Души Партитура. Сборник стихотворений.

Рукопись

Рукопись. Корабль бумажный, где тело его белый лист, а кровь его чернила.

Спуская на воду, с руки, от плоти отрывая,

Как белое перо, как облако небесного крыла.

Дрожит, колышется, в речной слюде мерцая.

Он невесом и хрупок и наивен, будто бы дитя,

Но так отважен, и так отчаянно мечтает о далеком крае,

Чтобы попутный ветер, нежно и любя,

Взяв за руку, довел его до края.

Творец

Остывший солнца диск, внезапно упадет

В прожорливое брюхо немого великана.

И ночь печальной тенью обоймет,

Столкнув земную сферу на дно глубокого кармана.

Там звезды, будто хлеба крошки

Там тихо сидя у окошка

Творец вселенной с клубком земною пряжи

Судьбы людской узор неспешно вяжет

И нить в руках, касаясь спиц, в тот час же исчезает

В земную пыль планиды превращает.

Писатель в самиздате будто бос и наг...

Писатель в самиздате будто бос и наг

Иль только в рубище из испещренных текстом листьев.

Он странник, он безымянный путник и всеми позабытый маг

С уставшим и ненужным скарбом рукописей пожелтевших

Хранитель осени и отслуживших срок иголок от хвои,

Страж памяти, гвоздик и васильков отцветших

В отчаянном желании, чтобы его воспоминания стали как твои.

Без сонма критиков и штата редактуры

Гранящих грубый камень слова и потерянного смысла

Обрывки фраз, осколки звуков, давно забытой струнной партитуры

Напоминающих паденье вверх и вниз отчаянное восхождение

В бессмысленной надежде обрести утраченное вдохновение

Чтобы пера дыханьем оживить остывшее мгновение.

Печатью вечности скрепить иллюзию бессмысленного провидения.

Мне говорят, поэзия мертва

Мне говорят, поэзия мертва,

Как стопка хвороста, сгоревшего дотла.

Златых умов бесцельное уменье,

Кристальных чувств внезапное прозренье,

Забытых навыков былое мастерство,

Романтизировать людское естество.

Но я, в наивности, бунтуя и не соглашаясь,

Взяв в руки с дрожью горстку зОлы,

Как по реке на дне гондОлы,

Глазами к небу устремляясь,

Изгибов букв, рукой, едва касаясь,

Скользя по тексту вдоль речного русла,

Как если б розами с шипами путь мой устлан,

Рифмованных скитаний узкая тропинка,

Гонимая ветрами мелкая пылинка,

В такт друг за другом волн ритмичных,

Как звуков музыки статичных,

Ассиметричных строк нестройный ряд,

И мерных звуков поэтичный взгляд,

Расцветив сепией, словесную картину,

Из оглушающего шума вышел на равнину,

Где ловких рифм забытое искусство,

Рождает в человеке возвышенное Чувство.

Алконост

Город – призрак и город – печали,

Ты Алконост заснеженной дали.

Ты ладья моей маленькой доли,

Молчаливой и горькой юдоли.

В ледяной и прозрачной купели,

Снежных пустошей дом свиристели.

Там где вьюги - зимы менестрели,

Белой вечности злые метели,

Поют песнь нерасказанной боли,

Укрывая снегами постели,

Где река спит в земной колыбели.

Кирпич хранит лишь образов размытых очертаний...

Кирпич хранит лишь образов размытых очертаний.

Где улицы полны утраченных воспоминаний.

О том, что сказано или не сказано за сотню лет,

От них осталось только звезд мерцанье,

Да тишина проулков принявших немой обет.

Где одинокой лампы тусклый свет

Своей рукою укрывает стыдливые признанья,

Нечаянно украдкой оброненных,

Беспечных и безудержных влюбленных,

Произнесенные под аркой у полуразрушенных пальметт.

И чрево площади насытится толпою...

И чрево площади насытится толпою.

В калейдоскопе лиц лишь прошлого былая мгла,

И смоет вечности безбрежною волною,

Чрез сотню лет от них не станет и следа.

Поэма Космическая Илиада

Одинокий космический странник,

Отдаленных галактик изгнанник,

Отгоревшей звезды Белый карлик,

Как плащом укрываясь в Туманность,

На надежном плече Ориона,

Погибая, нашел утешенье,

Истекающих лет сожаленье.

Перед вечностью царств Персефоны,

Принимая материи тленность,

Хрупкой жизни конечную бренность,

Неизбежности горькую данность,

Что грядет, ни на что не взирая,

И тихонько свой век доживая,

Охлажденное сердце спасая,

Руки страха к огню простирая,

Согреваясь от братьев Атлантов,

Раскрасневшихся космоса углей,

Из самой черноты преисподней,

И раскрашенных в цвет Амарантов,

Что растут на далекой планете,

Над ночным небосводом которой,

Орион - безрассудный охотник

Из безумной любви к Андромеде

Жаркой страсти слепое дыханье

Расточает, роняя кометы.

Млечных пастбищ сады обгоняя,

Пролетая со скоростью света,

Осыпая с небес персеиды,

Что сгорят, в темноте пролетая,

Над землей, где растут Амаранты,

Самоцветов живые гиганты.

Где луна - диск грошовой монеты,

Как прожектор небесного света

Для людей, что живут на планете,

Одиноком небесном ковчеге,

На затерянном каменном бреге.

Звездной пыли немые потомки,

От божественных копий обломки,

И глядят на поникший половник,

Мечт, несбывшихся, грустный виновник,

Поглощенных земными страстями,

Ценность звезд, измеряя морями,

Нарекая земли маяками,

А себя, представляя Богами.

И не видя космической драмы,

В глубине бесконечной вселенной,

Как бесстрашный и дерзкий охотник,

Орион на ночном небосводе,

В главной партии пьесы нетленной,

Где Плеяды кружат в хороводе,

Чужих горестей, не замечая,

В бессердечном и юном забвенье,

Мимолетности жизни мгновенье.

Но грустит на плече Ориона

Белый карлик как Белый старец,

Вновь невинен как Белый агнец,

Помня, что его ждет Персефона

Тихо просит конца приближенье,

И услышав, беззвучных, стенанья,

Черной мантией, смерть укрывает,

Жизни свет собой поглощает,

Белый карлик во тьме угасает.

Неизбежное строк завершенье

Заурядной космической драмы,

Что в основе всего Мирозданья.

Сколько на долю приходится бед...

Сколько на долю приходится бед,

Лишь на щеке от слезы знает след.

О разрушениях хладного града,

Знают лишь жители летнего сада,

Ломаных веток цвета мадеры

Только набравших малиновый цвет,

Рдяный, ажурный, младой бересклет.

Как смертоносны и гибельны ветры

Знает забредший в леса бедный путник

Тот, для кого лишь луна горький спутник.

Знают и жмутся друг к другу пичуги,

Как разрушительны зимние вьюги.

Истинных чувств глубину точно знает

Тот кто испытывал, тот кто страдает.

И волны глубоко вздыхали...

И волны глубоко вздыхали

В ногах взволнованных влюбленных,

Соленым бризом опоенных,

Вином любовным опьяненных,

Природой красоты плененных

На берегу где скалы красный порфирит.

И звезды трепетно мерцали

Над головой соблазненных,

Луной одной лишь обрученных,

Друг другом без остатка поглощенных,

Попутным ветром унесенных

За горизонт где неба цвета лазурит.

У самой длинной ночи есть такое свойство...

У самой длинной ночи есть такое свойство

Вселять в людские души беспокойство.

И чем пронзительней луны прозрачное свеченье,

Тем большее в сердцах кипит волненье.

И на волнах бессонницы безропотно качаясь,

От мыслей надоедливых, покорно маясь,

Мы вспоминаем обо всех пустых сраженьях,

О кораблях погибнувших в бесчисленных крушеньях.

Устав от обескровивших сердца страстей,

От ложных Идолов слепого поклоненья,

В капкане мрачных и лишенных сна ночей,

В плену отчаянья и в лапах сожаленья,

Узрив мучительно закон мирского тяготенья,

Мы вспоминаем лишь о том, что неизбежно:

О том, что океаном времени песчинки смоет,

Оставив недвижимыми навечно только скалы,

И обнаженный брег волной морской омоет,

Ладонью трепетною с нежностью лаская,

И ураган неистовый камней не потревожит,

В подножье скал уснувших безмятежно.

В споре рождается истина...

«В споре рождается истина!»

Какая приятная ложь.

В ссоре кричат неистово,

Так, что и слов не поймешь.

Когда-нибудь меня не станет…

Когда-нибудь меня не станет…

Природой испокон веков заведено,

Что хладным ветром из таинственной долины

Подует льдом в чуть приоткрытое окно.

В тот час за столиком из белой древесины,

ЛежА на Облаках лазоревой равнины,

Свет с тьмою забавляются, играя в домино.

Свет тьме, конечно, проиграет,

Но миг тот краткий даже не заметит,

Судьбу чужую в кости разыграв,

Трагическим исходом жизнь закольцевав.

И только лист скользнет с озябшего плеча,

Туманом траура окутанной Осины,

Монету обронившую как будто-то невзначай.

И снежным кружевом увядшую листву укроет,

Хрустальным льдом, замерзшие цветы сковав,

Страдания ветвей вниманием не удостоив,

Законы времени покорно отыграв.

И снова из таинственной долины

Теплом подует в чуть прикрытое окно,

И хрупкий лед безропотно растает,

Вот только видеть это будет не дано.

Стих

Стих – души стенограмма,

Рифм сердечным кардиограмма,

Жизни краткая эпиграмма,

Бесконечная вечная драма,

Из далеких времен телеграмма,

Весом в двадцать два грамма (1).

(1)Аллегория того, что стих это телеграмма, вес которой равен весу души. Отсылка к гипотезе Дункана Макдугалла о том, что душа имеет физический вес равный чуть больше 21 грамма.

Отгорело, отцвело, осыпалось...

Отгорело, отцвело, осыпалось,

По земле красным кленом рассыпалось,

Жидким оловом в небе раскинулось,

Бедность роскоши поздней осени

От холодных ветров снежной проседи.

И грустят, опершись о перила,

У скамеек с отливом берилла,

Деревянных стволов манекены,

Растерявшие листьев цитрины,

Увяданья живые картины.

Лишь в саду как на сельском погосте

Что неслышно и поступь на хворосте

Жарким пламенем рдеет рябина,

С щедрых кистей роняя рубины,

На бескрайние листьев долины,

Из монет оброненных руины.

И окунаются багровые рябины...

И окунаются багровые рябины

В густой сироп вишневого заката,

И солнце рассыпается кругами на воде,

Вслед исчезающей за горизонтом бригантины,

И занавесом падает на землю темнота,

Любовной страстью, словно бархатом, обнята,

И оживает сад в ночной прохладе,

Желаньем чувственным земля объята,

И Ветер ласковый любовник,

Ревнивой зависти виновник

Скользнет по гладкой коже ствола,

Там где слезой блестит смола,

И смолкнет соловей завороженный,

Опустит взор смущенная луна,

Желаньем чувственным опьянена,

Земные страсти камню не доступны,

Невинность и бессмертье неотступны,

И одинокий вяз листвой своей укроет,

Интимных чувств порывы скроет,

Ветвей податливых любовное сплетенье,

Телесных чувств порочное соединенье,

И захмелевшие от страсти небеса

Черемухи ликером вязким разольются,

И листьев шепот и глухие голоса

В момент восторга, задрожав, прервутся.

Зима уходит ладаном дыша...

Зима уходит ладаном дыша

И выдохнув последний день холодный,

Окликнет месяц сумасбродный.

Завертится неразберихой март,

Набатом птичьим оглашая,

К безумной пляске приглашая,

Перетасовывая дней колоду карт,

От радости начала исступленье,

Друг к другу неминуемое притяженье.

И Небеса, устав,прозрачные ликуя,

Весны лавандовые принимают ванны,

Зимы мучительной залечивая раны.

Из огрубевшего и зачерствевшего суглинка

Несокрушимость жизниТоржествуя,

Цветов бесчисленных раскинется тропинка.

И Ты с восторгом крикнешь: - Ландыши!

А я услышу: - Ладаном дыша…

Зима уходит не спеша,

И снегом в небо воспаряется Душа.

Мальвы

Алые мальвы – сибирские розы,

Символ ушедшего, прошлого грезы.

Скрипнула дверца на ржавых петельках,

Павшие листья на утлых скамейках,

Вяз молчаливо стоит запыленный,

Словно в ловушку времен заключенный,

Дремлет фонарь ночью темной неспавший,

Города сон до утра охранявший.

Памяти лента из Выцветших слайдов,

Нет ни следа, ни торжественных Лавров,

Лишь воробьев озорное собранье,

Будто разрядом расколет молчанье.

Знак неизбежного предначертанья,

Хрупкости жизни напоминанья:

О том, что время, как кусочек льда,

Истекших дней соленая вода,

Пройдут года от нас не станет и следа.

Обшарпанный фонарь и тот нас позабудет

О том, что жили вспоминать не будет.

И только алых мальв былое запустенье

Нескошенной травы разросшейся забвенье

Ничто не потревожит сон провинциальный

Лишь одиноких колоколов звон хрустальный.

Чем больше думаю, тем меньше хочется мне говорить...

Чем больше думаю,

Тем меньше хочется мне говорить.

Не властвуя над собственной судьбою,

Чужую волю на себе носить,

Как плащ короткий и малой по крою,

Как золотой венок с осеннею листвою,

Над чуть поникшей грустной головою,

От груза мыслей еле ноги волочить.

Не в ритм пою, не в такт дышу

Стою не так, не в том строю

На узком как карниз краю,

Чернилами из облаков пишу,

Где мысли лист, как небо поглощает

Из облаков навеки растворяет

Печаль беззвучную мою,

Души надрывное контральто,

Как шепот капель на асфальте,

Останутся неслышимыми для прохожих,

Промокших, и как капли дождевые схожих,

Дни из кармана, словно просо рассыпая,

Бредущих в никуда не замечая,

Как на ресницах дождь блестит слезинкой,

Попавшей в глаз назойливой соринкой,

Смахнут рукою, и в тот час забудут

И вспоминать о том не будут.

Плывут в тумане молчаливо льдины...

Плывут в тумане молчаливо льдины,

Как снежные и тихоходные суда

За руслом уходящем серпантином,

Туда куда ведет десницою судьба.

Кружат, бодаются как белые стада овец,

Застывших, каменных из льда сердец.

Еще вчера единой были льдиной

Под материнской белоснежной пелериной,

Теперь разделены, расколоты,разбиты,

Под звуки вечной и циклической сюиты,

Неотвратимо в одиночку продолжают путь,

Чтоб под весенним солнцем навека уснуть

И стать прозрачною и чистою водой,

Свинцовой и тяжелой бесконечною рекой.

Белая черемуха

На берегу реки нестройными рядами,

Природы дикой райскими садами

Растут деревья в одеяньях серебристых,

Где полотно из помыслов лишь чистых.

И над отвесными крутыми берегами

Черемуха как дева в подвенечном платье

Склонилась низко над речною гладью,

Прозрачных водкасаясь пястными кистями,

Сплетенных из цветочных кружев рукавами

Изломанными хрупкими и нежными ветвями,

Усыпанными из речного жемчуга перстнями.

Дотронулась до темных вод так ласково и нежно,

Прикосновенье то безвинно, и безгрешно,

И гладь стальной реки подернулась кругами,

Слюдой серебряной прозрачными огнями,

Хмелея от излившегося в воздухе благоуханья,

Влюбленных помыслов невинное очарованье.

Но век черемухи душистой лишь мгновенье.

Тряхнешь! Осыплется на воду лепестками,

Как белыми снегами, наивными мечтами,

И поплывут поземкою в неведомую даль,

За растворенными в теченье облаками,

Снегов не тающих, цветочная печаль.

Соловьи

В саду провинциальном скромно,

Меланхоличная черемуха покорно

От дуновенья ветра незаметно облетела,

Стыдливо ствол, листвою лишь укрыв,

И сожаленья вздох тихонько обронив,

На царском пьедестале место уступила

Ветвистой яблони в безудержном цвету,

Что без стыда беспечно обнажила

Покатых плеч фарфоровую белизну,

Укрытую лишь тонким покрывалом кружев,

Собой любуясь в отраженье лужи,

Но лишь до той поры пока в печальный час,

Как если б на красавицу наложен сглаз,

Под дождем яблоня цветы смиренно уронила,

В воде, как слезы безвозвратно растворила,

И грусть была бездонной, но недолгой,

Горящею кометой в небе, как иголкой,

Спеша цветет, отяжелевшая от сна сирень,

От солнца прячась в бархатную тень,

Окрасила на небе облака в лиловый,

Последней скинув зимние оковы,

Финальное весеннее цветенье,

Израненной души восторг и вдохновенье,

В честь отцветающего сада до зари,

Неистово споют хмельные соловьи!

Забытая провинция...

Забытая провинция,

Тупик, дорога, станция,

Где кружат насекомые

Над желтою акацией,

Природою ведомые,

Окраины знакомые

На поле из святынь

Крапива, да полынь,

Кирпич, обломки судеб,

И время всех рассудит,

Разделит и рассыплет,

Златой листвой осыплет,

Короткая дистанция,

Тупик, вагон и станция.

Я словно потеряла голос...

Я словно потеряла голос,

Из черно-белых полос

Осталась грифельная нить,

Но из нее судьбы не сшить.

Вверх, вниз, опять прямая,

Лист за листом сжигая,

Дней скучных череда,

Суббота, пятница, среда,

Два, восемь, девять, пять,

Рекою не вернется вспять,

Потерянное даром время

И слово, что зовется семя

Побега не дало. Все безнадежно,

Лишь сорняком неосторожно

В забытом Богом придорожье

Ковром до горизонта заросло,

А семя стоптано. Не проросло.

Ландыши

Могилы заросли все ландышем,

Мы живы лишь пока мы дышим,

Стремясь с надеждою, как птицы выше,

Падаем. Нас тянет вниз земля

В свои бескрайние подземные края,

Где нет ни страха, ни волненья,

Где вечное всех ждет успокоенье,

И в почве прорастем корнями,

Чтоб стать могучими дубами,

Чьи ветви ввысь взмывают кроной,

С печальной одинокою вороной,

Туда где ветер только слышит,

И ландыши, баюкая,колышет,

Которыми, ковер земли расшит,

Как оброненными в траву слезами,

Ожившими от горя жемчугами.

Моя любовь была трагичной...

Моя любовь была трагичной,

Неловкой, рваной, истеричной,

Чуть забродившей пьяной вишней,

Когда ты чувствуешь, что лишний,

Замершей в памяти статично,

На расстоянии руки, ассиметрично,

Ни бремени не давшей, ни оков,

Наивности стянувший с плеч покров,

Моя любовь была моей мечтой,

С небес безвременно упавшею звездой,

Иллюзией, виденьем, ложным смыслом,

Где образ существует только в мыслях,

Любила не тебя, любовь, то чувство,

Рождающее в сердце красок буйство,

Казалось вечность. Юности самообман,

Пронесшийся как смерч иураган,

И оборвавший с цвета наземь лепестки,

Но зацветут чрез год невзгодам вопреки,

Под светом новорожденной луны,

Цветы, мечты… Чужой, но не моей весны.

Эпиграмма. Сорняк

Эпиграмма. Сорняк.

В розарии найдет сорняк,

Досадный маленький пустяк,

Лишь тот, чей сад зарос бурьяном,

В плену приятного самообмана,

Он мнит себя селекции экспертом

Всем нужным и маститым экстравертом

Все потому, что так в своем саду привык

Смотреть в окно на жирный борщевик,

Что розу стопчет, не заметит

А вот сорняк, он издали приметит!

Останусь в памяти лишь маленькой строкой...

Останусь в памяти лишь маленькой строкой,

Неправильной и ломаной строфой,

Последней веткой умирающего древа,

Под нерассказанной историей чертой,

Клочков бумаги линией отрыва,

Над темной пропастью обрыва,

Разъединившего реальность и мечты,

Устав от бесполезной и бесплодной маеты,

Записки прошлого как павшую листву,

Я вкладываю меж изношенных страниц,

Рассыпанных воспоминаний и частиц,

В безвестную и недописанную книгу,

Во снах скользя по сказочному лугу,

Не слыша ветра, а за спиной – молву,

Не замечая, как впиваются обломки,

Иллюзии хрустальнойбитые осколки.

Желанья и стремленья– вдребезги!

Туман. Ни зги. Мечтаний только брызги,

Проделав долгий путь, я в той же точке,

Неровным почерком исписанном листочке,

Над пропастью разверзшегося рва,

На тонкой ветке погибающего древа,

Под одинокой безымянною звездой,

Останусь в памяти лишь маленькой строкой

Лишенной рифмы одинокою строфой.

Признайся! Плыть ты подустал ...

Куда же делась твоя бравость?

Бесстрашие, отвага, храбрость?

Жизнь измельчила, растоптала

К ноге, как грузом привязало

Сомненья, страхи и тревоги,

И посреди безжизненной дороги,

Из камня сделала речной песок,

Чтоб мнение черкнуть, хотя б меж строк,

И проскользнуть сквозь сомкнутый кулак

Помех, препятствий и преград.

Но после бури не поможет даже штиль,

Не сделает он снова кораблем обломки,

И проплыви хоть сотни тысяч миль,

Впиваются в бока как острые иголки,

Не сбывшихся надежд мельчайшие осколки.

Признайся! Плыть ты подустал.

И белый флаг твой одиноко пал.

Теперь твоя отвага - горькое смиренье

Утраченных иллюзий пустое сожаленье.

Герань

Вдали от города и шумной суеты

От равнодушия и отчуждения толпы

На берегу реки порядком измельчавшей

Стоит - грустит домишко обветшавший

Хозяев в прошлом безвозвратно потерявший.

Там где следы людей исчезли на тропинке

Как на растаявшей под солнцем льдинке

Теперь нескошенной травы зеленый океан

Опутавший весь дом раскидистый бурьян.

В открытых окнах, где была герань и шторы

Теперь слепые только ставней шоры

Распятый и разомкнутый навекзамок

Истлевших бревен временный чертог.

Нет голосов, кругом немой тиши звучанье

Забытых мест чистейшее очарованье,

Стеклянного молчанья луговая звень,

Лишь от разлапистой сосны косая тень

Вслед за пылающим и раскаленным солнцем

В далеких небесах прорубленным оконцем

Уставшей стрелкою часов на циферблате

Скорбя тихонько вместе с домом об утрате

Скользит неспешно, вместе с тем неумолимо

Бездушным временем с покорностью гонима.

Белый блюз

Я не в коллективе и не в профсоюзе,

Я с собой то, не в ладу и не в союзе,

Словно переросток в старом ТЮЗе,

Слушаю украдкой белый блюз,

И со всем с покорностью мирюсь.

Бег, ходьба, на месте лишь топчусь

Жизни колеса продольный юз,

Как пустой и ржавый сухогруз

Тот, что утопил на дне свой груз,

И грустит под белый, белый блюз

На одной струне из двух поет кобуз.

Память

Посвящается работникам правоохранительных органов.

Лишь сильный побеждает время

Под гнетом бандитизма устояв

Честь, совесть малодушно не поправ

Мы с гордостью несем отчизны знамя

И высечем отцов на камне память

Чтобы потомкам сохранились имена,

Тех кто исполнил долг сполна

Бесстрашно, храбро и отважно

Взяв за основу то, что важно

Три слова, цель у нас одна!

Закон, порядок и страна!

Снег пошел на заре в ноябре...

Снег пошел на заре в ноябре,

Сыпал медленно крупными хлопьями,

Наклонив до земли ковыли,

Для сражений, стоявшие,копьями.

Рядом в бедной скрипучей арбе,

Укрываясь лишь ржавыми листьями,

В снежно-белой дорожной пыли,

Осень ехала с горькими мыслями.

Осень ехала и тихонько вздыхала,

Вздохам в такт листопадом роняла,

За собой через тысячу верст

Ягод красных прощальную горсть.

Я думала, что осень принесет мне вдохновенье...

Я думала, что осень принесет мне вдохновенье

Развеет грусть, печаль и унесет сомненье,

Но ничего. Внутри ни звука, лишь тоска,

Молчит душа как скрипка одинокая и без смычка.

Ничто не трогает, скользит уставшийвзор

Там где рисует осеньзолотой узор.

И я молчу, мне не о чем начать с ней разговор,

В моем молчанье слово и немойукор,

Пусть сыплет по земле свои лимонные страданья,

Я знаю, что бессмысленны ееосенние терзанья,

Ей не разжалобить меня ни красотой, ни обаяньем.

А листья? Листья золото для дураков – пирит

День – два осыплется, сгниет, и отгорит.

Скажу. Не мучай попусту, не лей дождями слезы,

Ступай. И ветром не тревожь уставшие березы

Оставь хотя б нагим березам из тумана грезы

Пускай стоят спокойно в ожиданье снежного забвенья

В забвенье том и тишина и вечное успокоенье.

От автора к читателю...

Словами, точкой, запятой

От предисловия до эпилога,

Восторгом, счастьем и бедой

Идет от автора к читателю дорога,

Где путь усыпан розами с камнями,

Добром, враждою и страстями

От первой строчки до финальной

Провальной или триумфальной …

Стрекоза

Предвестник осени крылатая стрела,

Блестя на солнце крошкою стекла,

Летит над желтою травой стремглав,

Мгновенье время на секунду обогнав.

Куда торопиться столь странное созданье?

Причуда лета иль насмешка мирозданья?

Хрустальный сон, виденье миража,

Упавшее с небесобломком витража.

Фантазия природы, диво – стрекоза,

Расплавленный янтарь и солнца бирюза.

Появится на миг и вновь навек исчезнет,

Но светом золотым немедленно воскреснет

Оставив невзначай на камне два крыла

Их осени от лета будто в дар передала.

Притча

Притча

Пустыня. Ночь. Кругом ничто,

Только колонна старой пальмы,

Остатки от оазиса на том плато.

Дома, в горящем свете лампы храмы

Заметены, теперь песочные холмы.

О городе о том, не помнит уж никто.

Воистину, пути Господни неисповедимы.

Пустыня. Ночь. Ослабший путник

Прилег подле пустынного столба.

Взглянув во мрак на грустный спутник

Смахнул усталость с мертвенного лба.

Уснул. И снилась ему райская тропа

И счастлив был как без греха распутник

По той тропе вела его десницею судьба.

В Пустыню. В Город. В Райский сад.

Там каждый счастлив, пьян и рад.

Там солнце преломляется в стекле,

Вино, и горы шоколада в миндале,

А скажешь слово - превратится в шум,

Нет мыслей грустных и тяжелых дум

И отдыхает тело, и уставший ум.

Очнулся. Вновь, лишь одинокая пустыня.

Рубиновый рассвет. Зыбучая твердыня.

Взяв скарб, со вздохом отряхнулся

Назад с надеждою неловко обернулся

А был ли райский город? Был ли сон?

И был ли в городе том счастлив он?

Ответа нет. Продолжил путь, шагая по песку

Смахнув с ресниц в песок соленую тоску.

Корабль

Кусочки и разрозненные части,

Разбросанные штормом снасти,

Когда-то крепкого и целого,

И юного, и дерзкого, и смелого,

Теперь истерзанного морем корабля.

Так лоскутами режет сталь и сабля,

Так разрушает скалы маленькая капля.

Кто он теперь? Чье имя? Что он есть?

Гвоздей из досок, что ни счесть?

Веревки, щепки, древесина?

И парус грозным волнам пелерина.

Былого только хрупкий остов,

И там, вдали, туманный остров,

Причал и мертвенная гавань корабля,

Из белого песка обетованная земля.

Прибился к берегу, молчит, не дышит,

А море в утешенье шепчет: тише, тише…

Твои надежды безнадежны...

Твои надежды безнадежны,

Поняв, уже не станешь прежним.

Небрежно, скинув лишние одежды,

Ты обнажен и безмятежен,

И ход вещей идет неспешно,

И не боясь чужих насмешек,

Ты пишешь на бумаге белоснежной,

О том, как был ты попусту мятежен,

Грешен, и горделив, и безутешен.

Невежда. Виной тому была надежда,

А нет надежды, кажется, что тьма кромешна,

Мираж, взгляни, ведь мир вокруг безбрежен.

Ел суп. Пил чай. Потом упал. Такого поворота ты не ожидал...

Ел суп. Пил чай. Потом упал.

Такого поворота ты не ожидал.

И вот уже везут куда-то на каталке,

И даже рад, что все еще не в катафалке.

Глядишь на дыры в рваных простынях,

С тоской смотрели в дыры те и до тебя

Тут полежал. Там посидел

Пока сидел уж поседел

КТ и МРТ неясный сполох

Бумаги в руки дали ворох.

Зачем все это? В чем подвох?

Чтобы случайно без бумаги ты не сдох.

Обратно едешь молчаливо,

Изобразила жизнь красиво,

Кто ты и что ты есть.

Никто. Ничто. Пустая спесь.

Поэзия

Гладкоствольным и метким верлибром,

Белым стихов восьмого калибра,

Черной точкой сургучной печати,

Многоточием, пробелом некстати,

Прямиком напролом резким ямбом,

Так удобно им петь дифирамбы,

Острым лезвием скрещенной рифмы,

Заплетая судьбы логарифмы,

Величавым высоким сонетом,

Там где проза не знает ответа.

Последний месяц подуставшего календаря

Последний лист скользнет с озябшего плеча осины.

Прощальный взмах крыла небесно-белой стаи,

В невольном и отчаянном побеге,

Не думая о пище, и не мысля о ночлеге,

Из памятного страха, что нагрянут холода,

И воздуха дыханье станет изо льда

В последний день нахмуренного ноября,

Как чуть примятый лист бумажного календаря.

Когда без смысла и без видимой причины

Рой воронов крикливо соберется в стаи,

Наступит первый день седого декабря,

Последний месяц подуставшего календаря.

Тамам шуд

Предрешено. Судьба. Мактуб.

Ты заперт в недоступный взору куб,

В котором без толку стучишь кайлом,

Остервенело и с надеждою молчком,

Но высекаешь из под камнялишь рубаи,

Где каждый день как заколачиваешь сваи,

Строка за строчкой, и страница за страницей

По снежному листу чернильной птицей

Пока бы не написан был последний рубайят

Для тех, кто грешен и для тех, кто свят.

Произнесет единственный и честный суд

«Тамам Шуд» поэт без имени и словоблуд.