от тебя до меня расстояние:

Шумно — планеты падают, не до сна...

Город

«Город всегда порочен…»

У. Эко

Город всегда порочен,

Тяжек, бесплоден, мрачен,

Всеми ветрами сточен,

Всеми грехами трачен.

Голоса не поднимая,

Серая вереница

По остановке, с краю —

И не уйти, но слиться...

Место где выбрать? Сзади?

Холодно там и сиро,

Ветер забавы ради

Требует смерти виру...

А впереди — страшнее,

Там отвечать придется,

Правда, и жить сытнее,

Только кому живется...

Разве что — в середине,

Спрятавшись за плечами,

Видеть загривок синий,

Лгать себе — мол, я с вами...

Не укоряй же, совесть,

Что разошлась с тобою —

Вздрогну я и опомнюсь,

Выйду. Не жду покоя.

Пепел розы

Лишь пепел розы,

Лишь пыль и прах...

Улыбки крёзов

В стальных домах,

В шелках и грязи

Один лишь шаг —

Порочны связи,

И близок враг...

Шипы для розы —

Броня и щит,

Страшна угроза,

И гнев кипит,

И карты лягут

Не так, как встарь,

Ни слов, ни тягот —

Одна лишь хмарь...

А утром — окна,

Зевак толпа...

По водостоку —

Рудой вода.

Лишь пепел розы,

Лишь пыль и прах...

И смерть серьезна,

Как нож в руках.

О пионах

Говоришь — хочешь розу? Какой капризный,

То не эдак с тобой, а то — не так...

Да забудь ты уже свои солипсизмы,

Иногда, знаешь, разум — себе же враг.

Розы будут потом, а пока — пионы,

Рдяно-алые, розово-сладкие, белый снег,

Всем на радость земли породило лоно,

И, вдыхая, ты чувствуешь шепот рек,

Где нездешнее солнце, деревья в злате,

Легким мостиком радуга над волной,

Человек, как в Эдеме, себе же кратен,

И давно ушедшие — все с тобой.

О простоте

«Простота венчает оба конца шкалы артистизма...

Непросвещенный абориген облекает простую идею в бесхитростную форму и творит красоту.

А искушенный критик отвергает чрезмерную изощренность и красивость ради чистой подлинности незатейливого искусства».

Г. Гаррисон

Дикарь и лебедь стрэтфордский едины стали.

Нет, не тамтама ритм, не громкий клич шамана,

И даже не предательства и драмы

Соединили их — друг друга и не знали.

Другое здесь: и у костра, и в «Глобусе» внезапно,

Наитием, а может, озареньем, но поняли они —

Не делают всего, что б возмогли.

Бледнеют предки, грозен лик сократов.

И тут же мысль: а простота ведь... сила!

Дикарь топ ножкой и сплясал взахлеб,

А Наше Все губами тихо — шлеп,

И цап-царап бумагу и чернила.

Затейливо, округло, плавно, в ряд

Пошли слагаться мысли в предложения

И возрождаться эра Возрождения.

Ах, простота так непроста, Сократ!

Что будешь делать?

Что будешь делать, если

В мире исчезнет молоко доброты

И на площадках лестниц

Взвоют, дичая, люди, а с ними коты,

Пеплом покроются дворики,

Часы в телефоне просто сойдут с ума,

Февраль засмеется до колик,

Видя, как цокают Голод, Чума, Война?

Что будешь делать, если

Имярек у пропасти не подаст руки,

В грязном и слякотном месиве

Свалятся указатели меры: «Сюда. Иди»,

Мост не починят вовремя,

Такси уедет без объяснений причин,

На заправке вдруг не окажется топлива,

И обнаружится — вот же он, total win.

Что будешь делать, если

Витрувианская мера потерпит крах,

Будешь страдать, но весело?

Или возьмешься сеять вечное —

безнадежно, упрямо, в прах?..

Тюльпан

В пустыне белой

Цветет тюльпан.

Порывом смелым

Он полон. Пьян

Закатным солнцем,

Как фенек — смел.

По волоконцам

Тончайших вен

Струится влага,

И тихо лист

Поет всем сагу,

Душою чист.

Как жить?

«Живите только плача и крича!»

И. Бродский

Живите только плача и крича,

Выбрасывая в космос страх и смех.

Пусть не найдется явных, зримых вех,

Пусть рядом не окажется плеча,

И солнце на мгновение зайдет,

А горизонт, как пьяный — на дыбы,

И зашатаются, рассыплются мосты,

И кровью зацветет под ними лед...

Но только так — и плача, и крича,

Спиралью ввинчивая в вечность: «Это — Я!»,

И прорастая мыслью в те края,

Где нет петли, огня и палача.

Там ангелы танцуют менуэт,

Под небосводом радуги встают,

Часы молчат — не бьют...

И ты стоишь — в круговороте лет.

Пока ты плачешь — плачь,

Кричишь — кричи,

Ты отодвинешь, одолеешь ночь,

Ты будешь светом —

Маяком в ночи.

Свобода

Тише. Осталась одна свобода —

Быстро пройти сквозь ушко иглы,

Рил станцевать на кончике,

Увернуться от ножниц судьбы.

Тише. Осталась одна свобода —

Шариков взять в киоске,

Надуть из последних сил,

И в детское онко, в матроске.

Тише. Осталась одна свобода —

Взять сосновую домовину,

Костер сложить — греться у огонька,

Радовать усталую спину.

Тише. Осталась одна свобода —

Перекладины — в андреевский крест,

И на крышу, да любуются голуби,

Белые, сумрачные, как лица невест.

Тише. Осталась одна свобода —

По нитке брать из нутра любовь,

Сматывать аккуратно, складывать,

Помня — она рифмуется с «кровь».

Тише. Осталась одна свобода —

Делать выводы от того фонаря,

Где стекла целы, фонарщик на лесенке,

Травка не вытоптана почем зря.

Правда. Осталась одна свобода —

Ее, последнюю, ты не захочешь знать,

Ибо страшна цена, и в роды и роды

Двое несут бремена: Господь-отец

и природа-мать.

Страж

Слышишь — в звоннице голубь бьет

В меднокожий заветный круг,

Из семи заплутавших нот

Выплетая хрустальный звук?

Слышишь, мама — цветы горят

На полях, где была весна,

И молчит облетевший сад,

И земля, как порфир, красна?

Слышишь, мама — идут года,

Как солдаты, шагают в ряд,

И небывших времен волна

Набегает слезой не в лад?

Слышишь, мама — прошла война,

Покосился поклонный крест...

Как ты, мама? Как ты сама?

Ты пришли мне с поминок весть.

Знаешь, мама — в семи вратах

Не платил ни обола я,

Оттого, что при жизни страх

Проницал острием копья,

И теперь, как небесный страж,

Я стою, охраняя Свет...

И кровавый исчез мираж.

Улыбайся. Ведь смерти — нет.

Слонопотам в сапожках

Слонопотам подумал — хватит

Босым и серым в мире быть,

И, обогнав своих собратьев,

Решил: «Шикарно буду жить!»

Надел сапожки, взял палитру,

Пришел к погонщику — и вот

Весь город пляшет бодро с цитрой:

«Слонопотам, как сад, цветет!»

В ушах колечки, цепь на шее,

А на рисунках — жар и лед,

Слонопотамши тихо млеют,

Несут слонопотаму мед.

Наш Потя счастлив, Потя с Лизой

Уже мечтают свить гнездо —

Ушами хлопать под карнизом,

И петь друг другу «ля-ми-до».

А если вдруг устанут уши —

Сапожки снимут, и опять

Затопают по синим лужам,

А это, право, благодать.

Сельдь

Этой женщине гонор и класс не нужен.

Утром в августе, там, где когда-то в лужах

Переквакивались и надувались жабы,

Она шлепает в старых дырявых сабо.

Вместо сумки — пакет, вместо шляпы — косы,

Нос большой, на кончике грубо стесан,

Из-под брови на мир, с этим миром споря,

Смотрит глаз-алмаз. Видит зло и горе.

Так и что с того? Вместо слез, истерик,

Деловито, не открывая америк,

К магазину подходит и, видя рыбу,

Сразу делает свой однозначный выбор.

Покупает лоток ледовитой сельди

И котов окрестных спасает от смерти.

У соседа жена повалилась с гриппом —

Жарит сельдь ему, без стыда и скрипа.

В шелухе передник. Разбились косы.

Сельдь еще осталась? Так нет вопросов.

В маринаде можно, в ухе неплохо,

Глядь — голодный зэк перестал и охать.

И в больнице местной, и в детском доме —

Всюду сельди рады. Оркестра кроме.

Барабанщик Петя вдогонку: «Дура!

Ты б еще мне тортик из сельди снулой!

Шелести, и чтоб я тебя не видел!»

А она? Да так. В общем, не в обиде.

«Этой женщине гонор и класс не нужен,

— ангел молвит. — А рай — заслужен».

Лотос и хризантема

(о поэтах и воинах)

...И многое случалось с нами, друг:

Предательства, болезни, повороты

Судьбы, влекущей в новый, тяжкий Круг.

И так хотелось скинуть с плеч заботы,

И в полночь гнать коней во весь опор,

Вот просто так — без смысла и без цели,

Забыв, что время — самый хитрый вор,

Что многое, наверно, не успели...

Но ордена звенели на груди,

Напоминая: долг дороже счастья,

И мы дерзали далее идти,

Ниспровергая правила и власти...

Нить не рвалась — протягивалась в даль.

Сердца не стыли — бились в том же ритме.

И не стихала в битве снова сталь,

А слово говорилось, как молитва.

Каска и смерть

По морю — корабликом,

С дыркой в борту,

С боцманом нагленьким,

С папиросой во рту

Ехал беспаспортный,

Ехал — один,

В каске раскрашенной

Господин.

Думал — намертво

Каска сидит,

Но буря грянула,

Море кипит,

Матросы ругаются,

Суета,

Брамсель не ставится,

Да!

Он было в лодку

Сесть решил,

И капитана крепко

Оповестил,

Но капитан не дурень,

Он уж там,

И в пистолете — пули,

И тарарам.

Поздно очнулся, Каска,

Лодка — вдали,

Ну, а корабль — на рифе,

Точно — Дали.

И никого живого.

Правда, акула есть.

Есть сухари. И слово:

МЕСТЬ.

Выжил ли Каска?

Выжил.

Перегорел внутри,

Возненавидел насмерть

Все корабли,

Он разыскал капитана,

Пулю всадил,

После, в паршивом баре

Долго пил...

Так вот бывает —

Мимо

Смерть с косой,

Выдохнешь, улыбнешься,

Мол, живой,

Сделаешь шаг

Навстречу

Новой судьбе,

А голова — прыг,

И катится

По траве...

Сад Алисы

Я взяла корзину, уменьшилась, как Алиса.

А в саду малина. Лавиной, поверху, снизу,

Заросло все колючками и крапивой,

И полынью — старой, лохматой, сивой.

Я в платке сражаюсь с малиной яро,

А малина брызгает соком алым.

Небо падает. Облака грозятся.

Надо б плюнуть и за прополку браться,

Но лениво — страх. В позапрошлом лете —

Вспоминаю, пробуя пальцем ветер —

Жили люди с волей прочнее стали:

Попахав, садились — стихи писали.

Богатырской стати, великой сути...

Что сказать? Такого со мной не будет.

Ни пахать, ни сеять, ни жать, ни плакать

Не умею толком. Черствый хлеб — не мякоть.

...Только вот она, разлюли-малина,

Смотрит на меня так светло, невинно,

И духмяным летом поют цикады,

Так, что не понять — сад или Киклады,

Мята медом пахнет, земля — салатом,

И дрожит внутри каждый, каждый атом,

А когда поднимешься, то в корзине

То ли слезы, а то ли платочек синий...

А под пеной белой...

А под пеной белой киты распевают песни,

Поводя хвостами, не слушая рыбьей лести:

Километры и годы в любви признаются смело,

Людям их не понять, да какое тем людям дело

До звенящей тоски золотых, горящих закатов,

До глубинных поэм, где каждый мотив — сократов,

Не понять огня и созвучий ушедшей бури,

Не понять, в чем смак креветок в морской глазури.

А под пеной белой киты распевают песни,

Не один, не два, а как нужно — все дружно, вместе,

Где один замолк — там подхватит дама. И будет

Песня новая, о Марианской впадине, люди.

Запишите себе, и не важно, что не поймете:

Так, иначе ли — песню себе возьмете,

И когда зубастая жизнь покажет вам фигу снова,

Вы излечитесь, верю, песней кита седого.

Исцеление

Сегодня я проснулся сам, легко,

Как в детстве, суматошном и веселом,

И не хотелось петь мне, как Садко,

И рифмы не звучали приговором,

Хребет был цел — звено легло к звену,

Бежала кровь по венам так, как надо...

Еще мгновение — и я с ума сойду,

Верните лад мой или дайте яду.

Маки

У обрыва, где маки багряные

Расцвели в предрассветной тиши,

Выйду нынче босою и пьяною

От изнывшей болезнью души.

Запою не старинную девичью,

Не потешную песенку я,

Затяну я свое, вековечное...

Еле слышная песнь соловья

Проросла сквозь медвяные пажити,

Сквозь заросшие раны земли,

Все, что есть и что было мной нажито,

В этой песне моей — погляди.

В маках рдяных все выпито, выбито,

Поцелуи, как смерть на заре,

Рыбкой медной, из озера вынутой,

Билась здесь и тянулась к тебе...

И глаза, как два омута черные,

И усмешка, и губы, как нож...

Ты меня изневолил, истомный мой,

Так не трожь меня больше, не трожь!

Не ходи по ночам. Черным облаком

Ты не засти мне солнечный свет,

Видишь — сердце до донца ободрано,

И болит вот уже десять лет.

Теплых рук твоих больше не надобно,

Нелюбимый, любимый, не мой,

Не проси ты меня и не жалоби,

Над душой отгоревшей не стой...

Маки алые, маки тревожные,

Как в глаза вам смотреть, не стыдясь?

Вдоль обрыва иду, осторожная,

Словно только вот-вот родилась...

Возлюбленной

Восемь тысяч веков я лежу на дне,

И руками цепляюсь за горсть травы,

Вспоминая, как ты улыбнулась мне —

А глаза безрадостны и пусты...

Восемь тысяч веков кандалы звенят,

И ошейник все тянет и тянет вниз,

Города утонувшие, соль и яд,

Мною хвалятся, заполучив, как приз.

Восемь тысяч веков, как сменилось все:

Там, где горы были, теперь моря,

Что теперь разбираться — твое, мое,

Я лежу — утонувшая головня,

Обеспамятеть бы, но не даст Закон,

И костей не останется от меня,

Но волна придет — и услышит стон,

И сомкнутся снова судеб края.

Lacrimosa

Памяти погибших внезапно…

Lacrimosa dies illa,

Qua resurget ex favilla

Judicandus homo reus.

А у нее в груди — звон

Звездного колокола.

А у него в груди — свет

Неба в апреле.

Ей не понравился трон

Королевства мертвого,

Ему ненавистен снег,

Нравятся птичьи трели.

А по пути в небе — смех,

Морем просоленный,

И в полный рост — смерть,

Солнцем проторена.

Шум как-то сразу стих,

Адажио ловятся,

Песня осталась — вихрь,

Слезы так колются...

Точка. Жива.

Тире. Звезда.

Многоточие. Да.

А дальше — гроза.

Лакримоза.

Декабрь

Вот на стене календарь. Золотыми буквами -

Дни и недели прожитые. Минул год.

Маятник за спиной неумолчно отстукивает:

«Помни, пожалуйста — это тоже пройдет».

Снегу невесело, все он страдает, плачется,

Землю бросает, и вздохом последним — ввысь...

В списках у времени эта минута значится

Самоубийцей, сдуру вышедшей на карниз.

Зимняя пасмурь. Это от века водится —

В самом конце краткодневного декабря

Счетами щелкать, итог подводить. Наособицу

Нынче стоит пугливая память моя.

Desiderius Erasmus

А весной до слез, до жути сердечных спазм,

В завитках стыдливых легкого синего снега

Все мерещится давнее: лошадь, свеча, Эразм -

Тот, который хвалил глупость каждого человека.

По дорогам римлян, оставшимся, как укор,

Всем бездарным витрувиям, мчится вьюга,

И философа старого мудрый, печальный взор

Обращается к Богу, единственно верному другу.

В полумраке трещат дрова и поет сверчок,

Он пригрелся за печью и жизнью вполне доволен...

И Эразм доволен. Он счастлив, как дурачок.

Он постиг все смыслы — и вечности удостоен.

Весенний сад

Нарцисс у камня, незабудки — морем,

Тюльпанов полосатых гордый ряд,

Пчела с пчелой о яблонях не спорят —

Для каждой есть свой яблоневый сад.

Японские мосты. Дорожки — в звездах,

Спустившихся по лунному лучу.

Садовник ждет — он молод и серьезен,

А я молчу — вдыхаю и молчу.

И что сказать? Что парк прекрасней рая?

Что сорняком здесь быть — и то почет?

Увы, похвал достойных я не знаю,

А слезы на щеках — они не в счет.

Сон Атлета

В лоне жизни тепло и уютно. В потемках — жар

Материнской утробы и сладкая соль воды,

И младенец тихо парит внутри — золотой икар,

Путешествующий по самому краешку пустоты.

Он не мыслит, спит. В нем рождаются сны сейчас,

И от каждого вырастут сонмы иных миров,

За прозрачными веками дремлет предвечный сказ,

И младенец к встрече с нами вполне готов.

Вот прольются воды, и криком расколет мир,

И болюч, и горек будет вечерний свет...

Но неважно. Неважно. Главное — гол и сир,

Сквозь врата бессмертные снова пришел Атлет.

Зимнее пламя

Ярым пламенем черно золото

На просторах опять горит,

Небо Севера ветром вспорото,

Лес дремучий поет, звенит.

Я сижу у костра и думаю

О тебе, мой нежнейший свет,

О лесном пугающем сумраке,

О легендах, которых нет.

То, что было — ушло и кануло,

Словно камень, в провал времен,

И в пригоршне рассвета алого —

Сотня давних, иных имен.

А в снежинках и бликах пламени —

Наша встреча и твой ответ...

Позови меня. Я не каменный.

Стань легендой, которой нет.

Весеннее скерцо

Седмижды семью нот на паутинном стане

Повиснут весело, но выразят едва ли

Мелодию весенних малых птах.

И троица суровых старых прях,

Заслушавшись их песен, нить обронит.

Веретено покатится, застонет

От скерцо птичьих ножниц острие.

А бытие — твое или мое —

Вдруг развернется шелковою лентой,

И из простых и чистых сантиментов

Родится свет, куда-то канет грусть.

А этот быт... да ну его, да пусть

Провалится в подпол к мышам сей час.

Дыши весной — она поет для нас.

Горсть веселых слов

Век привычен брать, век привычен лгать,

Век тебе не стал как отец и мать -

Ты нашел тропу в мир чудесных грез,

Там цветут ковыль и царица роз.

Там летят ковры, лебеди поют,

А в лесных домах мудрецы живут,

И язык там свой, и из века в век

Обитает там некий Человек.

Он живет один и вдали от всех,

И ему оружие заменяет смех,

Рядом с ним — как в детстве, всегда тепло,

А в дому — как в сказке, всегда светло.

Так ступай к нему, постучи-ка в дверь,

И коль век погонится за тобой, как зверь,

Человек швырнет горсть веселых слов

И спасет тебя от смертельных снов.

Море

В этих морских волнах беспокойный дух

Либо воспрянет вновь, либо пойдет ко дну.

От кипарисов — ни тени, и ветер сух.

Чайки лепечут на гальке всякую ерунду.

Море — твой лекарь, твой сон, твой покров и щит,

Море — живое. В нем даже и смерть — жива.

Волны прилежно грызут и грызут гранит,

В мячик играют с солнцем. Смотри — вода.

Только лишь шаг к этим волнам — и жар внутри,

Кровь отзывается звоном. Поди, судьба.

Что же ты ждешь? Море к себе зови.

Слушай, как всплещется музыкой сон-волна.

Рождественская ночь

В золотых глубинах неба, там, где звездам несть числа,

Нынче ночью загорелась светозарная Звезда.

И, как встарь, запели хоры и воскликнули волхвы,

И глазенки загорелись любопытной детворы.

Снег укрыл пушистой шалью площадь, улицы, дома,

В небо глядя, замечталась даже старая зима.

Рождество! О, счастье мира, счастье малых и больших,

Знатных, простецов, красивых, слабосильных и хромых!

Звездный свет поет всем песню мира, веры и добра,

Ангел раздает надежду в дивный праздник Рождества.

Не проспи! Держи подарки, вспоминай звезду весь год,

И тогда все лиходейства ветер свежий унесет.

Идеальный мужчина

Идеальный мужчина — дракон и рыцарь. Он, как камень, прочен, как небо, чист.

Он всегда интересен, ухожен, точен. Он давно не дитя и не чистый лист.

Он идет по бульвару, и все сигналят и хотят быть точно таким, как он.

Он слегка молчалив, но поверьте, это, как сказали бы мудрые, — лучший тон.

Вот его постулаты: добро и доблесть закаляются в действии, как в огне;

Если женщина просит — так значит, нужно ей помочь ровно так же, как и себе;

Если друг когда-то споткнулся, сдался — он побудет рядом. Он — лучший страж.

Музыкант, поэт, вездесущий лидер, он стоит за истину, не мираж.

Все ошибки делают, и поверьте, на его счету их полным-полно,

Безупречных нет. Ошибаться — больно, исправляться — не каждому суждено.

Но ему повезло — он живет и любит. Он идет по бульвару, дыша дождем.

Он с улыбкой встречает весну и счастье. Он с улыбкой заходит в знакомый дом.

И когда навстречу выходят вместе и принцесса, и дети, и старый пес,

Идеальный мужчина, зажмурясь сразу, открывает объятья с охапкой роз,

И внезапно жизнь для него играет то ли Моцарта, то ли футбольный гимн...

«Идеалов таких, говорят, не бывает?» Где там ваш контакт? Познакомлю с ним.

Я всегда говорил...

Я всегда говорил: берегите бесценных Женщин,

Берегите, как воздух и нежность, как дивный сон,

Как магнитную стрелку, с которой намного легче,

Как весло и ладью, как кинжал или царский трон.

Если воздух текучий стал вдруг отравой в легких —

Не беда, не беда, у нее кислород ищи,

Если сны дорогие ушли от тебя в потемках —

Не беда, не беда, у нее нужный сон ищи.

Я всегда говорил: уважайте бесценных Женщин,

Уважайте, как высшую данность всех миров,

Как звезду и рассвет, как посох, с которым легче,

Как навеки данный и обогретый кров.

Если враг отобрал у тебя и трон, и кинжал, и весла —

Не беда, не беда, лишь бы рядом была она,

Если компас твой сломан, а посох любимый стесан —

Не беда, не беда, лишь бы рядом была она.

Я всегда говорил: возлюбите бесценных Женщин,

Возлюбите, как сердце и душу, как быстрый ум,

Как мечту золотую, с которой, конечно, легче,

Как великую музыку — радость гитарных струн.

Страшный муж

(баллада в духе старинного романтизма)

1

Чу! Копытом конь ударил, зазвенели удила,

Полились потоком бурным чьи-то грозные слова...

Я сижу одна в темнице, горек этот поздний час:

Муж, владетельный убийца, смерть мне страшную припас.

Скоро, скоро выпью яда, скоро в склеп отправлюсь я,

Ну, а мужа ждет награда — свадьба, новая семья...

Ах, за что? Какие силы зло возвысили опять,

И откуда ждать спасенья, и откуда воли ждать?

Никого. Глава поникла, слезы вылились рекой,

Гаснет взор, и равнодушье овладело разом мной...

Вдруг в углу скребется кто-то... Ах! Как страшно и темно!

Видно, в муках и сомненьях умирать мне суждено.

Но сильнее и сильнее звук в томящей тишине,

И внезапно дверь открылась в черной каменной стене!

На пороге — муж печальный, шандал со свечой дрожит,

По лицу я сразу вижу — в нем раскаянье горит.

«Что ж, Ленора, — молвил Эдгар, — я скажу тебе лишь раз:

Не любил тебя до свадьбы, не люблю тебя сейчас!

Но прекрасная Эдвина кротче голубя лесов,

И звучит во мне все громче хор небесных голосов...

Не хочу греха брать в душу, отпущу тебя, но ты

Дай мне слово, что уедешь в самый дальний монастырь.

Там, в глуши, среди монахинь, станешь ты спокойно жить,

И молитвой, и пряденьем сможешь душу усмирить».

Еле встав, я поклонилась, сухо молвила в ответ:

«Благодарна я за милость. Справедлив ты, спору нет.

Так и сделаю. Отныне я — лишь только тень в миру.

Прикажи слуге, я тотчас вон из этих стен уйду!»

2

Под охраной путь был легок. Двое суток — я уж там.

Ночь молилась, а наутро — я допущена к Дарам.

«Боже, Боже милосердный, — вопль мой был велик весьма, —

Не сама сюда пришла я, видит небо, не сама!

Будь моим Судьей отныне, просьбу ты мою прими:

Испытай его с невестой силой истинной Любви!»

Вдруг погасли разом свечи, хор испуганно замолк —

Прямо в храм метнулся тенью превеликий серый волк!

А потом пропал, как не был. И монахини, крестясь,

Разошлись пугливой стайкой — выбрали благую часть.

Я, едва опомнясь, быстро удалилась в угол свой,

Сердце билось, словно разом одолела всход крутой.

3

Минул месяц. Ночью темной я сидела у окна,

Наблюдая, как играет сверху желтая луна.

Вдруг из леса вой раздался — так зловещ и так силен,

Что опять забилось сердце, а в ушах — сплошной трезвон.

В лунном свете вижу: двое окровавленных гусей,

Волк за ними... Ах, как страшно видеть этих трех гостей!

На лугу — и смерть, и вопли, я сижу, едва дыша,

Чую, предо мной распята не звериная душа!

А наутро мне приносят весть о муже: замок пал.

Наш король — воитель крепкий, не таких измором брал.

Взявши замок, он повесил и владельца, и жену,

Слуг лишил казны, а также многих посадил в тюрьму...

Тайну он мою разведал и дарует волю мне —

Так сказал гонец нарядный, стоя в небольшой толпе.

Но, глаза к Кресту возвысив, покачала головой:

«Что мне воля, если всюду скорбь великая со мной».

Вот пишу я строки эти у открытого окна,

Светит, улыбаясь, сверху желтоликая луна...

Скоро колокол ударит, скоро сестры встанут в ряд,

С ними помолюсь, да сгинет в светлый Праздник темный ад.

Сладкая ложь, горькая правда

На грядке дедушки Ванея

Клубника сладкая взросла:

Бочками толстыми краснея,

К себе манила и звала.

Ваней попробовать решился —

И, вот несчастье, отравился.

Кряхтя, лежал он и стонал,

Мол, что за притча, я ж не знал...

Сосед Корнилыч с микроскопом

Пришел клубнику раздевать.

Не соблазнясь ее сиропом,

Сказал: «Она привыкла врать».

И вынул из кармана сразу

Головок восемь чеснока:

«Гони, Ваней, ты прочь заразу,

Да не валяй ты дурака.

Не всяко сладкое — полезно.

Не всяко горькое — есть зло.

Дарю, дружище. Безвозмездно.

Расти-ка урожай — сам-сто!»

Мораль отсюда: ложь и правда

Растут на грядках там и тут,

Поэтому глядите в оба,

А иначе и вам наврут.

Омуты

А под поверхностью — омуты

Всех нерешенных проблем,

Нижнего круга и высшего

Ряд непростых теорем.

Нужно нырять, без сомнения,

Воздух в груди затаив...

Слышишь ли сердцебиение?

Это Вселенной мотив.

Любовь

Красота и добродетель, как и прежде, на кресте

В этой вечной, грубой, дикой, беспощадной суете.

Рвут друг друга все на части, рвутся сами изнутри,

Споры, ссоры, разногласье от зари и до зари…

Но порою у забора, где жужжит веселый шмель,

Двух влюбленных одурманит синекрылой птицы трель,

Заблестят глаза девичьи, тихо юноша вздохнет –

И над темными полями солнце радости взойдет.

Поэт

Ночь — лучше и светлей, чем день,

Прямее, откровенней, глаже.

Когда приходит ночи тень,

Ни мысль, ни образ не размажет

Упорный шум. И хоть мала

Звезда — та, что немного с краю,

А в темной прорези ствола

Уже о смерти мысль мелькает,

Поэт упорно ищет Звук.

И Слово вслед за Звуком бродит,

Как верный пес — по знаку рук,

В сокрытый сад тебя уводит.

А там, в саду, все ново. Все,

Как в первый день и ночь творенья.

...Не говори — твое, мое.

Скажи — то наше впечатленье.

Весенний щебет

Весной от счастья бы чирикать,

Да в колокольчики звенеть,

Но что поделать — в будни крики:

Тому подай, того приветь.

Тому шепни, а с той — в молчанку,

А с теми — вовсе в несознанку,

Ай-яй, вот это маета,

И ни туда, и ни сюда...

А впрочем, как велели ране

То ль мудрецы, то ли цыгане —

Живи весной не маетой,

А только радостью одной.

Живи! Чирикай с воробьями,

Пой песни с шалыми котами,

И будь уверен — ты один

Своей судьбине господин.

Унылая пора

Унылая пора чарует всех поэтов,

Летит в стихах листва, костры уже горят,

В лучах осеннего умеренного света

Сердца то плачут вдруг, а то безбожно спят.

Лирический герой страдает так картинно,

Ему неймется все; проходят так года,

И в маленькой любви плетутся паутинно

Красивые слова, красивые слова...

А мне и недосуг страдать уже стихами,

То ужин, то пора почистить бы плиту.

Эх, муза ты моя — займись-ка лучше снами,

Вот там бы хорошо сплести мне красоту.

Жалоба асигару

Идет пехотинец по горной тропе,

И песню поет то луне, то себе.

«Вот я — асигару, я парень простой,

Куда мне тягаться с кровавой луной,

Зачем мне идти по пути бусидо,

Меня в самураи не примет никто.

Мой дед Тэрадзака был славный храбрец,

Но в Эдо увидел бесславный конец,

Его, как мальчишку, и в бой не пустили —

Увы, договор уже больше не в силе:

Род низкий и званье вмешались и тут,

Таких в самураи вовек не возьмут.

Месть Ако свершилась, и казнь впереди,

Но дед мой не в Эдо, но дед мой вдали.

Свидетель последний, монахом он стал,

Прямой и открытый, как горный кристалл,

Дожил до почтенных белейших седин,

Записки оставил — не раб, господин.

И умер спокойно, в постели своей,

Увидев и сына, и прочих детей.

Обиды в сторонку — хоть низок наш род,

Зато дольше грозных ронинов живет!

Эй, смейся и дальше, плутовка-луна,

Ты мне, асигару, уже не важна!»

Примечание: упомянутый Тэрадзака Китиэмон (Terasaka Kichiemon Nobuyuki), единственный выживший из сорока семи ронинов Ако, по одной из версий, так и не принял участия в атаке, его исключили лидеры группы, ибо он был всего лишь простым пехотинцем, а не самураем. По другой версии, Тэрадзака все же был среди нападавших, однако сразу после атаки ему приказали уйти, так как всех ронинов ждала смерть, а лидерам нужен был свидетель, который смог бы впоследствии описать все правдиво для потомков. Дожив до преклонного возраста и посвятив себя молитвам, Тэрадзака Китиэмон мирно скончался и был погребен с почестями.

История 47 ронинов http://hi-braa.spb.ru/nihhon/engraves/47samurai_hist.php?xy=11#start

Henry D. Smith, “The Trouble with Terasaka: The Forty-Seventh Ronin and the Chushingura Imagination,” Japan Review 16 (2004), 3. https://www.academia.edu/26727734/_The_Trouble_with_Terasaka_The_Forty-Seventh_R%C5%8Dnin_and_the_Ch%C5%ABshingura_Imagination_2004_

Золотая хризантема

Орхидея, бамбук, хризантема и слива —

Это четверо лучших, четыре цзюнь-цзы,

В бездне вечной небес и на волнах проливов

Не найти вам подобной душистой красы.

Взял художник-монах в руки тушь и бумагу,

Краску быстро растер вдоль по яшме резной,

И с весельем душевным и вольной отвагой

Кисть взлетела, вспорхнула — и лист не пустой!

Лепестки хризантемы пчел манят из ульев,

Пять красавиц под зонтиком рядом стоят.

Пусть полили дожди, и ветра вдруг задули —

Здесь цветы-маяки даже ночью горят.

Орхидея, бамбук, хризантема и слива —

Это четверо лучших, четыре цзюнь-цзы,

В бездне вечной небес и на волнах проливов

Не найти вам подобной душистой красы.

«Четверо благородных» (Си цзюнь-цзы) — в китайской традиционной живописи это орхидея-весна, бамбук-лето, хризантема-осень и слива-зима. Название родом из конфуцианской философии, где понятие благородства — одно из ключевых. Сюжеты «цветы и птицы», включающие эти растения, до сих пор популярны у художников направления «шуймохуа» (живопись тушью). Хризантема вообще почитается на Востоке как священное растение, символ стойкости, бессмертия и красоты.

Здесь можно посмотреть картины на тему «четверки благородных» http://www.chinaonlinemuseum.com/painting-four-gentlemen.php

Грамматон дидаскалон

Пали духом спартанцы, и выслали вестника в Дельфы —

Пусть-де скажет оракул, кто станет им новой опорой,

Кто войны их позорной сломает стальную хребтину,

Кто мессенцев отвагу отвагой своей переборет?

Дал оракул ответ, и взъярились потомки Геракла:

Разве воинам дюжим такая опора пристала?

Разве гордость им нужно отрезать, как ветку сухую?

Разве взыщут с афинян столь жалкую видом добычу?

Но нашелся один — был он старец, согбенный и мудрый,

Сам пошел на поклон к неприветливым людям в Афины,

Сам покланялся низко, моля о подарке певучем —

И ему поклонились мужи из великого града.

«Есть, — сказали, — у нас сладкозвучный певец и учитель,

Хром и слаб он, но духом могуч и приветлив,

Пусть идет он и маршами стройными мигом

Ваше войско поднимет из пепла тоски и страданий!»

И вернулись они, ветеран седобрадый с Тиртеем,

И Тиртей спел вождям три победные вольные песни,

После первой глаза загорелись у старых и юных,

После третьей они все в дорогу немедля собрались.

Годы минули. Войны давно прошумели,

И могильные плиты укрыли и юных, и старых.

А Тиртеевы марши все пели, и пели, и пели —

И в Афинах, и в Спарте, и всюду, где были державы.

Примечания

Грамматон дидаскалон (греч. γραμμάτων διδάσκαλον) — учитель письма, литератор, поэт.

Тиртей (греч. Τύρταιος) — сын Архемброта, элегический поэт, живший в Спарте во время 2-й Мессенской войны, 685-668 гг. до Р. X. Его называют спартанцем, милетцем или афинянином. Самый распространенный рассказ о нем следующий: спартанцам, теснимым мессянами, Дельфийский оракул посоветовал выпросить себе предводителя у афинян, которые и послали им Т., хромого учителя письма. Т. своими песнями воодушевил упавших духом спартанцев и через это спас их государство. Т. происходил, вероятно, из Аттики и был родом ионянин; он перенес развившуюся у ионян элегию в дорическую Спарту. Влияние его на нравы спартанцев было значительно, стихи его долгое время пользовались значением и служили для образования юношества. В походах элегии его читались вечером после ужина. Кроме небольших отрывков мы имеем от Т. три полные военные элегии, Ύποθη̃και (увещевания, ободрения), сильные, полные воодушевления песни, которыми он возбуждал храбрость спартанцев во время сражения, и одну короткую походную песнь, Έμβατήριον. Знаменита была его элегия Ευ̉νομία (благоустройство), которой он уладил споры спартанцев, возникшие вследствие требования многими нового распределения земель. Изд. Klotz (1767) и H. Bach (1831), Gaisford, Brunck, Schneidwin и Bergk в их сборниках.

Реальный словарь классических древностей. Под редакцией Й. Геффкена, Э. Цибарта. — Тойбнер. Ф. Любкер. 1914.

Подробнее о Тиртее см. здесь http://simposium.ru/ru/node/11116

Звездопад

Там над морем, видишь, бегут огни

Чьих-то вечно бродячих душ,

Ты дорогу брал по себе — иди

Как мятежник, не сын, не муж.

Водоем небес, этот дивный мед -

Ты упился им допьяна,

Ты давно оставил народ и род,

Позабыл давно имена.

Звездочет, певец, что тебе искать —

Ночью этой ты все нашел.

Видишь — там луна, золотая мать,

Там качается старый мол.

И когда замрешь на краю воды,

Небо будет звенеть не в лад,

Будет криком звать — и увидишь ты

Долгожданный свой звездопад.

Дорога снега и крови

От Киото до Эдо — дорога печали,

От Киото до Эдо — тропинка разлук.

Снег замел города. Горы стражами встали.

Господа позабыли о горестях слуг.

Наму Амида Буцу!

И куда же идти? Все одно лишь и то же:

Кровь пятнает снега, клены тихо скорбят.

«Месть путь — невозможен. И все же — возможен», -

Это на ухо тени тебе говорят.

Наму Амида Буцу!

Но смотри же скорее на камни дороги -

Старше предков твоих, крепче древних мечей,

И смотри, как целит всем уставшие ноги

Будда Амида, сладость шутов и детей!

Наму Амида Буцу!

О смиренье камней, о смирение Будды!

Топчут их — но сильнее, святее они!

Злых господ топоры, женщин злых пересуды —

Что все это пред ликом великой Любви!

Наму Амида Буцу!

Мести дух отлетит, и улыбка вернется,

О красавица Эдо, о воин-танцор,

И зима вдруг веселой весной обернется,

Нежной зеленью радуя гаснущий взор.

Наму Амида Буцу!

Завоевание Китая

В серебряных степях Маньчжурии,

Где клином журавли летят,

Где лошади пасутся хмурые

И духи с ночью говорят,

Идут отрядом малым воины —

Нурхаци грозные сыны,

Им боги чести были явлены,

Взять Мин аймаки все должны.

Протяжной песней всадник тешится,

И видит пламя под Цзиншань,

А в нем — Чунчжэнь горит повешенный...

О, плачьте дружно, жены хань!

И вы заплачьте, низкородные —

Врата открыли вы врагу,

И месть, и боль, и злость народные

Украли светлую судьбу.

В серебряных степях Маньчжурии,

Где клином журавли летят,

Где лошади пасутся хмурые

И духи с ночью говорят,

Идут отрядом малым воины —

Нурхаци грозные сыны,

Им боги чести были явлены,

Взять Мин аймаки все должны.

Примечание:

В 1616 году Нурхаци, «вождь вождей» чжурчжэней и монголов, объявил себя императором новой империи, названной «Поздняя Цзинь» — в знак продолжения традиций империи Цзинь XII–XIII веков. Затем был завоёван принадлежавший Минской империи Ляодун. В 1636 году сын Нурхаци, Абахай, переименовал Позднюю Цзинь в Цин, а чжурчжэней — в «маньчжуров»

В 1644 году в результате крестьянского восстания, с одной стороны, и нашествия маньчжуров, с другой, династия Мин пала. Последний минский император Чунчжэнь (Чжу Юцзянь) наложил на себя руки, повесившись на дереве в императорском саду у подножия горы Цзиншань. Маньчжуры вместе с минским генералом У Саньгуем, предавшим свою страну из личных побуждений, заняли город и провозгласили императором юного Айсиньгёро Фулиня. Последние очаги сопротивления захватчикам, однако, были подавлены лишь в 1662 году. Началась эпоха Цин, во время которой маньчжуры правили народом хань, усваивая их культуру и одновременно навязывая силой элементы собственной — что в конечном итоге и сформировало современную культуру Китая.

Контемпорари (современный танец)

Танцует снова Айседора — как птица, снег, огонь костра,

Единым па, единым шагом небрежно утверждая «Да!

Да — жизни! Да — стремленью к звездам! Да — и ушедшим, и живым!»,

А за окном гроза шальная танцует с дождиком косым.

Те — запретят, и скажут — плохо, и танец спрячется от глаз,

Но минет век — и танцовщица сплетет таинственный рассказ,

Где будет все: полет небесный, паденье с мраморных высот,

И рев толпы, и чудо свыше, и перекличка звонких нот.

Напишет критик: «Это птица! Снег в декабре! Огонь в лесу!»,

И, торжествуя, танцовщица переплетет свою косу.

Вигдис-воительница

Зовут меня Вигдис. * А звали иначе —

Любимой, смиренной, прекрасною девой.

Что было — то было. Я больше не плачу.

Я молча жну битвы кровавой посевы.

Считаю все шрамы. Тот — мета от шведа,

Тот — рана от финна, а тот — от француза.

Болтал перед смертью: мол, счастья не ведать,

И пусть меч мой станет твоею обузой...

Зовут меня Вигдис. Я больше не плачу.

Я молча осколки души собираю.

Под шелест волны и призывный крик крачек

Плыву я туда... а куда, и не знаю.

Ах, есть еще искра под стынущим пеплом,

Мечта есть в душе беспокойной и юной:

Доплыть до родимого берега с ветром,

Увидеть свой замок в цветенье июня.

Коснуться бы дерева, сесть у дороги —

И долго сидеть, вспоминая былое...

Но боги все строги, о, боги все строги —

И путь мой уводит в бескрайнее море.

* От древнескандинавского имени Vígdís: víg (война, сражение) + dís (сестра; дева; богиня). Имя у скандинавов могло меняться с течением жизни: вместо старого, данного при рождении, давалось новое, как правило, соответствующее определённым признакам и качествам человека, и в этом случае граница между именем и прозвищем становится практически неразличима.

Воскресение

На Пасху все поет внутри,

Наружным птицам откликаясь.

Житейской суеты чураясь,

Душа возжаждала любви:

Вот-вот в небесный океан

Умчится шариком воздушным...

А жук какой-то непослушный

Уже летит, паршивец, сам.

На грядке в хворосте тюльпан

Красуется головкой пышной,

И где-то в глубине, неслышно,

Поет магнолий нотный стан.

Сегодня праздник — в уголке,

Но он от этого не хуже,

Так пой, прохожий и досужий,

Развеселись — назло всей тьме.

Терпение

Как тяжело людей терпеть —

Науки нет труднее в мире!

Старинной деревянной лире

Невмочь уж струнами звенеть.

Где брезжил свет — нависла тьма,

А смех оскалом вдруг сменился,

Тот, кто летел — упал, разбился,

Два стона, вскрик — и тишина...

Как тяжело людей терпеть,

Себя терпеть — еще сложнее,

И помнить о душе, о мере,

О том, что клеть — всего лишь клеть,

Что все пройдет, и солнце будет,

И крылья снова отрастут,

И после грозных всех минут

Потомки, верно, нас рассудят,

Быть может, даже не осудят —

Благословят, простят, поймут.

Пророчество

Дождь отшумел. Пропали тучи.

Вновь солнце царствует и жжет.

И, сушью длительной научен,

Запас воды берет народ,

Кто в бочки льет, а кто — в баклажки...

У богача источник свой,

Ему все видится в ромашках,

И жизни путь — вполне простой.

А где-то в космосе прозрачном,

Все разгоняясь по прямой,

К Земле несется вестник мрачный —

И с ним несется дикий вой.

Разруху, смерть и потрясенье

Пророк седой давно предрек,

А после опочил в успенье,

Да что ему, ведь он пророк.

Играет с мячиком в ромашках

Невинно дочка богача,

А рядом малая букашка,

Которой имя — саранча...

Sensus vitae

Жизни смысл? Поди его найди,

Вытопчи тропинку башмаками,

Хлеб железный в путь с собой возьми,

Изглодай голодными зубами.

На гору взбирайся кое-как,

Реку проплыви в одно дыханье,

И, когда заплачет где-то враг,

Удержись от злого восклицанья.

В бурю гнись, как тоненький тростник,

И иди без устали, без страха,

Если солнце выйдет — выпей миг,

Словно чашу, где вино и сахар.

А когда в безмолвии зари

Ты увидишь блеск желанной цели,

Оглянись. И поблагодари

Всех, кто пал, чтоб дети их успели.

На пожаре

Иногда не хочется говорить.

Помолчать. А лучше бы — покричать.

Да не ной ты на ухо, как мне жить.

Вон, гляди — на небе крылата рать.

То ли ангелы, то ли стройбат шмелей

Вылетают снова пожар тушить.

Им работы много — знай миро лей

На пустырь, где только лопух и сныть.

Если трудишься — легче не видеть зла,

Не вдыхать гниение и раздор.

Если молишься — тихо бледнеет тьма,

И сбегает прочь многоликий вор.

То ли ангелы, то ли стройбат шмелей

Вылетают снова пожар тушить —

А потушат, будут учить людей

Бестолковых, как надо жить.

Августовская пора

Дождь появился ночью, словно вор.

Он легкой поступью прокрался всюду —

В заросший виноградом старый двор,

К деревьям с керамическим верблюдом.

За каплей — капля, за водой — вода,

И вот уже в невидимых воротах

Шалунья-осень пляшет, как всегда,

В расшитых золотом нарядных котах.

Ах, хороша, и песни хороши —

Заслушаешься и не скажешь: «Будет!»...

Стучат по камню где-то малыши,

Им весело, но старики их судят.

«В преклонных летах осуждать — не грех,

Нам помирать уж скоро, в самом деле»;

И вдруг несется чей-то громкий смех:

«Глядите-ка! Что в уши нам запели!».

И так все движется: обычный лад и ряд,

Обычные дела и приговоры,

А дождь идет. И сладко пахнет сад

В обычную и царственную пору.

Исповедь лентяя

Я не поэт, признаюсь честно.

Ведь, между нами говоря,

Поэт — полет и неизвестность,

И небо в отблесках огня.

Поэт — стремление излиться

Всей щедрой мудростью души...

Ленивым рифма только мнится,

Ленивым некуда спешить.

Зевнуть, глаза протерши сонно,

На бок другой прилечь опять,

Вид напустить устало-томный

И вяло словник полистать;

Затем, собой гордясь, поспешно

В планшете что-то набросать —

И ждать, когда читатель нежный

Изволит комментарий дать...

Лень — от природы, дар — от Бога,

Меж ними — вечный страшный спор.

Веди меня, моя дорога,

Все выше к небу, к сердцу гор.

GLORIA VICTORIBUS

...И он стоит. Над жертвой страшной Рима

И над своей, как камень неподвижный.

Толпа ревет. А он — и зверь, и вышний,

Оглохнув от тоски, клянет проклятый Рим.

Ведь друг убит. Он мертв. А слава — что?

Зачем нужна такая Криксу* слава?

Она — для дураков забава,

А для мужей она — ничто.

Психея легкая, из облаков спускаясь,

Вдруг села на клинок. И — вышел срок

Терпению бойца. О боги, вышел срок!

И, взгляд метнув наверх, меча не поднимая,

Он рыкнул громко: «Горе побежденным!**

Вы будете лежать, как он лежит!

Империя сгорит, как он сгорит!

И Рим, в крови и прахе погребенный,

Своим паденьем мир освободит!»

* Крикс (лат. Crixus, ум. 72 до н. э.) — один из предводителей рабов во время восстания Спартака.

** Слова Бренна, победителя Рима в 390 г. до н. э.

Чудо к празднику

Спасители Рима пророчат свою же кончину,

А люди молчат, проглотив еле-еле кручину.

Год сед и устал, он летит, заполошный, к обрыву,

А сердце-то пляшет, как канатоходец близ срыва.

Дробится народ, и все меньше становятся кучки,

И хаты все с краю, а горные кручи — все круче...

И знаешь, что надо бы верить в судьбу, в человека,

Что надо бы как-то укрыться от оргии века,

Что если зажмуриться крепко — то чудо случится,

Огни загорятся, и снег в серебро превратится,

И добрый волшебник придет, а на санках — подарки:

Игрушки, хлопушки, альбомы и старые марки...

Зажмурюсь, пожалуй, ведь хуже-то вряд ли нам будет?

Сейчас. Досчитаю до трех. Вы готовы, а, люди?

Addio, mio caro bene

Прощай, моя любовь. О, навсегда прощай,

Но сердце, уходя, оставлю у порога,

И, еле волочась, я попрошу у Бога,

Пусть дарует тебе Он вечный май,

Сиянье солнца, лепет трав у моря,

Полеты птиц, признанье, детский смех,

Как можно меньше черных, скорбных вех,

Печали, плача, ненависти, горя.

Пусть Он велит, и зла падут полки,

Обрушатся уныния знамена,

И в небе нашем солнечном, бездонном

Коснется ангел пусть твоей руки...

Балерина

Полет души над бездной неба,

Юдифь, Офелия, Кармен —

Ей па милее сна и хлеба,

А танец боговдохновен.

Работа до кровавой страды,

Плие, батманы, фуэте,

А кто-то брезгует: «Эстрада!

Артисты вовсе уж не те!»

Охапки роз, аплодисменты,

И вновь — станок, прыжки, полет...

Оставьте ваши комплименты.

Она не пляшет, а живет.

Снова ночью приснилось…

Снова ночью приснилось — все пушки умолкли,

Эскадрильи все сели обратно на аэродром,

И такой тишина стала вдруг невесомой и ломкой,

Облака так сплелись в вышине белоснежным крестом,

Что вздохнула земля и заплакало синее небо,

И в полях задрожали все маки, роняя цветы...

Этот День, ты сказал, нам важнее свободы и хлеба?

Этот День — День Победы над адом войны.

22 июня

День памяти — двадцать второе.

Сгорает от солнца июнь.

Предвестие страшное, злое

Тревожит Россию мою.

Предвестие или предзнанье:

Огонь, и чума, и война,

А нежная оттепель мая

Еще и во сне не видна.

Еще не написаны письма,

Что матери грудь разорвут,

Еще не оборваны лозы,

Еще в небе птицы поют...

День памяти. Двадцать второе.

День скорби — в который уж раз.

О Господи, дланью своею

Прикрой нас, чтоб род не угас...

Птица Хиросимы

Забытая, неловкая Энола,

О чем ты грезишь? Снится что тебе?

Меч, колокол? Полеты в бездну — соло?

Мальчишки, что мечтали о войне?

А может, снятся тихие затоны,

Улыбки женщин, возгласы детей,

Которые не ведали урона,

Не ощущали тления костей?

Над тонкой дымкой красного заката,

Где мир рвануло в мириад клочков,

Что видела, старуха, ты когда-то?

Что чуяла за тысячью костров?

И что ты скажешь нам, уже оглохшим,

Забывшим о запретах и вине?..

Да, ты права. Дай слово не возмогшим

Переступить черту в самих себе.

Пусть говорят отныне миротворцы,

Пусть говорят сожженным, в пепле, ртом —

Хоть стихотворцы, хоть не стихотворцы —

О том, как ужас лег на каждый дом...

Пусть вечно, Нола, колокол звонит,

И звон его огнем внутри горит.

Бонсай и банзай

(из воспоминаний одного старого японца)

Искусству деревья и души калечить,

Увы, мы обучены слишком давно.

Вот тополь стоит — сотни раз изувечен,

Вон бабушка смотрит в себя, не в трюмо.

И время летит, изгибаясь, как лента

В прическе накрашенной Сэцуко-сан*,

Лови — не лови, не поймаешь момента...

А где-то мерцает жемчужный экран.

Бонсай на столе увядает уныло,

И воины хором вскричали: «Банзай!»,

Но все, что когда-то им было так мило,

Распалось. И вот они — атом и рай.

* Сэцуко-сан - знаменитая японская актриса, см. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D0%B0%D1%80%D0%B0_%D0%A1%D1%8D%D1%86%D1%83%D0%BA%D0%BE

Я бы тебе сказала

Я бы тебе сказала, что наша жизнь конечна,

Но ведь такую правду, милый, ты знаешь сам?

Листья летят. А время… Время, пожалуй, лечит,

Хоть и неловко, долго — множество старых ран.

В жаркий осенний полдень бьются на паутине

Мухи. Рядом в укромной норке сидит паук.

День среди мертвых, знаешь, бывает длинен,

Напоминает небо вогнутый синий круг.

Серый гранит и надпись — здесь почивает дева,

А чуть подальше в мраморе лег старик…

Падают листья с края, тихо смеется небо,

Где-то вдали вороны слышится звонкий крик.

Свечи задуло ветром, надо зажечь лампаду,

Надо молиться хором за упокой души.

Слышишь, шепнуло небо, что горевать не надо?

Небо мудрее, милый — глубже, сильней дыши.

Я бы тебе сказала, что наша жизнь конечна,

Но ведь такую правду, милый, ты знаешь сам?

Осень проходит быстро. Все догорают свечи.

Все мы войдем когда-то в свой, сокровенный храм.

Аргаван и Сатеник (кавказская легенда)

Храбрый царь Арташес на вороного сел,

Вынул красный аркан с золотым кольцом,

Через реку махнул быстрокрылым орлом,

Метнул красный аркан с золотым кольцом,

Аланской царевны стан обхватил,

Стану нежной царевны боль причинил,

Быстро в ставку свою ее повлачил…

Пер. В. Брюсова

***

Истомилась Сатеник в своих покоях,

Исходила их сто раз и еще сотню,

Очи дивные слезами омочила,

Платки шелковые в клочья изорвала.

Все труды служанок понапрасну —

Царица Армении в печали,

Музыканты зря играют песни —

Царица Армении в томленьях.

Прошептала, словно бы в горячке:

«Хочу снова видеть Аргавана,

Пусть бы он дракону поклонялся —

Что мне вера, что его моленья!

У него лицо белее вишни,

Что цветет весною в междуречье,

Плечи у него мощнее дуба,

Что растет у пропасти у дальней.

Его речи слаще птичьих песен,

Его взгляды жарче солнца в полдень,

Ах, еще бы мне увидеть Аргавана

В облаке цветов, цветов пурпурных!»

Сам царь Арташес в тоске и горе —

Сатеник, жена, закрыла двери,

Постучал к ней вечером несмело,

Раскричалась Сатеник, как ведьма злая:

«Что забыл, постылый надоеда?

Лишь бы гордость в сотый раз потешить,

О моем же сердце и не думал!»

Вспомнил царь тут, как украл невесту

Из семейства бунтарей-аланов,

Вспомнил, как она тогда кричала,

Только в памяти такой — а много ль толку?

Он идет к младенцу-сыну Артавазду,

Колыбель его одной рукой качает,

Другой меч свой гладит, словно друга,

Приговаривает сыну темной ночью:

«Вот взрастешь, ума и силы наберешься,

Отомстишь врагу тогда, царю драконов,

Аргавану Черному ты в сердце

Этим же мечом ударишь твердо!»

Десять лет промчались, будто кони

На угрюмой горной переправе,

Еще десять пролетели вихрем —

Артавазд-царевич вошел в возраст;

Сокрушил мечом врагов Отчизны,

Аргавана Черного сразил он.

Рукоплещут воину армяне,

«Честь и слава!» — восклицают люди,

Только Сатеник горюет сильно,

Руки белоснежные ломает.

Поздней ночью, с помощью служанки

Тайно убегает мать народа

К горестной могиле Аргавана,

Стонет, орошая холм могильный

Жгучими тяжелыми слезами:

«Горе мне, отмеченной печатью

Мрачного злокозненного рока!

Раз любила в жизни — потеряла,

Белый свет мне стал теперь уж черным!

Веселится муж мой с сыновьями,

Веселятся воины за пиром,

Лишь мое истерзанное сердце,

Как голубка раненая, страждет.

Лечь бы мне в могилу, мой любимый,

И остаться там навек с тобою!»

Трижды так промолвила царица,

Трижды тут пропел петух крикливый,

И едва луна за тучей скрылась,

Сатеник без чувств упала наземь.

Храм мидян разрушен, двор поруган,

Торжествуют царь армян и войско…

А царица, дав обет молчанья,

Затворилась у себя в покоях.

Ей до смерти будет сниться запах

Тех цветов волшебных и пурпурных,

Ей до смерти будут сниться очи

Горного дракона Аргавана.

Единство

Когда ты не един с собой -

Как можешь быть един с народом?

Мой друг, не спорь никак с природой,

Она умнее нас с тобой.

От атома и до звезды,

От космоса и до букашки -

Природа, будто промокашка,

Вбирает капли суеты.

Назначив каждому сверчку

Шесток удобный и пристойный,

Природа наградит достойных -

Но лишь по своему уму.

С собой самим соединись,

Потом соединись с природой -

А там уж как-то и с народом

И примирись, и съединись.

Отпразднуй этот дивный миг

И на работе, и с друзьями,

Коль чаша налита с краями,

Так значит, мудрость ты постиг!

Люби

Пшеница рождена, чтоб стать мукой,

А после — хлебом теплым и душистым,

Гранат — чтоб лечь на ниточку мониста

И засверкать под ласковой рукой.

Орел рожден, чтобы летать меж туч,

И хищным взглядом выискать добычу…

А ты — зачем? К чему твой взгляд привычен,

И почему угас в нем светлый луч?

Все ищешь счастья — а оно бежит,

Боишься горя — а оно прилипло…

Любовь ушла, как песня, как молитва,

И по углам паук шуршит, шуршит…

Себя вернуть — не поле перейти,

А жизнь прожить — не плюнуть через ветер,

Иначе после спросят строго дети…

Но ты не бойся. Не томись. Иди.

Иди с оглядкой, не бросай других,

Иди по карте давней и надежной,

Иди и смело ты, и осторожно —

И хоть немного, но люби. Люби.

Сказка о дураке

Сидел дурило на печи.

И год сидел, и два.

Но вдруг в народ решил пойти -

И верно, уж пора.

Но как ни встретит свадьбу он,

Орет: «Эх, упокой!»,

И отовсюду слышит стон

Да плач над мостовой.

А если урожай собрать

Позвали мужики,

Орет дурак: «Ядрена рать!» -

И вновь летят тычки.

Горюет матерь дурака,

Советы раздает,

Да вот беда — у мужичка

Умок совет неймет.

Тут наконец озлилась мать,

И, розог наломав,

Сказала сыну: «Будешь знать,

Почто кругом неправ!»

Повыв под розгою, дурак

Вновь по селу пошел,

Но не дремал народ, и враг

Засунут был в котел.

Три дня и ночи там кипел,

Но жив остался он!

Народ малец окаменел:

«Да что ж за сила в нем!»

Дурак, облезлый весь и злой,

Домой вернулся: «Мать!

Я им, вестимо, не чужой!

За что ж меня пытать?!»

«А что сказал ты им, сынок?»

«Ну как... да ничего.

Вот разве Маньке сжег забор

С огнива своего»

Схватившись за голову, мать

Упала ниц без сил,

Дурак, увидевши сие,

От страха завопил.

Что дальше сказывать, друзья?

Был заперт дуралей.

Его судьба — всем нам пример,

Урок любить людей.

Прочь, Валентин!

(подражание Жоашену дю Белле)

Я черпаю в стихах и бодрость и задор,

Огня достаточно, чтобы сказать об этом:

Любовь любима, да, притом уж целым светом -

Так что ж трубить о розах и amor*?

Торговцы жмут, рекламщики звереют,

В кофейне — шум, и штурмом взят бутик...

Ах, небеса, весь этот magnifique**

Лишь ради прибыли и холят, и лелеют!

Прочь, Валентин! Лети отсюда в кущи,

Играй на арфе там, дари святым любовь!

А ты, торгаш, замри, не суесловь,

И не рисуй сердечек, да погуще!

Возьми букет, сходи к своей жене —

Бедняжка год страдает без супруга;

Вот ей воистину День Валентина — мука,

И ей рисуй сердечко на стене!

amor* — любовь

magnifique** — здесь: роскошь

Лучшая дорога

Что ж, лучше смерть, чем жить рабами.

Спеша Отечеству служить,

Вновь разлетится в небе знамя,

Вновь кто-то станет шанцы рыть.

Враги — уже не люди. Снова.

А мы — святее всех святых.

Войны священные основы

Как мирным людям пережить?

Конца нет жертвам — все сгорает:

Реви, костер, и пламеней!

Сраженьям — ни конца, ни края...

Но есть конец ведь у людей.

И, умирая полубогом,

Вдыхая мир в последний раз,

Запомни: лучшая дорога -

Когда с любовью все за нас.

А солнце борется с туманом

А солнце борется с туманом,

Сквозь серость — всплески желтизны,

Стучит ведро в колодце старом,

Как сердце матери-весны.

В бранчливом гомоне пернатых -

Насмешка над толпой людей:

«Нам ваших ссор давно не надо!

Нам гнезд давай! Давай детей!»

Нетерпеливо почки лезут,

Сорняк теснит вдоль грядки лук...

Природа — смерти антитеза,

Не линия — а вечный круг.

Наш мир

Горит все так же весело огонь на маяке,

А мы с Дружком нашли медуз на золотом песке,

Медузы прятались от нас, но сыщики — сильней!

Когда с Дружком гуляем мы, то спрячься-ка, посмей!

Невдалеке играют в мяч ребята со двора,

Обидно нам — нас не берут, мальчишечья игра...

Да ну и пусть! С Дружком вдвоем за жемчугом нырнем,

С русалками отпляшем вальс, с царем морским споем!

Ну а потом найдем мы шар, воздушный, голубой,

На нем взлетим мы в небеса — и мир отыщем свой!

Жертва странствий

О нет! Спасите, умираю! Рвусь пополам во цвете лет!

Хозяйка, смилуйся! Скорее, иди и съешь экспресс-обед!

Во мне уже лежат пять платьев, шесть юбок, туфли и чулки,

Халатик пляжный и купальник, очки и разные носки;

Трусы-«неделька», зонтик-мини, шкатулка с разными «бижу»,

А также диск с любимой песней «Вот я на солнышке лежу»;

И кто наговорил хозяйке, что кремов нужно тридцать штук?

И кто шепнул, злодей злодейский, что писк сезона — пара брюк?

Ох, не дышу! Ох, умираю! Еще немного — и конец,

Хотя хозяйка нежно гладит и тихо шепчет: «Молодец!».

Ей хорошо. Она мечтает о пляже жарком и кафе,

А я... а я лежу, стенаю, чешу наклейку с буквой «Бэ»...

Вот взять бы — и забастовать бы! И стал бы зваться «хулиган»

Ваш прежде милый и покорный, из кожи старой чемодан!

Карагач

О старый карагач с зелеными цветами!

Апрелем пьян и сыт, как ты шумишь сейчас!

В твоей крови горит отваги пламя,

Ты с нами говоришь так прямо, без прикрас!

Поешь ты о весне, о тонкой дымке счастья,

О том, что жизнь — одна, и нужно, нужно жить...

О старый карагач! Когда придет ненастье,

Не будешь трусом ты, не станешь слезы лить -

Ты встанешь, как боец, травинку заслоняя,

И примешь грома звук, и молнии хлысты.

И если вдруг на миг я храбрость потеряю,

Я вспомню, как стоял и как кончался ты.

Песня стрелка

Побратимами были прежде -

Все прошло.

У обоих сомкнулись вежды -

Это зло.

Дай родник мне с живой водою,

Выпью синь!

Скинь свой плащ с золотой каймою,

Да не сгинь!

Отпусти — и до края света,

Только так!

Дай душистой травы да лета,

Но не мрак!

Распусти раньше битв все рати,

Выкинь лук!

Не сорви мне с души печатей,

Старый друг!

Мироносицы

«По прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб...» (Мф 28:1)

...А свет был тонок, словно вздох

На грани ужаса и счастья.

В пещере был предвечный Бог,

И где-то пировали власти.

Одна из жен, увидев гроб

И рядом пелены пустые,

Себя ударила вдруг в лоб,

Ногтями разодрала выю.

«Украли, унесли, увы!

Куда ж смотрели ночью стражи?»

Но ангел выступил из тьмы,

И лик его от слез был влажен.

«Не бойтесь, Он уже воскрес.

Идите, возвещая слово

О том, что к небесам небес

Взошел Живой и Сын Живого!»

И, спотыкаясь и дрожа,

Ушли Марии от пещеры

(Кто им прорек: «Се, вот душа,

Взыскующая прежде — веры?»).

Он встал, сияя, на пути,

И молвил: «Братьев — в Галилею»,

И им осталось лишь дойти,

От ликованья тихо млея.

Осталось только лишь сказать,

На недоверье натолкнуться,

Обняться, снова порыдать

И смехом тихим захлебнуться...

...Лежало миро у куста,

А ангел пел уже осанну,

Чирикал воробей с креста

И ждал божественную манну.

И вся земная рать людей,

Занявшись будними делами,

Еще не знала — Царь Царей

Уже воскрес. Навеки с нами.

Звезда-любовь

Сквозь все земные беды, сквозь тоску

Я бережно звезду твою несу -

В потеках алых, в пятнах от травы,

В осколках ржавых из окопов тьмы.

И вижу я, как из могильных плит

Звезда твоя, любовь твоя горит,

Как прорастает песня сквозь траву,

Как шепчешь ты: «Я вновь в тебе живу!».

Мой предок, мой почивший в бозе брат,

Мой юный и неопытный солдат -

Твоя ли боль мою утишит боль?

В твоем ли крике — сто мильонов воль?

И сколько дней и пламенных ночей

Я не сомкну заплаканных очей?

Послушай, будут птицы гнезда вить,

По рекам будут свечи в лодках плыть,

И бабы песни громко запоют

О том, как в поле хлеб родимый жнут,

Пойдет вокруг деревьев хоровод,

Возрадуется солнышку народ.

А кто-то позабудет, милый мой,

И подвиг твой, и мирный лад, и строй.

И снова разгорится ад войны,

Где совесть с уваженьем — не слышны...

Прошу тебя, прости своих детей -

Они плоды горчайших, темных дней,

Когда обманом, златом, кулаком

Уничтожали поле, храм и дом,

Когда речами сладкими вели

Не к процветанью, а к тюрьме вдали,

Когда прозвали доброе — лихим,

А мокрое — ненужным и сухим.

Прошу тебя, не забирай звезду.

Я все еще несу ее. Несу.

Черепаха плывет

В глубине морской, где стада идут

На зеленые пастбища под горою,

Где ракушки прячут в укромный пруд

И все дышит негой, теплом, покоем,

Черепаха ищет свой новый дом —

Дом добра, где все утопает в ласке.

По пути щиплет травку и мягким ртом

Напевает рыбкам златые сказки.

А они, шалуны, косяками — влет,

Удирают прочь по заросшим склонам.

Черепаха со вздохом «ну вот, народ…»

Уплывает вдаль, к осьминожьим норам.

Осьминоги суровы и гнезда вьют,

Недосуг им сказки чужие слушать.

Черепаха упрямо плывет. Плывет

К самой нужной, любимой, заветной суше…

Липовый цвет

Улетает время, убегает,

Веером раскрылся небосвод,

Все пустое. Стих и шум окраин.

Липа под окном моим цветет.

Золотистым ангельским напевом,

Хороводной пляской у стола,

В половодье липового сева

Радуется юная пчела.

Ей, нашедшей наконец для улья

Сладкую струящуюся сыть,

Так легко расправить нынче крылья,

Так спокойно и привольно жить...

Душно. Парит. На июньской сини —

Росчерки ленивых облаков,

Жук цепляется за ветки пиний,

И жужжит сердито на коров.

Мирен вечер, хоть грозится буря,

Мирен вечер, точно чистый мед...

Только бы не помянуть мне всуе

То, как липа под окном цветет.

Серебряные колокольчики

Шла душа-девица около реки,

Отдохнуть решила в рощице, в тени,

У колодца прочны, высоки края,

Камни мхом укрыл свежая струя.

Только лишь присела — сон глаза сомкнул,

Ангел юный, нежный рядом прикорнул.

И приснилось деве: где-то в глубине

Свет звезды зажегся, как светляк во мгле.

И, стряхнувши с листьев сочную росу,

Отозвались свету звончики в лесу,

Радуясь, запели о надеждах звезд

И о том, как в небе каждый чист и прост.

Песня колокольцев изгоняет страх,

Говорит уставшим, что мечты — не прах,

Дева спит и видит: ждет ее любовь

Там, где пахарь милый облюбует новь.

Жизнь играет в вечность,

Незабвенен дух,

Муза колокольцев

Всем ласкает слух.

Стихотворение стало финалистом 1 тура конкурса "Пять четверостиший" 2022 года.

Примечания:

Звончики (диалект.) — колокольчики.

Новь (устар.) — целинная земля, нетронутый кусок земли под распашку.

О свитерах, пони и любви

В одной деревне как-то раз

Поссорились супруги,

Сказав всю правду без прикрас,

Умыли дружно руки.

Сидит в углу Джоанна-Мэй

И хмуро свитер вяжет,

А Билли колет все дрова,

Нет-нет, да и промажет.

Три дня, три ночи непогодь

Царила в доме этом,

Шесть свитеров пришлось пороть,

Досталось и жилетам.

Уже подумывал наш Билл -

Не развестись ли, часом,

Жене он, видимо, не мил,

Жена, увы, зараза.

Но вот поутру вышел он

На луг, где были пони,

Раздался смех и длинный стон

Очнувшегося сони.

«Ну, погоди, Джоанна-Мэй!

Шалунья ты, резвунья!

Гроза таких, как я, мужей,

Златая хохотунья!

Я понял ясный твой намек,

Бегу, бегу мириться,

Венчал нас рок, и нам не срок

До смерти разводиться!»

Дверь затворилась за спиной,

Супруга улыбнулась,

А пони, чавкая травой,

К забору повернулись.

На них обоих — свитера,

Веселые, как счастье,

Вот так вот умная жена

Поспорила с ненастьем!

Вдвоем с Бобром

Идет борьба Бобра с Козлом, извечная игра. Козло завёт себя Бобром, Козлом зовёт Бобра.

(с) А. Левин

Сидели как-то вечерком

Бобро, Козло и я.

Ушло Козло в кусты тишком:

«Вы мне уж не друзья!».

Козло ушло — и стало нам

Так весело с Бобром,

Что поднялся тут тарарам

И грянул с неба гром!

Бур-бур-бурчал, ро-рокотал,

Пытался нас унять,

Бобро ж, как пьяный, танцевал,

Бежало время вспять.

И в языках костра лихих,

В ночной прекрасной тьме

Мечта взошла — и вольный стих

Родился вдруг в уме.

Свеча в рождественскую ночь

Все было так, а не иначе:

Метель засыпала крыльцо,

Топор над деревом маячил,

А лесоруб все тер лицо.

Свеча, как диво, загорелась,

Снег на дороге засиял,

Конфеты-ягоды поспели

На елке — выше всех похвал.

Читая книгу о Рожденье

И Вифлеемских чудесах,

Вязала бабушка медведя

И предвкушала чей-то «ах!».

Ей Слово отзывалось сказкой,

И сердце воспаряло ввысь —

Поход волхвов, пустыни краски,

И луч над крышею повис...

Ни рун, ни колдовских видений,

Эпоха новая пришла,

И Мать качала в колыбели

Того, Кому и смерть мала.

В одном далеком городе

В одном далеком городе,

Чудесном зимнем городе

Жил мальчик и на скрипочке

Премиленько играл.

Февральским снежным вечером,

Отличным зимним вечером

На площадь вышел людную,

Любовь к себе позвал.

И так случилось, тра-ля-ля,

Так получилось, тра-ля-ля,

Что зимний ангел в небесах

В то время пролетал.

Позвал на площадь девочку,

Заносчивую девочку,

Хорошенькую девочку

К фонарику позвал.

Сыграл ей друг на скрипочке,

Сыграл за нотой ноточку,

И девочка упрямая

Вся покраснела вдруг.

Затеребила шапочку,

Сказала нежно мальчику:

«Идем пить чай немедленно!

А то замерзнешь, друг!»

Фонарик был малиновый,

Снег белый шел и ласковый,

Мурлыкал кот на коврике,

Все было хорошо.

Тра-ля-ля-ля, такая вот

В далеком зимнем городе

Произошла чудесная

История любви.

Песня бродячего барда

Мороз пришел с великих гор,

Сковал траву и цвет,

Сплел иней на ветвях узор

И стер отметки лет.

Все голо, дремлет в тяжком сне,

И звонкая волна

Во льду, как пленница в тюрьме,

Тоскует вновь - одна.

Там, вдалеке, горит очаг,

Туда иду к друзьям,

Но караулит страшный враг,

И этот враг - я сам.

Я сам, изгнанник с юных лет,

Бродячий песневед,

Давно забыл родной узор

И стер отметки лет.

Что тосковать в снегу и льдах,

Коль сердце изо льда?

Что вопрошать, коль сам я - прах,

И жизнь моя ясна?

Приду к огню - согреюсь я,

А нет - пусть будет так.

Мне ветер с птицами - семья,

Постель - замерзший злак.

Полет весны

Задумчиво, но верно разгоняясь,

Летит по тракту старому весна,

Приветствует всех жаворонков края

И выпивает влагу туч до дна.

Ныряет за забор, с котом скандалит,

За косы треплет иву невзначай,

Грустит немного, отчего — не знает,

Но тут же слышит буйный песий лай

И вслед за стаей, с юным дерзким свистом

Пускается по новенькой тропе,

А одуванчик злато-серебристый

Кивает в такт весенней похвальбе.

Невидимо, неистово, невинно,

Смывая вмиг усталость, скуку, грязь,

Летит весна — и века гильотина

Сгорает, рассыпается, дымясь,

И хочется искать на небе звезды,

Луну сушить, как дыню на базар,

Послать к Аиду лайки и репосты,

Сидеть и пить урюковый узвар.

Потом рассыпать по дорожке хлеба,

Крота-засоню мелом побелить,

Для муравьев построить дом из щепок

И окна все как следует отмыть.

Так хочется обнять весь мир и сунуть

За пазуху, согреть его собой,

Но не выходит, даже если сплюнуть

И начертить узор на мостовой.

Что ж, разобравшись с тем, что неподвластно,

Пора б вернуться к брошенным делам

И разбирать каракули пристрастно,

Деля все смыслы строго пополам.

Чума

Мой домик мал, но рядом с ним

Большой прекрасный сад -

Красуясь обликом своим,

Здесь розы в ряд стоят,

Невинных лилий чистота

Любого в плен возьмет,

Шмелей здесь много неспроста,

И соловей поет.

Все б хорошо, но вестик* мой,

Мохнатый вредный плут,

Копает норы под травой -

И розы мигом мрут!

Его ругала я не раз,

Но ухом не ведет,

Уже прокопан длинный лаз,

На то и был расчет.

Не пес, а истая чума:

Лишь только отвернусь,

Испортит грядку задарма,

А я со скалкой мчусь.

Что ж делать тут? Пойду-ка я

К соседу моему,

Охотник он, и есть семья -

Им подарю Чуму.

*Вест-хайлендский терьер

Конопушки

Конопушки разбежались

По щекам, по носу, лбу -

Словно искры разыгрались

На неведомом ветру.

Так и сяк травлю их, мажу

То кефиром, то золой,

Но никак, никак не слажу

С этой вредною толпой.

Прочь все танцы! Фу, наряды!

Всё забросила и всех!

Я и милому не рада,

Что любовь-то? Смех и грех.

Я борюсь — они сильнее,

Брызжут пламенем везде...

Эх вы, рыжие злодеи,

С вами вечно быть беде!

Ничего, схожу к подруге,

Средство вызнаю скорей -

И забуду о докуке,

Стану солнышка светлей.

Грустит Лаэли

Лаэли* ждет, вдыхая запах моря,

Следит за шаловливою волной.

Лаэли ждет великого героя -

Он приплывет и заберет с собой.

И вместе с ним на золотом каноэ,

Забыв об опостылевшей земле,

О войнах, бедах и великом горе

Пойдут они к прекраснейшей судьбе...

Цветы, срываясь с ветки, осыпают

Ей плечи, стопы, угольную грудь,

А волны моря нежно напевают:

«Любовь, Лаэли, можно ли вернуть?».

Грустит Лаэли, обрывает листья,

Вздыхает и уходит вскоре прочь,

А волны — звонче, а лучи — искристей,

И близится бессоннейшая ночь...

* Лаэли (полинез.) — свежий ласковый бриз.

Наездница

Лошадка шла по кругу арены цирковой,

А зрители глазели на номер непростой:

Наездница лихая, два обруча крутя,

Жонглирует мячами — сама еще дитя!

Вот встала на носочки, и ахнул дружно зал -

Взвился в полете мячик и резко вдруг пропал!

«Куда исчез? А как же?» — все закричали тут,

Наездница смеется и отдает салют:

«Алле, ко мне, дружочек!» И шарик прилетел,

Но обернулся птичкой и весело запел.

Ура! Аплодисменты и вызовы на бис!

Наездница смеется: «Ну что, каков сюрприз?

Спасибо вам, спасибо, друзья, до новых встреч,

Я постараюсь завтра вас всех опять развлечь!»

Под занавес

Под занавес толпою пестрой

Воспоминания летят.

Снег тает. Елок запах острый.

Сосед мой поздравленьям рад.

Мои былые горизонты

С теперешними не сравнить.

Нет — странствиям и да — ремонту.

Обыденно? А может быть.

Но, хрупкий шар в руках лелея,

Я улыбаюсь все же и

Пускаюсь снова в одиссею

С заглавием привычным «Жизнь».

Татьянин день

Памяти Е. Лисина

***

В этом страшном, прозрачном до самого дна январе

Рассыпались, летели молитвы по нашей земле:

Об ушедших навек, об истаявших, словно туман,

На границе, где пойманы сотни и сотни в капкан.

Кистью огненной мы рисовали надежды свои,

Хоронили, как лисы, все страхи и муки внутри,

И не знали, куда бы сложить всю охапку грехов,

Все опасные мысли, всю пропасть несказанных слов.

Всё высОко до неба, и тяжко с устатка лететь -

И молитвам, беднягам, боязно и хочется в клеть,

Возвращаются к нам, разбивая уста и сердца

И роняя в осколки заветы отцов и Отца.

В этом стылом и светлом, как горний чертог, январе

Птицы падают с веток, и вдоль по земле

Неустанно все рыщет бессонная, вечная Брань -

Не плати ты ей дань. Никогда не плати ты ей дань.

Гусли

Дерево, медь, струна, золотой узор -

В добрых руках снова ладятся красны гусли.

Мастер задумчиво вдаль устремляет взор:

Струны - его, и сейчас он их вновь отпустит.

Пальцы все бегают, в душу все льется свет -

И освещает собравшихся так искристо,

Что отпечатался в каждом нездешний след

И собрались все надежды в ряды, в мониста.

Гусли звенят, в небеса улетает зов,

Мастер, нахмурившись, думает о заветном...

Вечер спускается, тих и светло-лилов,

Шепчет ему, что усилия все ж не тщетны.

Если...

Пахнет на кладбище старом

Вымытой ливнем травой,

Пчёлы кружат над нектаром,

Мёртвые шепчут: «Покой».

Всё, что горело и билось,

Здесь поросло былиём,

Всё, что жило — завершилось.

Все мы когда-то умрём.

Если ты скажешь: «Надейся!»,

Я соглашусь и кивну.

Ливень надежды, пролейся

К тем, кто уж проклял войну.

Смой их седины и слёзы,

Господи, их же не счесть...

Лей на меня, на берёзы,

Будь, как блаженная весть.

Если ты скажешь: «Прорвёмся!»,

Слепо поверю тебе.

Первый ли раз, право, бьёмся?

Первый ли — в тяжкой мольбе?

...Только всё ближе и чаще

В полночь я слышу глагол -

Ангел, в огне предстоящий,

Молвит: «Я вас не борол.

Если приду, то все беды

Вздором покажутся вам.

Были даны все ответы,

Аз же сторицей воздам».

Замок короля-единорога

Стоит утес под облаком, к нему ведет тропа –

Чертополохом, вереском увита вся она.

Обрывы ждут и пропасти – но, путник, будь смелей,

Таких чудес не сыщешь ты вплоть до заката дней.

Дойди до верха самого, увидишь, как горит

Лучом согретый пламенным надвратный алый щит,

Как вдоль ограды каменной легко, задравши хвост,

Бежит к хозяйке-феюшке лохматый верный пес.

А вдалеке, у горного златого родника

Белеют цветом яблони, как тонкие шелка.

Но лучше всех, чудеснее – единорог-король,

Его боится скаредный, зловредный горный тролль,

К нему слетают ласточки, едва заслышав зов,

Он всем хорошим путникам готовит стол и кров.

Шотландским диким пустошам – трикратное "ура!",

Пусть расцветает по весне Единорог-гора,

Пусть пляшут в небе феечки и ласточки поют,

И каждый путник с легкостью найдет себе приют!

Сребреники

Деньги вне политики. Деньги выше политики. Деньги и есть политика.

Когда Моисей создавал скрижали два раза подряд, он бился насмерть.

Призвал в помощь левитов.

Временно победил, но потом левиты задумались.

Ибо левитам тоже нужно есть три раза в день, с родней и друзьями.

Бог, глядя на это, огорчился и сказал:

Ну что мне с вами делать, племя лукавое и злое, а.

Пошлю Сына своего, авось не распнете.

(Спойлер: распяли)

А когда Воскресший взошел на гору

И лицо Его сделалось аки Свет предвечный,

Старший левит сказал, что ему дурно,

Выблевал тридцать сребреников и помер.

Взошел в рай, не пустили.

Спустился в ад, не пустили тоже.

Он удивился, а сатана молвил:

Если вы Ему надоели, так мне - стократно.

Иди нафиг, нелюдь.

И пошел левит блукать по пустошам земным в образе страшном.

Так что следите, матери, за детьми,

Дабы не выросли из них левиты с тягой к сребреникам.

Аминь.

Чумной доктор

В средневековье весело, особенно когда

По городам, по селищам блуждает тварь-чума:

Закрыты рынки, ратуши, дрожит от страха люд,

Гробовщики, могильщики не спят и не поют,

Стучат багры, топорики, и молотки им в лад,

Везут гробы на кладбище, где стар лежит и млад.

Все прячутся, и только лишь по улицам один

Идет шагами гордыми весь в черном господин –

Клюв пахнет тмином, ладаном, и за плечами плащ,

И вслед ему закрестится всяк болен и ледащ.

Вот он хрипит свирепую мелодию свою,

Давно забыв об ужасе у бездны на краю:

"Привет тебе, безносая! Как у тебя дела?

Как много душ некаянных сегодня унесла?

Смеешься, тварь позорная? Уж я-то поборюсь,

Не думай, что зубами я в тебя да не вцеплюсь!

Недаром меж студентами был славен кутежом,

Недаром среди лекарей я прозван "Глумежом"!

Плюю тебе, безносая, на рожу и в подол,

А коли зазеваешься – так дерну за мосол!

Лети-ка, окаянная, за тридевять морей,

Не смей в родимом городе таскать в гробы детей!

Эй, выходите, граждане – пора бы жечь костры,

Прогоним вместе смертушку, как стаю мошкары!"

Колыбельная Богородицы

Богородица качает люльку сонного Младенца: «Спи, сынок!

Не тревожься, будь покоен, мой любимый, ненаглядный лепесток!

Будут беды, будут копья, и враги, и Крест высокий... Спи, сынок!

Ах, как ясно там алеет окропленный чистым светом Твой восток!

Крылья ангелы склонили, хор их выше, звонче, крепче — в этот миг

Каждый дух в порыве чувства, будь то страх иль упоенье, здесь приник!

Здесь, провидя смерть и чудо, и предательства, и славу, серафим

Стену из огня и Слова вкруг Тебя построил – как велел Превечный Элохим!

Но сильнее стен и хоров, дивный мой, дыханье мамы — песнь моя,

Мягче волн Генисарета, шире золотого неба, будет крепкою защитой для Тебя!»

И Младенец в полудреме ей ответил вдруг улыбкой — словно луч,

Прогоняя прочь печали, и тревогу, и унынье, блещет из-за туч.

Глухо тявкает собака, вол мычит, кряхтят за стенкой пастухи,

И идут, идут веками песни Пресвятой послушать — снять грехи.

Нас из зимы бросает резко в лето...

Нас из зимы бросает резко в лето,

Из лета — в зиму, прочность испытав,

Меж тем внутри — сраженье тьмы и света,

Рубеж далек, а небосвод кровав.

Ты говоришь, неладно в королевстве,

Я отвечаю, что мне короли,

Важнее разобраться бы в наследстве,

Чтоб в будущее грязи не несли...

Ты говоришь, пора трубить тревогу,

Я отвечаю, что тревога мне,

Важнее поискать бы тропки Бога,

Чтоб не расплескать кровь по целине...

Ты прав, конечно, я киваю снова,

И ухожу, как встарь, своим путем,

Мне, видишь ли, всего дороже Слово,

И страшно мне язычить* ни о чем.

_____________________________________________

* Язычить (арх.) — говорить

Письмо, найденное на столе Анны К.

Вот пишу, Марусенька, позабыв болячки,

Глядя сквозь прозрачные яблоневы дни

На тебя, глазастую девочку-горячку...

Если ты услышала – ты мне подмигни.

Помнишь ли, сердечная, будни в медсанчасти,

И потоки раненых в роковом году?

Помнишь, как кричали нам: «Бинт обеззаразьте!»,

И мальчонку лысого в горестном бреду?

От Москвы до Киева расстоянье малое,

Если по-гагарински – расстоянья нет...

Помнишь, как тащила ты Клавку исхудалую,

Как клялась ей всячески дать врагам ответ?

Из двадцатки девочек мы с тобой осталися,

Шел тогда прекраснейший золотой апрель...

Мы с тобой немытые, с косами замаялись -

А вокруг командуют: «Наземь все, шрапнель!».

Страха больше не было, а была отчаянность,

Помнишь, как смеялись мы, углядев стрижа?

А потом собака нас походя облаяла,

В соснах, у последнего горе-рубежа.

Где-то ей откликнулся страшный лай винтовочный,

Ты осела сразу же, скошенной травой,

Да шептала горестно: «Нютка, тренировочный,

Это тренировочный... Нам сегодня в бой...»

Ты осталась, рОдная, вечно юной девушкой,

Я же без подруженьки видела Рейхстаг,

Бросила от радости там косынку белую

И со всеми нашими подняла наш флаг.

Я к твоим-то ездила, мать твою утешила,

Дочкою коханою звали там меня.

Чуть сама не сдвинулась от тоски от бешеной:

Сгинул дом, и сгинула вся моя семья...

Вот пишу, Марусенька, позабыв болячки,

Глядя сквозь прозрачные яблоневы дни

На тебя, глазастую девочку-горячку...

Если все услышала – ты мне подмигни.

Скоро там мы свидимся, скоро мы обнимемся,

Венчана ромашками, сяду в облака,

Посмотрю, а мало ли – внуки вдруг поднимутся

Над собой, над смертушкой, так, чтоб на века.

Маклеллан йогой занялся

Маклеллан йогой занялся -

Решил помолодеть.

Индусских истин погрызя,

Сначала стал худеть.

Затем растяжки делать стал,

Садиться на шпагат,

Дивился вкруг и стар, и млад -

А сам Маклеллан рад!

И как-то раз на спор его

Подбил старинный друг,

Мол, так и так, столб высоко,

Взберись-ка, сделай трюк!

Маклеллан наш не лыком шит,

Характер хоть куда,

Сказал: чего б и нет, там вид -

Ну просто красота.

Взобрался тут же он на столб,

Покрытый старым мхом,

В толпу лукаво взгляд повел

И – встал орел орлом.

Одной ногой стоит, другой

Сверкает у груди!

Все завопили вперебой:

Вот это да, гляди!

А йог минутку постоял,

Вдруг сделал пируэт,

Килтом слегка пощеголял

И слез – хвален, воспет.

Стремитесь к небу, говорит,

И будьте все щедры -

Вся мудрость в том и состоит.

Людской земной поры.