"Душа хотела б стать подлей"

Глава 1

***

Слепой бредёт внутри себя

по неприкаянной дороге,

прискорбным посохом следя

за риском переставить ноги.

И впереди, и позади

мрак совпадает с мастью кошек,

которые скребут в груди

и гадят в области подвздошья.

Зачем во впадине лица

остервенение предтечи?

Он изнасиловал отца,

а мать сумел лишь искалечить,

но не убить. И потому

он не позволит с оборота

бельма проникнуть никому

в оборонительную тьму

живородящего болота,

где продолжается борьба

за сладость непроисхожденья

и ужасается судьба

перед зеркальным отраженьем.

Ему плевать, ему идти

по швам и шиворотам тьмы

путём проплёванным навылет.

И в самый беспробудный день

ему раздвоенная тень

сопутствует и поводырит.

***

Сплошные паузы, цезуры,

поля, пробелы, перекуры

и перерывы на обед.

Плевать на зеркало повадясь,

бывало, спросит он: -Quo vadis?

- а зеркало ему в ответ:

- А сам-то ты камо грядеши?

- и он молчит, врождённый пеший

душою, телом и умом, -

- куда ему по бездорожью;

да и вообще не вышел рожей;

пускай уж мудрствует о том,

в чём возомнил себя экспертом:

Бог разговаривает смертью,

но не о жизни – о себе.

А жизнь – лишь паузы, заминки,

свищи, пустоты и щербинки

в Его одышливой божбе.

***

Он не может ни жить, ни тем более не

умереть, обретаясь как будто во сне

лжепоэта про квазинауку,

И при этом кричит: - Это всё не по мне! –

- и про то, что во сне, сочиняет сонет

и кусает кормящую руку.

Исторический факт: оглянувшийся мост

отразился в реке как учебный погост,

и оттуда кричит, задыхаясь,

чьё-то эхо сквозь кухонный хаос

всё, что хочет забыть: - Gottmitunst! Drang nach Ost!

- а само убегает nach haus.

Дверь открылась плашмя, у окна не спросясь.

Стало скучно в носу, перелётный пасьянс

нанизало на срубленный палец.

А когда поднимали заставу в ружьё, оказалось, что повар был мертворождён.

Но такие уже попадались.

Слабоумье срывало с себя эполет,

аксельбант, бакенбарды и выслугу лет,

добиваясь продления ссуды.

Завсегдатай глотает шестой рикошет,

и окрашено небо в прокушенный цвет

языка привозного Иуды.

Скорлупа рассуждала о птичьих правах.

Много падали нынче застряло в зубах,

долго их выметала прислуга.

Приходило шнурок в пожилом падеже

и плевала в лицо… Впрочем, это уже

по наружную сторону круга.

КОНСПЕКТ I

1. Мужчина есть сошедшая с ума

(и с тела) женщина. Под маской псевдонима

он сам её и свёл: ведь женщина сама

опричь мужчины неосуществима -

- в отличье от него, - в том случае, когда

он на лету хватает свой диагноз

и сам себе вручается как дар,

превосходя архангельскую наглость.

2. И вместе с тем он так неприхотлив

(особенно со скопческих позиций),

что женщину он как презерватив

использует, дабы предохраниться

от пагубных последствий человеч-

ности своей, умишком богохульным

не успевая вовремя извлечь

урок из Гегеля и фаллоса из вульвы.

3. Так оба пола соотнесены

как обстоятельство с определеньем,

что с гносексологичной стороны

(не путать с внутриматочной мигренью)

свидетельствует с полной тошнотой,

что феноменологии иной

опричь феминологии не может

быть и не быть, что не одно и то же.

4. Она ему никто, но он глядит в неё,

как в зеркало Медуза, созерцая,

как перевоплощается в бабьё

его душа, не вынесшая рая.

И сквозь воображённое Ничто

рассматривает бывшим бесподобьем

творящий жест – посмертное нутро,

что врёт из-под лобка, как исподлобья.

5. А кто он для неё, о том смотри в сосед-

нем воплощении, - там тоже чертовщина:

рыдает и поёт, и в довершенье бед

ей нравится беременный мужчина –

- на ощупь и на вкус; царица пауков

вьёт петли подоплёк в своей пинакотеке.

А то, что сперма льётся из мозгов,

ещё до нашей эры знали греки.

6. Пол, половина, полость, полнота.

Полынные поля, ползучая полова.

Аборт, как андрогин, взирает изо рта,

излишеством судьбы навеки избалован,

на брачный натюрморт, лишь делающий вид:

два глупых профиля, а между ними ваза;

а в вазе дырка. Из дыры торчит

сухой букет Господнего маразма.

***

С прищепками на вымени,

мохнатый, как рояль, -

- держу пари, что вы меня

узнали бы едва ль.

- Кто это? – спросили бы, -

задом наперёд,

будто из Бразилии,

раненый идёт?

Почему он в крапинку

и даже без погон

и по какому графику

накрыт на пять персон?

Пусть пахнет он ступенчато,

как жёваный индус,

а в профиль от бубенчика

неотличим на вкус, -

- но странно, что в разрезе он

так на макаку-резуса

ни капли не похож,

хотя еноты потные

среди долины рвотныя

такая ж молодёжь.

Короче:

повадились тут всякие

косить под Голливуд

и вдобавок вякают,

что их не узнают.

Мало ли что с пасеки

и номерок при нём.

Нет, мы такого классика

в упор не узнаём.

- А между тем я именно

в точности таков.

И не надо к вымени

лазать без портков.

***

Говорят, есть такие животные: волки.

У них зубы, и лапы, и морды, и холки.

Их не видел никто, а кто видел, исчез.

Но есть место одно, называется «лес».-

- Там никто не бывал, но учёным известно,

до чего это непоправимое место.

Всё, что есть в том лесу, существует назло

и заразной травой по глаза заросло.

Но трава там растёт лишь условного цвета,

и обглоданный труп – основная примета.

Там есть даже болота, там бродит урод

на уроде, а вместо всех прав и свобод

все друг друга едят, чтобы заново в кущах

размножаться и жрать. И вот там, средь растущих

из поганой земли деревянных стволов

расположена родина этих волков.

Они ходят кругами, ободранным боком

чуть вперёд, под себя загребая, и оком

немигающим смотрят в упор сквозь кусты,

как свернуться пытается кровь пустоты.

Их совместная жизнь называется «стая».

У них шерсть на хвосте, их диета простая:

да свершится обряд чьих-нибудь похорон.

Но над ними царит непреложный закон.

Тот закон всемогущ. Он ни поздно, ни рано

раздвигает вдруг лес, образуя поляну,

и выводит гуськом на торжественный зов

своих верных жрецов – абсолютных волков.

Это кажется лишь, что они в беспорядке

на поляне сидят. Иероглиф рассадки

образует узор, видный издалека

главной букве последнего языка.

Гимн не переводим и поётся так долго,

пока в небо не выйдет созвездие Волка.

Он так быстр, что стоит, его уши не счесть,

и безумьем лоснится межзвёздная шерсть.

Круговая судьба свирепеет, как запах

искупительной случки, и когти на лапах

выпускаются в такт всемогущих рулад.

И творит бытие этот дикий обряд.

Ледяная слюна из сверкающей пасти

окропляет весь Лес – и он снова во власти

бесконечной добычи оскаленных чар

дальнозорких сердец нарочитых волчар.

По делам ремесла все расходятся молча.

На поляне лесной остаётся лишь волчий

труп. А может быть, он там лежит испокон.

Да свершится обряд чьих-нибудь похорон.

***

Парус не держит ветер. Мачта не держит парус.

Палуба мачту не держит. Море не держит корабль.

Спасу, конечно, нету. Но можно тонуть без пауз,

не успевая придумать, кто же кого покарал.

Чёртово недержанье. Божие попущенье.

Обида и ужас вечно движутся наперерез,

в точке пересеченья обрушиваясь в ущелье,

в котором мать-одиночка хлебает свой энурез.

Странный вопрос: что будет, если эту воронку

вывернуть наизнанку вместе со сквозняком?

Как будто она то и дело не ухает ненароком

в собственного убытка моргающий окоём.

Откуда тогда корабль взялся, и волны, и ветер,

с каких закордонных стенок эту труху соскребли?

Это ещё понятней. Всякий аборт ответит

исчерпывающим образом вымученной любви.

Если б не этот мусор, как бы бездна узнала

о том, что она бездонна, и кто рассказал бы ей,

что ангел-предохранитель пожизненного провала

похож на насморк без носа и на нос без ноздрей.

Скользит от себя навстречу, как штопор, переходящий

в ступор, переходящий в пробку, переходя-

щую в горло, в котором всплывает трахейный хрящик

на слюне довоенной от пропитого дождя.

Чем тут ещё поможешь. Рифма не держит слова.

Тема летит вверх ногами. Злость не влезает в размер.

И сделаться невозможно настолько пустоголовым,

насколько хочет заткнуться исчадье этих химер.

***

Так любят пламя, воск, фитиль

друг друга пагубным сюжетом,

взаимно превращаясь в пыль,

себя считающую светом.

Ах, этот свет, сплошной подвох,

он даже не тепло, а просто

с трудом считающий до трёх

непонимания апостол.

Свеча, несчастная свеча,

о чём горишь, зачем так глупо

горюешь, дыму поруча

изобличать коварный купол.

Забудь его, как он забыл,

кому подобием обязан.

Пускай обуглится твой пыл

вполне ни с чем несообразно.

Из добродетелей и зол

игры, не стоящей огарка,

ты выбираешь произвол

слепой вдовы над гробом мрака

и посвящаешь свой нагар

неопалимой первоспичке,

ко смыслу перпендикуляр

беря в чадящие кавычки.

И ветр из купольной дыры

навстречу всё призывней тянет,

пока колеблется навзрыд

храм со внебрачными тенями.

***

Египтяне, вероятно, были правы, говоря,

что весь мир на самом деле просто утлая ладья.

Она плавает посмертно, бороздя условный Нил,

в тупике пирамидальном без руля и без ветрил.

Фараон да иероглиф да кладбищенская снедь.

Мы гребём себе лениво, потому что время ведь

только форма, ложный модус вечности, который мы,

мёртвые, себе слепили для общенья среди тьмы.

Всё сбылось уже по разу, кроме памяти и снов.

Мелководье, ил на вёслах, крокодил как богослов.

Заживляющая сила, отражённая ладья

Проплывает смертью в профиль сквозь предвзятость бытия.

Погребальные зачатья, потрошильные труды.

Греки тоже были правы, и индусы, и жиды.

Тихо мумии смеются, как подумают порой,

До чего они противны богу с пёсьей головой.

***

Есть слово “купорос”, но это как сказать.

Само оно молчит и прячет в пах ладони.

Ещё есть семь цветов, но зря охотник знать

желает, где фазан, - его фазан дальтоник.

Когда бы только он. – Но слух ведь тугоух,

ум глуп, а нос соплив, и речь всегда заика,

хотя ведёт себя захватывая дух,

как будто пустота и вправду многолика.

Всё это б ничего, да клоун занемог,

и зеркало пузырь раздуло в вестибюле

давленьем изнутри. – Как лопнет, не дай Бог,

куда девать всех тех, кто сдуру в нём уснули.

Затылками вперёд, летят они, клубясь

прозрачною толпой, и жмутся оробело

к предметам, и почти невидимая грязь

мир облепляет. Но ему какое дело.

Он смотрит, как его по сути дела нет.

А суть и состоит вот в этом самом деле:

таращить пустоту, пока тебя в ответ

какой-нибудь дырой насквозь не проглядели.

Затем он гасит свет, выходит из глазниц.

Становится видна железная ограда

вокруг самой себя. На ней, как стая птиц,

расселся алфавит от Ада и до Яда.

***

Вольтер возделывал свой сад.

Не сам, конечно, а садовник.

Вольтер ходил за ним меж гряд

и говорил: - Старайся, гад,

иначе мордою в шиповник.

Ты должен быть безмерно горд,

что я тебе, шерше-ля–фаму,

доверил тщатель ный уход

и право рыть за ямой яму.

Вскопай, полей и унавозь

и не надейся на авось,

моё ленивейшее чадо;

учти, я вижу всё насквозь

всемирно-знаменитым взглядом.

Mon сher ami, коль ты бескрыл,

изволь потеть, и чтобы был

порядок как в библиотеке.

Твой личный сад взойдёт и так,

а мой расскажет миру, как

я в восемнадцатом жил веке.

Философ справедлив и строг.

Философу немного надо:

чтоб к артишоку артишок

и к авокадо авокадо.

И чтобы всякое Дидро

не смело с мордою научной

твердить в Париже и Бордо,

что у Вольтера сад дерьмо,

и философия не лучше.

***

Без разрешенья входит некто.

Помимо пола и лица

при нём аж два боекомплекта

неуставного образца.

И, честь отдавши на поруки,

он азбукой глухонемых

передаёт, что бабы суки,

но дело, собственно, не в них,

а в том, что мы превосходящим

противником окружены

и скоро все сыграем в ящик

за то, чтоб не было войны.

К ежевечернему закату

падёт бессмертный наш редут.

Враги сожгут родную хату,

а пленных в долю не возьмут.

Да, мы отступим беспощадно

на запасные рубежи,

которых нет, - вот что досадно.

Но разрешите доложить:

пока театр военных действий

даёт последнюю гастроль,

на смерть, как водится, надейся,

но лучше всё-таки уволь.

Враг вездесущ, кольцо всё туже,

и будет пухом нам земля.

Но есть секретное оружье,

один трофейный экземпляр.

Его воздействие убойно,

а механизм непостижим,

с ним побеждали в звёздных войнах,

так разрешите доложить.

Он извлекает попугая

и что-то шепчет ему в клюв,

и попугай ему моргает,

зоб отвратительный раздув.

Издав проверочные звуки,

смотря, как компас на больных,

тот говорит, что бабы суки, но дело, собственно, не в них,

не в том, что флаги из портянок,

а в том, товарищи бойцы,

что это вам не фортепьяно

и даже не аппендицит,

и вот о чём нам думать надо,

когда над пропастью во ржи

крепим родную баррикаду,

и разрешите доложить,

что хаты могут спать спокойно,

как недоносок в животе,

и что победу в звёздных войнах

на безымянной высоте

одержим ровно в пол-шестого

под наступательный каюк…

Он раздувался с каждым словом,

сначала вырос как индюк,

потом как зимний птеродактиль,

потом со спального кита…

…а кто не с нами, тот предатель,

а кто на нас, тот сволота,

и залпы тысячей орудий,

и супостат пускай дрожит,

мы тоже пленных в рот не будем,

и разрешите доложить,

что есть бессмертное оружье,

одна трофейная земля,

и пусть самим нам будет хуже,

но мы, врага ошеломя,

к ежевечернему редуту

в непостижимую гастроль…

И в эту самую минуту

сверхпопугай, вконец раздутый

во всех, вдруг лопнул. Взрыв был столь

убойный, как и обещалось

глухонемым боевиком,

что генеральный штаб – вот жалость –

- взлетел на воздух целиком.

Смешались в кучу кони, люди,

и те, кто был, и кто не будет,

пир и чума, лиса и сыр,

и преступленье с наказаньем,

и зайцы со своим Мазаем,

и мёртвых душ война и мир,

отцы и дети, ум и горе…

и, как Муму на ревизоре,

журчит пробитый Мойдодыр.

Какая страшная потеря!

Скажи-ка, дядя… Дядя верит,

он не намерен отрицать,

и в том любезность мертвеца.

Над переплётом реют перья

неуставного образца.

ПРИЗРАК ОПЕРЫ

У сопрано спёрли голос.

Да ведь как – до немоты:

Просто вымели всю полость –

ротовую, горловую –

Под покровом темноты.

Лучше б серьги с жемчугами,

даже орган половой, -

только связочки украли

между телом и душой.

Продадут кому попало,

пересадят хоть козе.

А её Леокавалло

там же, где её Бизе.

Теперь бывшее сопрано

воет во всю рыбью пасть.

И на кладбище ей рано,

и в балет уж не попасть.

Лишь подруги а капелла

уверяют за спиной,

что ограбили за дело,

что не то она, мол, пела,

да и голос был не свой.

***

Глаза закрою. Темнота

посмотрит в душу исподлобья,

напоминая ей, что та

её прообраз и подобье.

И обе просят: - Не спеши,

вот этот сгиб есть знак предела,

а жизнь – предчувствие души,

которой сделается тело.

И пальцы сумрачной руки,

как испытательные чётки,

перебирают позвонки

на спинномозговой бечёвке.

Суть раскрывается, моля

понять. Дано лишь то, что взято.

В том, что судьба чуть-чуть моя,

она отчасти виновата.

Душа к себе готова, но

у Бога совести ведь нету,

а чувства юмора полно, согласно Новому Завету.

Что это, как не встречный бред,

игра в больного серафима,

чревовещание себе

того, что непроизносимо.

В попоне с детской бахромой,

похожий на чужую память,

в какой я денусь геморрой

с такими буйными клопами.

Что не постичь, того достичь

придётся. Путь мозгами устлан.

Иду, скользя, - всё чушь да дичь,

и всюду сумрачно и устно.

А слово, видит Бог, привет, который посылает вещи

сквозь брудершафт в автопортрет

посмертной волости помещик.

***

Мне мой ангел рассказывал, что у него

был двоюродный брат, тоже ангел;

но восстал, был низвергнут рукой огневой

и в рыданьях и скрежете канул

с оборота судеб, в незадач вороха,

в караул столбовых угрызений

об уловках вины и нехватке греха…

И с тех пор не встречались кузены.

Но раз в тысячу лет, выжимая нутро

кружевным преисподним наружу,

знать даёт о себе, будто через дупло,

сквозь обоим вменённую душу.

***

Еврей приходит на свиданье к полуеврейке молодой

и сообщает на великом могучем русском языке,

что уезжает он в Израиль, но может взять её с собой,

от широты своей душевной, чтоб не скучала вдалеке.

- Как рыба ищет там, где глубже, так и евреям всем присуще

искать, где лучше. Но при этом у нас особенная стать:

мы в данном случае как рыба, что лезет из воды на сушу,

чтобы в отряде земноводных эволюционировать.

А что Россия? Дохлый номер. Какой простор, какой фольклор.

Она, как пресловутый Китеж, уйдёт под гром аплодисментов

на дно истории всемирной. Суров естественный отбор,

но через две недели будут готовы наши документы.

Тогда и сделаем мы ручкой всем этим Псковам и Рязаням,

как сон кошмарный позабудем и отряхнём от ног их прах.

Я рад, что ты со мной согласна, - свежо, к несчастью, обрезанье,

но это нам не помешает зарегистрировать наш брак.

Полуеврейка бреет ноги, меняет пропотевший лифчик

и на прощальное свиданье к полутатарину идёт

и говорит в конце сеанса, что он тот самый третий лишний,

хотя она и благодарна ему за этот эпизод.

- Мы люди разного полёта, несовместимых интересов,

любовь – избыточная роскошь, и на взаимность не надейся

в международной обстановке, когда по лестнице прогресса,

как рыба из воды, стремлюсь я на голос крови иудейской.

Фонарь под глаз, пинок под копчик влепив полуеврейке хитрой

навстречу свадьбе в синагоге, - полутатарин за поллитрой

идёт на близлежащий рынок и покупает автомат

Калашникова. Будь, что будет, раз голос крови виноват.

КЛУМБА

Если сесть, то ты уже не встанешь.

Если лечь, то ты уже не ты,

и в косом оптическом стакане

прорастут протезные цветы.

И правильно сделают.

Все стоят затылками по кругу,

но зато на мягких тканях лиц

замысел, разгадан и поруган,

угощает свой Аустерлиц.

Вариант I. Вообще-то Аустерлиц.

Производство пузырей и скважин.

Мост прогнулся под порожняком.

Глубока родная полость, даже

глубже той, что зеркало покажет,

шелушась ресничным серебром.

Вариант II. Не лучше.

Раз на раз, а нынче и подавно

не выходит, чтобы невпопад.

Вероятно, в творчестве кадавра

происходит даровитый спад.

Доигрался. Теперь ныряем.

Жизнь, как Бог, то гибгет неподдельно,

то, воскреснув, вновь идёт ко дну

действующей кое-как моделью

в натуральную величину.

Как бы вызов.

Вывод тот, что собственной причиной

притворяться больше не с руки,

потому что пестики-тычинки

ненавидят стебли-лепестки.

Логично.

Но простором неприпоминанья

любоваться лучше на дому.

Всё настолько интравагинально,

что предохраняться ни к чему.

Без комментариев.

Вот зачем беспалою рукою

вывернут мошонкою пустой

и замотан книзу головою

в плащаницу с рваною каймой.

См. на обороте.

***

Все мне завидуют, что я такой тупой

и никому при том не военнообязан,

и колокольчик мой под Курскою дугой

звенит, отвязан.

Есть выпуклость и выгнутость. Тупым

быть труд и музыка, но этому не учат.

Я сам себе жених, невеста и калым,

заплаченный сполна за вдовью участь.

Строгая лоб клыками всех координат,

я стал тупым, как внутренность иголки,

как спор морали и моркови, как солдат,

пропивший знамя части в самоволке.

Со мною дружат конвоир и главный врач.

Они мечтают тоже сделаться тупее.

Но проще заново придумать «Одиссею»,

чем позабыть программу телепередач.

Глаз – это спи(л), но сон продавлен, как кровать,

Где ловит ампутант зов аббревиатуры.

Вот так и тупость надо отличать

от острого ума и подноготной дури.

Вот случай недостаточно простой:

кто должен руки мыть перед едой -

- тот, кого жрут, или который с вилкой?

Ответит умный: - Оба, - а дурак

отправится с обеда натощак.

Тупой стоит на точке зрения обмылка.

Тупее жизни невозможно быть.

А смерть и есть такая невозможность.

Тут тупость тупости – и можно мыло брить,

но ангелы тупей, - и это душу гложет.

Они не знают, почему не надо жить,

у них на мыслях не бывает заусенцев,

они не прячутся в стихи, как в блиндажи,

а просто гадят всюду соком квинтэссенций.

Гляжу на них и мню: что, если мой тупик

надет изнанкою на пирамиду книг, -

- а тупость так хрупка, а мудрость так заразна, -

- что лопнет он вот-вот, и брызнет ум и гной,

и колокольчик мой под Вольтовой дугой

накроется жопастым медным тазом.

****

По телевизору небес

идёт дождливая программа

который день. Мне скучно,бес,

да и тебе, видать, погано,

коль цедишь муторный коктейль

через соломинку в макушке

и маникюр своих когтей

творишь лениво, словно Пушкин.

А дождь выводит на трубе,

как я устал бесповоротно

в метафизической борьбе

между слабительным и рвотным.

Конечно, жребий наш высок,

душа спасётся угрызеньем,

и мыслит Бог: - Зачем я Бог? –

- каким-нибудь землятресеньем.

И сколько ты не безобразь,

нам не перевернуть расклада:

что ни занятье, то соблазн,

что ни бесовство, то баллада.

Ты, скажем, бес, я, скажем, вошь,

а всё равно мы оба сплошь

одна врождённая нехватка.

Ни наша лень, ни наша прыть

нам не помогут пережить

душеспасительного факта.

Крепи удой, хвали удел,

гуляй, как дождик, между тел,

посасывая mea culpa.

Я верю, Бог предусмотрел

на этот случай катапульту.

Давай же двинем подобру,

хотя навряд ли поздорову,

под дождь. Нехай сорвём игру

с её наградой пустяковой.

Пойдём с экскурсией в дурдом.

Я буду Данте, ты Вергилий.

Ведь паранойя только в том,

что хочет стать щизофренией.

А если мы чего хотим

среди нелётной почесухи,

то – миру мир и херувим,

и остальное в том же духе.

Сбежавши от кариатид,

летает крыша без орбит.

А это значит, что мы квиты

с дождём. О чём и говорит

смертельнораненый с убитым.

В путь, персоналу помахав,

а клиентура обойдётся.

Шизофрения есть Main Kampf

двух параной за первородство.

Подайте к трапу самолёт,

подайте к самолёту небо,

подайте рифму “коверкот”.

Ты водосток, я тоже мебель.

***

Вдруг в комнату заходит чей-то стол

с попутным трупом на цветной клеёнке,

и всё, что было нежного в пустом,

становится навеки заклеймённым.

Все зеркала линяют догола,

паук бежит из плоского угла,

а изголовье прячется в изножье,

и кубатура отпускает вожжи

диагональные, и если бы могла,

то штора у последнего окна

повесилась бы вновь; дверной косяк

в последний раз прогнулся и обмяк;

и утварь жизни, свой масштаб нагнав,

туманясь, совмещается с макетом;

обои превращаются в газеты

с каймою траурной и некрологом о

пропавшем сне, и кается комод

за то, что он не доверял приметам

о трёх ножах и стуке роковом,

и чья-то книга глупая, ничком

упав, всё силится с трепещущим ответом.

Труп извлекает из ушей сургуч

и, скважину замка замазав густо,

глотает ключ и тает среди туч

рисунка на клеёнке. А из люстры

с шестидесятиваттного ума

идёт, кружась, нетающий и колкий

бесшумный снег. Роскошная зима

доставила почти что задарма

привет небес. Под самый подоконник

уже ложатся хрусткие пласты,

и из углов и стыков проступает

строенье вздоха, остов пустоты,

обличие того, что не бывает.

И комната выходит из окна

во двор, который прячется в подъезде,

где лестница – без лампочки – полна

такою тьмой, как подобает бездне.

***

У изжоги есть свой ангел. Его звать Сергей Степаныч.

Носит он зачёс на плеши и защитный макинтош,

недолюбливает кошек, принимает соду на ночь

и на ангела Рублёва абсолютно не похож.

Тем не менее он ангел, до того совпавший с темой,

что и лучшая диета эту связь не разорвёт.

И пускай рублёвский ангел, как и врубелевский демон,

намекают мимолётом, что исходное сырьё

для изжоги поступает их геенны, - это спорно:

всё зависит от того, что под геенной понимать;

а понять как раз и нечем: ведь ни сущности, ни формы

у геенны нет, и в этом основная благодать

Как для тех, кто туда ввергнут, - а таких не очень много,

так для тех, кто сам явился окунуться в забытьё…

Вот в таком примерно духе развивается изжога,

и Сергей Степаныч, голубь, сам страдает от неё.

Между прочим, он не дружен ни с ответственным за рвоту,

ни с начальником отрыжки, ни с министром тошноты.

Вроде общие заботы и пристрастия, но что-то

у него на них изжога, а у тех свои понты.

В макинтоше и калошах он выходит, одинокий,

на дежурную прогулку и задумчиво бредёт

мимо топливных заправок, мио транспортных потоков,

шум кишечный, несваренье, пучится газопровод,

вонь и копоть, кольцевая, дальше рай – но рай крысиный,

то есть мусорная свалка, дальше горы и моря…

И тонка кишка у жизни под космической брюшиной,

фигурально выражаясь, переносно говоря.

Бродит ангел с задней мыслью (а других и нет в природе),

оттого, что она сзади, возникает интерес.

Он её в упор не видит, а её и знать не стоит,

потому что всё изжога, будь то в рифму или без.

ПАМЯТИ ВРЕМЕНИ

***

Время во сне закричало с испугу,

перебудив среди ночи прислугу,

но не проснулось: лежит на спине,

жабрами дышит и плачет во сне.

***

эпитафия веку

1900 -2000

Рентген, кино, психоанализ,

аэроплан стремится ввысь…

И все надежды оправдались,

все опасения – сбылись.

***

…и ангел, крыльями шурша,

явился скороспело

у изголовья, где душа

навек прощалась с телом.

И возопил живучий труп,

захлёбываясь гноем:

- О, подожди хоть пять минут!

- А что это такое?

***

Получил открытку от родной могилы:

“Смерена. Отрыта. Ожидаю, милый.”

Прибыл, смеха ради. Обнаружил норку.

Снял штаны, нагадил прямо на подкорку.

А наутро снова письмецо в конверте:

“Я на всё готова. Вся твоя до смерти.”

- и духами тянет пряно-земляными.

Он пришёл к той яме, а она в интиме

разлеглась в ограде и воркует нежно.

Плюнул, смеха ради, он в её промежность.

И с тех пор всю почту с этим запашочком

разрывал он в клочья, не прочтя ни строчки.

Но однажды с нарочным голубиной почтою

в стенку вдруг простукали, и сказал курьер

чистою морзянкой: - Вам телеграмма срочная,

за семью печатями, из самых высших сфер.

А в депеше значилось: “Схожу с ума. Соскучилась.

Встречай сегодня вечером”. – И не успел прочесть,

как под окном зацокало, и пряный голос кучеру

сказал: - Постой, любезный. Сдаётся, это здесь.

Он позвонил лакею и чистый лист потребовал,

переписал всё набело, не утеряв манер,

пока стопой двусложной вплывала рифмой креповой

в беспамятство как в спальню и в душу как в размер

родная бездна бездною, она же пропасть пропастью.

- Затем он из бумаги сложил аэроплан,

сел за штурвал, “Поехали”,- сказал. Забились лопасти.

Взлетел и смеха ради помчался на таран.

***

И это, между прочим, тоже,

хотя бы даже как вопрос.

Ты вылезаешь вон из кожи,

в которой намертво возрос,

и смотришь плоскими очами,

как поперёк тебя к себе

прогуливается, скучая

по столь же слякотной судьбе,

по бесполезности прощенья

за право жить назло и зря,

по гнёту перевоплощенья

в непроходимость бытия,

по этим полуоборотам

вокруг отсутствия оси

и по желанью знать: а кто там

гуляет? Сам его спроси.

Спроси его, спроси, салага,

тут нужен страх, а не отвага,

и притворись, что ты ответ

услышал, мой тебе совет, -

- во имя собственного блага.

Хоть имени у блага нет.

***

Как только женщину я вижу,

я раздеваюсь догола

и спрашиваю: - Где здесь спальня? –

- не потому, что я бесстыжий,

а потому, что жизнь мала,

как в Арктике сезон купальный.

Увы, не всякая смогла

понять сие. К иной приближусь,

красивый, как бизон наскальный,

а та кричит мне: - Ненавижу! –

- и запирает себя в спальне,

чтоб там, раздевшись догола,

у скважины замочной сально

дрожать и смазочную жижу

струить из нежного дупла

над участью своей опальной.

Прощай. Ты ложному престижу

себя напрасно отдала.

Мечись по незамужней спальне

хоть до утра, хоть догола -

- тебя я больше не увижу.

Не сбыться нашему Парижу.

Таким, как ты, в избе-читальне

служить заместо помела.

На свете женщин без числа

и без стыда полно. И грыжу

скорей, чем с тяжести рояльной,

возможно заработать в спальне

с подругой. Сколько их ни вижу,

всё не могу их догола

раздеть. Понять же и не пыжусь,

как и они себя. Хвала

за то, что телом внеморальны

насквозь и глубже – так и брызжут,

как надлежит сосудам зла.

Ни Чикатило, ни Стендаль не

могли понять их. Догола,

бывало, самку в потной спальне

освежевать пытаясь, вижу,

что жизнь ей чудна и кругла,

как в Африке сезон купальный.

И значит, я по кругу движусь

во льдах зеркального стекла.

А женщина, идя на биржу

Соблазна, взором моментальным

вдруг обнажает догола

меня, и я не столько вижу,

как зрю, что истина двуспальна,

как в переводе синодальном

не сказано, и пусть, - ведь мы же

её изведали дотла.

***

Жизнь превращается в сырьё

и сделать ничего не может.

Враньё, что каждому своё,

как бы не так: одно и то же.

Выходит тема на панель,

ища соавторов по сраму.

Шуршит душа, торчит тоннель

за кавалера и за даму.

Зудят её двенадцать слов.

Не густо, кажется; однако

хватает их, чтоб снять альков

под балдахином Зодиака.

Навстречу выплывает Кит

в биографическом планктоне.

Он до того собою сыт,

что всякий раз, когда тошнит,

отрыгивает по Ионе.

Перевернувшись на своём

садово-парковом фонтане,

Кит покидает водоём,

стремясь к какой-нибудь нирване,

к сугубо личным небесам…

И упадает на развилке,

притянут темою к трусам

похохотливой лесопилки.

Она потеет и дрожит,

и перепиливают темя

её кудрявые ножи, визжа, как евнухи в гареме.

Мукой китовою набит

мешок. Был спрос, а будет сбыт.

Сам кашалот во всём повинен.

И ярлычок со словом “Кит”

приклеивают к мешковине.

А жизнь в разделочном цеху,

которая так торопила

менять китовую труху

на пуд щебечущих опилок,

заводит вновь сиротский вой

и перед мордой дрожжевой

трясёт дырявыми трусами.

Изнемогает вещество,

ползёт полено, ищет ствол,

а дровосек топор кусает.

Куда ещё себя спугнуть.

Она распахивает грудь

и лезет из последней кожи

и сделать ничего не может –

- всегда выходит что-нибудь:

то жизнь, то истина, то путь

в оторопевшее Отнюдь

под балдахином из рогожи.

Уходят гости с именин -

- от каждого предмета клин,

от всякой выходки иголка.

А сумма этих бедных длин

не вычитается нисколько.

Есть лишь единожды один,

и всё кругом – его недолга.

Летает вырванная прядь.

По морю Кит плывёт опять

катастрофическим зигзагом.

И никогда уже не стать

покойным герцогом Гонзаго.

***

Она подумала всерьёз,

но сам Серьёз не так не думал,

перемогая токсикоз

в кармане липкого костюма.

Она вздымалась на дыбы

и опадала в униформу.

Держащий зеркало дебил

вновь оставался без прокорма.

И жест хватательный свою

тень напрягался обездолить

на том невыездном краю,

где стынет дождь клятвопрестольный.

И с этих пор до этих пор,

заросших дикими угрями,

метался рваный коридор,

ища обещанных в рекламе

стен, хоть каких-нибудь, с вело-

сипедом и корытом, с еле

горящей лампочкой, с назло

несмытым г., - куда ни шло,

лишь было б где по крайней мере

приткнуть пархатое жерло

и грызть половичок у двери.

Но где же он, куда он влип,

стремясь сквозь чавканье и скрип

чужих мозгов, в толпе мурашек

без кожи, бросив прототип

у перекормленной параши,

в тот подоходный эпилог,

где фас как профиль изнемог,

где не воскреснуть и не кануть

и недочитанный оброк

цветёт под шорох тараканий,

где под кокардой из костей

торчит в обглоданной фуражке,

покачиваясь на хвосте,

одна громадная Мурашка.

***

Кому ты сетуешь на убыль,

которой высчитать нельзя,

когда она сплошные губы,

облизывающиеся

двояким жалом той напасти,

которой от себя невмочь;

её лицо – затылок страсти,

что из тебя стремится прочь –

нет, не навстречу – мимо, мимо

всех состоявшихся невстреч,

и не стремится, а гонима

косым углом в прямую речь

о том же самом невдомёке,

как никогда и как нигде.

Твои беременные сроки

неведомы её нужде.

Затем и длится волокита,

чтоб через спицы колеса

судьбы невыкушенный клитор

мерцал в пропащих небесах.

Она не верит, что ты сможешь

её подумать и безбожье

зажать в просверленной горсти,

чтобы супружеское ложе

взаимным трупом оползти.

Ты приживал, ты постоялец,

кроватный скрип, и бог твой – Тварь.

Она слюнит тебя как палец,

листая свой пустой словарь.

***

Их было ровно пятеро, блаженных и простых

сирот. На том и спятило четверо из них.

Маньяки, шизофреники, дурдом, ни дать, ни взять.

Их заставляют веники в лечебнице вязать.

Они одною левою их вяжут, а тремя

другими, тоже левыми, на бой себя стремят.

Давление проклятое на черепной объём.

Они не помнят пятого, но думают о нём.

Их души не запятнаны на поприще трухи,

и каждый ищет пятого среди троих других.

Стоят четыре шурина, стоят спина к спине,

помешаны, нахмурены, но искренны вполне.

В разрезе на распятие похожи неспроста,

они умрут за пятого, но только после него.

Стоят, ногами дрыгая, на деле же они

космической квадригою в четыре стороны

летят, глухонемую жуть копытами круша,

и служит славной упряжью смирительный кушак.

Вот то, о чём поведано на четырёх телах

татуировкой бледною, спускающейся в пах.

Тут нету непонятного, ну разве что на вид.

А кто они без пятого, пусть пятый объяснит.

И как бы их не прятали, он явится впотьмах,

и станут все пол-пятого на сломанных часах.

***

Прыщ думает, что он цветок

и украшение для кожи.

От истины он недалёк,

а то и вовсе прав, быть может,

особенно когда на роже,

особенно когда не в срок,

и на него нельзя без дрожи

смотреть, а он, красив и строг,

растёт под самый потолок

предназначения, похожий

на глаз, которым стал пупок,

вообразивший вдруг, ничтоже

сумняшась, что горит восток,

и, чтобы быть себе дороже,

волк в тёмный лес ягнёнка поволок,

и значит, как сказал пророк,

здесь и теперь, иначе кто же

сквозь этот ворох подоплёк

пройдёт, условности корёжа,

а втуне быть ему негоже,

поскольку он отныне Божий

помазанник и хоботок.

Вот так победоносный гной

распространяется, как рифма,

и сыпь, довольная собой,

цветёт от носа до загривка.

И с человечеством прыщей

едва справляется в итоге

своей выдавливающей

усталой силой бледный ноготь.

***

всё это не причина чтобы без

она ему а он а он недаром

горят в ночи созвездия аэс

и промтовар гуляет с промтоваром

как говорил один неперсонаж

чтоб двигать нижней челюстью не надо

он был неправ он лидер распродаж

а всех постиг заслуженный упадок

о том и речь не более чем сам

ничто не в состояньи быть иначе

чем что чем сам но прибыль пополам

а не тому кто первый начал

нам по дороге но не по пути

кто жил назло тот умер ненапрасно

сперва стреляй а после кипяти

кого учить я сам из пенопласта

пришла как плесень ровно через год

по картотеке умерших вне брака

кто мог понять, что это не кроссворд

того уж нет и не было однако

и тут они рыдая обнялись

или обнялись в общем по-английски

чтоб давеча намедни онадысь

как в о неразглашении подписке

был полный зал никто бы не успел

погода портится природа чешет лоно

в таблице менделеева пробел

бронирован на тетраграмматона

лечиться надо раз ветеринар

всего за час зато куда уж чище

а божий дар он тот же самовар

споднизу угли сверху голенище

***

Обернулся, пригляделся, пожалел, что обернулся.

Эвридика убегает, благодарность лепеча.

Это оборотень сдулся, а архангел промахнулся

оттого, что санитарка полюбила главврача.

Это свинство некошерно. Но Иов меняет кожу,

Лот с дочурками мамашу в соляном продаст ряду.

Даже то, что не бывает, на кого-нибудь похоже

и имеет это сходство у прохожих на виду.

Одиссей давно вернулся к Полифему в одалиски.

Критский Лжец к царю Эдипу поступил в поводыри.

Лишь свинья никак не хочет опознать себя в сосиске,

и презумпция съедобности летит в тартарары.

К ней приходят всем гомером, предлагают стать копилкой,

миф печален, объясняют, ибо дохнет от легенд.

Надо ссыпать в чью-то прорезь драгоценные опилки;

кто из нас не проститутка, тот и будет всем клиент.

Между нами, поросями: график сбит, порядок навран.

Путь застыл на полдороге, потому что сам незряч.

Лабиринты Ариадны беспощадней Минотавра.

Санитарку нежно режет воплотившийся главврач.

Кто куда, а мы меняем Палестину плюс Афины

на страну, где мажут кровью губы пленному божку.

Нашей кровью. – И об этом в глубине своей свинины

знает каждая собака. Саломея, брось башку.

Свиноферма процветает. Всем придётся окупиться.

Слава Богу, разрешили против ветра нам плевать.

Санитарка извращенка, и главврач маньяк-убийца.

Декорация упала и пришибла амплуа.

***

Жизнь проходит, но не сразу,

маскируясь под дела.

Написал, допустим, фразу,

и немного жизнь прошла.

И теперь на этом месте

эта фраза в свой черёд

станет жить, конечно, если

её кто-нибудь прочтёт.

Но прочтёт он не иначе,

как по этой же цене.

И выходит, правда в сдаче,

а не истина в вине.

ЗРЯ

В старинном самовыражении застряв,

как муха в янтаре, теперь ты вечно прав

в ряду подобных трюков и курьёзов,

куда со временем добавятся – как знать -

- явление любви, факт леса и, под стать

поэзии, сюда войдёт и проза,

словесность вообще, слова, слова, слова,

и письменная речь, и устная молва,

и то, заглавных букв исполненное СЛОВО,

которое живит, условно говоря, -

- а как ещё сказать – хотя, быть может, зря

(не зрение в виду имея в бестолковом

деепричастии: как это можно зреть

«быть может» и притом сквозь множимую сеть

метафор (к каковым относится и эта),

хотя нельзя сказать, что оборот «иметь

в виду» не зарождён, как очевидно, средь

понятий различенья тьмы от света,

не говоря о том (и, стало быть, сказав),

что «очевидно» тех же зримых прав

не лишено, ввиду того, что – или

пусть будет: в свете здесь не развитых идей

о глазе как земном прообразе, верней,

подобии небес, как выше говорили,

короче, в свете, и ввиду, и несмотря

на то, что «несмотря» взялось из словаря

подслеповатых переносных смыслов,

которые никак не доперенесут

рецидивиста слов на пресловутый суд

родного языка, - хотя на то и взыскан

судом, чтоб утвердить причудливость родства

иль в худородство впасть, как в пасть, допустим, льва,

и далее во вторсырьё круговорота,

откуда никогда не будешь ты спасён,

поскольку это суд, поскольку это сон,

поскольку это лес, и логика дремоты

с грамматикой суда пленительно свилась

в такую на глазах густеющую вязь,

что их не различить за синтаксисом чащи

подобий без конца и края, где хоть раз

шагнул – уже пропал, и коготок увяз

у всех судимых-спящих-говорящих

про суд, про сон, про лес, про дивную тайгу,

в которой в дальний тыл к трофейному врагу

ползёшь, как будто враг тебя и нанял,

сквозь заросли густых синонимов, никак

не в силах одолеть сей морок, ибо знак

любой выходит знаком препинанья,

тем самым явно никуда не выходя,

чего желает всем блуждающим,хотя

блуждающий и сам, признаться, рад стараться

сойти с воистину блудящего пути,

хотя лишь одного – забыться на груди

какой-нибудь дриады пунктуаций,

причём «хотя» здесь в первом случае союз,

а во втором деепричастие, - боюсь,

что надо тут тире и запятую

поставить в честь того, что (запятая вновь)

(и в скобки заключить) вдруг взволновала кровь

(и рифму недосуг искать другую)

омонимия двух «хотя», всего-то лишь

«хотя» уклончивости и «хотя», то бишь

«желая» (обязательно в кавычках),

как будто есть с чего волненье нагнетать,

как будто что-то в ней таится, но не та

банальность, что желанье, как обычно,

в себе самом несёт ограничитель свой, -

- другое, чёрт возьми, но что же, Боже мой,

то, без чего из дебрей тавтологий

не выбраться, хотя теплей, но не вполне

хотя хочу хотеть ещё теплее мне

мерещится пришествие дороги

туда, где горячо, куда сквозь буерак,

сквозь этот бурелом, где я бездарно так

скитался, языку выкручивая руки,

во весь великий и могучий в чём-то пыл,

отметив на ходу, что здесь уже я был

среди кавычек, скоб и прочей закорюки,

лечу, но не как врач, тем более плохой,

а лётчик, что бежит лесистою тропой

(и если допустить, что врач летать не может)

несусь как курица яичками надежд

вер и любовей (род, число, падеж,

порядок слов и запятые позже,

как только вспомню всё, а я, высокий суд,

буквально не пройдёт и нескольких минут –

- Мария, Игорь, Навухудоносор,

Ульяна, Тимофей, - буквально говорю,

как я узрю свою беспутную стезю

на расстоянии протянутого носа,

над каковой, ума окрестность озаря,

сияет транспарант с огромным словом «ЗРЯ»,

священным словом «зря» в значении «напрасно»,

«впустую», «всуе», и напраснее нельзя

прямое слово «зря» с лукавым словом «зря»

случать к стыду всего словарного запаса,

поскольку если в чём два этих «зря» близки,

так в том, что в «зря» прямом нет зрения ни зги,

а зряшность зрячести естественно присуща,

как в случае со мной, когда кривое «зря»,

обманом на себя взяв роль поводыря,

ответчика ввело в двусмысленные кущи

и надругалось, - но когда бы только над-,

а то и под-, и за-, и из-, - во всех подряд

презренных позах в виде суффикса, приставки

и окончания безумной страсти зреть

(но не как урожай, к которому мы впредь

не возвратимся вплоть до следующей явки

с повинной в том, что я при всех сейчас вернусь

к той гнусной страсти зреть – одну, конечно, гнусь,

к той пагубе глядеть и пялиться всецело,

как бешеный циклоп, сводя вещей разброс

до точки зрения, моргания и слёз, -

- объектом, способом, условием и целью

плюс ритуальной жертвой каковой

я состоял в рядах поруки круговой,

в чём, искренно раскаясь, зрю лишь минус

из суммы теологии для тех,

кто, для взаимный взгляд из смотровых прорех,

безвременно надеялся на милость

неуточнимо чью и зрительный свой нерв

на контуры миров мотал, остервенев

от безмятежности, с какой над ним глумилась

явь лупоглазая по обе стороны

глазного дна и, лишь презумпцию вины

чтя, беспредел оптический творила,

но суть, насколько есть вне видимости суть,

не в этом состоит, а в том, высокий суд,

что из её ресниц я выскользнул, как мыло,

и, ложноножками суча, за окоём

отъявленный пополз, прикинувшись бельмом,

в то время как бельмо прикидывалось мною,

из-за чего в поползновениях моих

по склере родовой в прожилках набивных,

по отворотам век с присохшей бахромою

слёз с гноем пополам, по сдобным ячменям

вдоль тихих берегов трахомы – вдруг меня

на яблоке глазном, скорей всего гибриде,

через червивый ход втянуло вглубь стремглав,

в хрустальный скит, где ангел зрения, устав,

заснул за пунктом управления и видел

сон вещий (а иных они не спят, причём

им снятся лишь слова, не то чтобы псалом,

а чистые слова в незамутнённых смыслах,

в каком и я, ему приснившись, пребывал,

как сам с собою разлучённый идеал

местоименья личного, и рыскал

по поднебесью слов, по соннику имён

и превращаться мог в них, как хамелеон,

равно как и они в меня, пока лесною

опушкою не обернулся втихаря

спросонок ангела и вижу, что ничья

поляна супротив какая-то, - не скрою,

как коммунист в душе, её ничейность мне

заманчива была: вне выигрыша, вне

прав собственности, - нет, ничья как таковая,

в каких-то, правда, подозрительных цветах,

и слишком уж велик крыл бабочек размах, -

- и сослепу глядел, в пейзаже узнавая

зал заседания верховного суда

с полезной утварью почётного труда:

скамьёю подсудимых, лобным местом,

уликами вины, - а рядом от дождя

метеоритного навес изящный для

пытливой публики из деревень окрестных,

разряженной по случаю гулянья в пух

и прах, и если прах немного и протух,

то не настолько, чтоб влиять на интересы,

над каковыми взмыв на высоту недо-

сягаемую, под свод неба, для чего

пришлось под задницу подсунуть свод законов,

зевая во всю пасть и жмурясь, чем уют

усугубляется, сидит высокий суд,

нимало не дивясь сему осюморону,

тем более тому, который перед ним

стоит небрежно, как стоял бы подхалим,

чтобы его никто не мог в подхалимаже

вдруг упрекнуть, и голосом таким

родным до ужаса твердит, что не судим,

не состоит и не имеет, в общем, даже

как бы и не был, а когда бывал, то спал,

накрывшись с головой, и в памяти провал, -

- сплошное алиби смягчённых обстоятельств,

аж публика в сердцах звенит, как бубенцы, -

- все как один в слезах, все как один глупцы,

и я, как все, один, хотя постой, приятель, -

- тот, что и так стоит и в сторону мою

не смотрит, оттого, что это я стою

под сложноподчинённым караулом

как подсудимый, от него не отличим

почти, и по статье двухтысячная-прим

всё признаю немедленно огулом,

аж публика в сердцах звенит, как бубенцы, -

- все как один в слезах, все как один истцы,

и я как я один, и так меня мотнуло

между собой и мной, меж небом и землёй,

что разошёлся шов, да что там шов – покрой

с изнанки весь полез, и вспомнил я, отколе

шёл тот, который зря, и тот, который зрит,

и кто кому судья в глазницах панихид, -

- короче, всё, чему учили в разведшколе,

за исключением, естественно, задач

заброса в тыл врага без права передач,

свиданий и прогулок в час заката

зрачков, - строжайшая секретность, господа, -

- благодаря чему у нас в полку всегда

цель исключительно равнялась результату

ничейному, как цвет бельма, как бывший лес,

где не бежит никто судьбе наперез

бездоказательно и голословно,

как я, и если суд от оскорблений с мест

не оградит, тогда (суд отклонил протест)

пусть буду я распят, вернее, колесован

по радиусу сна заплаканных орбит,

где каждый видит сон, как кто-то его спит,

но на своём стоять я буду до упора:

я свет в глазу потерь, я сыч в лесу разлук,

я голос, что летит на выключенный звук,

я Маша и Медведь, я дочка прокурора

с бесстрашного суда потомков идиом,

как тот – ни морд, ни лап – всеобщий палиндром,

пасущийся в кустах тройных этимологий,

что в мысли и дела вник задом наперёд,

и этот зад был мой, - я сам себе бойкот,

отмеченный крестом в затмений каталоге,

я первого лица последний приворот,

я оборотень жаб с придаточных болот,

гадальный черепок, судебная зевота,

я уголёк костра обломанных ветвей

от дерева, в земле не знавшего корней

с времён сравнительного полуоборота,

я зеркало прорех, протёртое до дыр,

плюс сутенёр тоски, но минус дезертир

из самообороны смерти, он же

бессонница стыда, абортов водопой,

соринка из зрачка, она же запасной

хрусталик, он же член-корреспондент отхожих

мест, промыслов, сердец отходчивых, судов

и поездов, что в рейс по плану катастроф

отходят с миловидным опозданьем,

напомнив вдумчивым гудком, что всем пора,

что маузер любви ждёт ночи кобура

и что отходная пропета всем заране,

тем паче, что маньяк разоблачён кругом

донельзя, и трясут пред мордой решетом

сетчатки невменяемой таможни,

просеивая через ячеи

леса незнамо где, слова не помню чьи,

сон неутешный, суд бессрочный, он же

знак препирания перед распылом в прах,

за совесть и за страх летящий во весь мах

под беспробудный хвост созвездья Козерога

с повинной головой, расстроенной душой,

что нечего терять, и перхотью земной

усыпан Млечный Путь – унылая дорога,

когда бы не играть во всесторонней тьме

в любимую игру придурков – буриме

на пару с личным делом нелюдима -

- отныне навсегда, - шныряя меж планет,

чтоб их зарифмовать, - а почему бы нет,

хотя для зря всё то, что непереводимо,

как не перевестись созвучиям в игре, -

- чего ещё хотеть от мухи в янтаре.

***

Плывёт себе в ночи

с какого-то ума

по речке из мочи

кораблик из дерьма.

Распугивая тьму,

ресницами гребёт,

и кажется ему,

что движется вперёд.

А вахту там несут,

покуда не помре,

лишь крыса на носу

да крыса на корме.

***

Не надо думать ни о чём,

помимо голой баронессы.

У шизофреника с врачом

вполне полярны интересы.

Врач знает в глубине себя,

что он такой же шизофреник,

как вся народная семья,

но притворяется ради денег.

Он Фрейда зачитал до дыр

на макакушке, но при этом

мечтает заразить весь мир,

внедряя прогрессивный метод.

А шизофреник – он плевал

на деньги изо всех зеркал

слюною самой высшей пробы, -

- он сам себе империал

и курс валют, и кто бы что бы

не лопотал бы пенным ртом

про пенный рот мозгов со сдвигом

в причинно-следственный дурдом

онтолого-татарским игом

стирать со скоростью труда

на крепдешине лобных долей

полуинструкцию стыда:

что нет врача помимо боли,

и что “неискупимый грех”

не в первородстве, а в кавычках, -

- он дьявол швов и бог прорех

и может вылечить всех тех,

замученных своим наличьем,

кого родной иконостас

посасывает промеж глаз

протезным гайморовым жалом.

Да, к общей выписке, пожалуй,

он может вылечить всех нас.

Но баронесса возражает.

О ПРЕИМУЩЕСТВЕ ЛОГОСА ПЕРЕД ЭРОСОМ

Жизнь чудесна, мир прекрасен.

Это я к тому,

что когда б я был Герасим,

ты была б Муму.

Утопил бы в угрызеньях,

но потом зато

стал писать бы как Тургенев,

петь как Виардо.

И в завистливой гримасе

пялился б народ,

как глухонемой Герасим

пишет и поёт.

***

Её поставили на камень, чтобы была с ним вровень ростом,

спиной к спине, немного сдвинув, чтоб оба сердца на одной

оси прицела находились, и вышло всё легко и просто,

и их одной убили пулей, - тут не промазал бы любой.

Был листопад, они глядели невыбитым последним глазом,

держась обрубками ладоней, дрожа на внутреннем ветру.

И их одной убили пулей, хотя могли бы и не сразу,

могли бы их ещё помучить, чтоб сами кончились к утру.

Между собой они молчали. Их, как мишень, установили,

решив проверить напоследок судьбу и меткость на авось.

Но первым выстрелом попали, и наповал, хоть не навылет.

Так их одной убили пулей, и добивать их не пришлось.

Ни стонов не было, ни корчей. С одной усталостью на лицах

они попадали на землю, в конечном счёте, как-никак,

надёжней, чем стрелой Амура, соединясь, как говорится.

Ведь их одной убили пулей, а трупы бросили в овраг.

Им всё равно, а нам подавно. Как говорится, псам швырнули.

Псы по ночам в овраге выли, но выпал снег, и вой затих.

И если есть в том утешенье, что их одной убили пулей,

то оно слабое, во-первых, и не для мёртвых, во-вторых.

***

Он мёртв практически, а ты

теоретически и не жил,

и с вами демон пустоты

за это разом груб и нежен.

Он болен вами, потому

что по летучему закону

вы оба надобны ему, -

- один как фон, другой как контур,

один как боль, другой как вой,

один как цель, другой как способ;

а кто один, и кто другой,

и кто другой, когда один, -

- плевать: ответ всегда кретин

по отношению к вопросу.

Дух шепелявит языком,

облизывающим перила

пролёта, где лежат ничком,

как пустота и говорила,

травя друг друга трупным ядом,

зомбируясь в дарёный бред,

уроды сдвоенной блокады,

которых иначе и нет.

Да их и нет, как нет обид

у сна на тех, кто его спит.

Утешный сон, преславный вид:

ползёт невидимый магнит,

весь в металлических опилках,

булавках, кнопках и фольге

от шоколада, в ложках, вилках,

патронах и при утюге.

Он продвигается упрямо,

грохочущ и многопудов,

таща монеты из карманов,

а также гвозди из крестов, -

- туда, где края край над бездной

застыл, прощаясь сам с собой,

в исповедальности отвесной

копя на общий упокой.

Это явление очень трудно описать,

потому что оно не явление, а сущность.

Надо быть мертвей мёртвого – тогда благодать

захочет стать твоей вольноотпущенницей.

Оно похоже разом на зрение и бельмо,

на полынью и лёд, эхо и пантомиму.

Назовём его – “зеркало”, коли оно само

забывает даже свои псевдонимы.

И к церебральным хладным струям,

в степной тромбофлебитный лоск

в своих железных поцелуях

всеобщий сей магнитогорск,

облеплен, вывалян, закован,

заговорённый ржавым словом,

ползёт из гробовых примет

соорудить автопортрет.

Но всё, что есть, сбылось назло,

и стоит ткнуть ему в стекло

свой пятачок в чужой коросте,

глаз в притягательной парше

и выю в кровососных гроздьях –

- как стервенеет рикошет

сталелитейной злости,

и в самый сладострастный миг

сеанса самоопознанья,

когда магнит почти постиг

в обмотке собственных вериг

тот образ, коим был заране,

ещё до той поры, как стать

начинкой полого пельменя, -

- вдруг начинает облезать

в подобном же самозабвеньи

фальшивящее серебро

растрогавшейся амальгамы,

и распадается мурло,

и шелушится из-под рамы,

из-под ногтей и из-под век

и над горбом сутулым вьётся

проклятье, перхоть, сажа, снег,

отходы производства.

Стозевно, обло, озорно

и лаяй падает на дно,

хотя ни дна нет, ни покрышки,

и там глодает свой стоп-кран,

тряся индустриальный хлам,

и рушится портальный кран

и нефтяные вышки.

Чертополох металлолома.

Легированная солома.

Мы умерли на той войне.

Одна лишь эта аксиома

и выжила. И в честь облома

приплясывая на броне,

располагающе ощерясь,

вполне съедобная на вид,

торчит вставная чья-то челюсть

и скалит вещий алфавит.

***

Моча выходит на свободу

из заточенья в пузыре

навстречу утренней заре,

и ей обратно нету ходу

в биологической игре.

Она струится, исполняясь

неодолимости святой,

стройна и вдумчива на зависть,

она сама себе анализ,

потоп, ковчег и даже Ной.

Она своим косым пунктиром

удерживает на весу

круговорот всех соков мира,

являя истинную суть,

смывающую всех Шекспиров.

Пусть слаб напор, прицел неточен -

- исполнен замысел проточный,

и окроплён иссохший свет.

И пусть невыездные почки

швыряют камни ей восслед,

пускай прокисшая мокрота

канавы сточной ей грозит

позорной смертью – есть ведь что-то

в топазных брызгах водомёта

неописуемой красы.

И ей с высокого полёта

плевать на мокрые трусы.

КИТ

Что за вонь с утра.

То ли изо рта

то ли дверь не закрыл в сортир.

То ли кит издох,

последний из трёх,

на которых держался мир.

Знаю, глянь не глянь,

что погода дрянь

и что жизнь пошла под откос.

Голова болит.

Да, похоже, кит.

Я бы тоже столько не снёс.

Окромя китов,

помню, пять слонов

было, черепах штуки три.

все держали нас,

а отныне – пас:

провалитесь в тартарары.

Кит уплыл врасплох

и на суше сдох –

лишь бы нас не видать вовек.

Вот и личный мой кит

всякий раз норовит

сигануть на чей-нибудь брег.

Ох, открою глаз

среди рвотных масс

и начну трудовой досуг

во весь день-деньской,

пока ночь-китобой

не забьёт мою тушку. - А вдруг

только дёрнусь – хлоп:

я уложен в гроб

и в сырой земляной норе

навсегда зарыт.

И смердит не кит –

от меня самого амбре.

Так и быть – помолюсь

за китовый ус,

за бесценный его спермацет,

за фонтан тугой и гарпун тупой

и за мёртвых на мертвеце;

Чтобы жил мой кит

долго и копыт

не откинул за окоём.

Впрочем, дохлый кит

тоже славный скит.

Мы и падалью проживём.

Костяная рука

сжала червяка.

Что-то трудно встать в этот раз.

Рот землёй набит.

Хорошо б не кит.

Может, всё-таки унитаз.

***

Вот умер, а припомнить нечего,

как будто и не умирал,

как будто тем же зимним вечером

лежу и … Тут как раз провал.

А может, я тем самым вечером

был, и он умер за меня.

Тогда ему и помнить нечего:

зима, и я лежу лежмя.

И не провал кругом, а вечное

воспоминание о том,

как я на пару с зимним вечером

лежал продольно-поперечно и

провал подманивал стихом.

***

Человек должен быть одинок,

что бы там ни гласило Писанье,

и не рыться у баб между ног.

Лучше передом стать на Восток

и гадать по лопатке бараньей.

Лучше птиц выпускать из груди

и, стреляя навскидку,

по дуге трепыханья судить,

до чего повезло недобитку.

Поступая себе поперёк,

Не становишься менее ложным.

Воздержанья ничейный зарок:

человек должен быть одинок.

О, как много он должен,

весь в долгах,как в шелках, отродясь

слишком падший и падкий,

всё куда-то он хочет попасть

на карачках, закорках, запятках.

То не жребий, а жанр жесток.

Зря душа свой гранёный зрачок

закатила за временный разум.

Человек должен быть одинок,

одноглаз, однорук, одноног,

коли не получилось ни разу,

и пройти с оборота зеркал,

чтобы тот, кто его задолжал

назначением неотразимым,

вместе с тем, кто его одолжил

в переплёте суставов и жил,

разорились дотла и взаимно.

И тогда – что такое «тогда»? – не жалей,

что обыгран в сиротские прятки

и баран за лопаткой своей

возвратится туда и обратно.

ЭПОХАЛЬНЫЙ ЭКСПРОМТ

Нет, виновата не эпоха

в том,что тебе живётся плохо.

Наоборот: живя так плохо,

ты ухудшаешь всю эпоху.

КОНСПЕКТ II

…Да тот же пламенный глагол,

пиджачный лацкан, женский пол,

павлиний хвост, слоновий бивень,

медвежья шкура, ум-дурак…

Мы подыхаем просто так,

за то, что смысл декоративен.

Живи, казалось бы, легко,

браня планиду за кокетство,

Но нет – мы инвалиды детства,

скорбим под старый протокол

душой черепно-мозговою

и даже в стиле рококо

усмотрим око роковое.

Живущие в чужом глазу,

зачатые в избе-читальне,

воображаем, что абсурд

мы потребляем нелегально.

Меж тем абсурд, как самосуд,

давно натурализовался

и соответствующий зуд

нам выдал в качестве аванса.

Сморкнись на то, что всё пропало,

нырни с башкой под одеяло,

взгляни беспошлинно окрест:

кругом расклеен манифест

его интернационала;

и по отрезанным губам

читай, что по последним данным

смысл согласился, что он нам

необходим, как пуп Адаму.

Всё сон о том, как лишены

мы выбора меж сном и жизнью.

И впрямь: когда, если не мы,

при нынешней-то дешевизне.

И вкось: кто, если не сейчас,

под этот сонный пересказ

проваленной с триумфом пьесы –

про женский хвост, пиджак слона,

про то, что скоро всем хана,

про смысл павлина и прогресса

и про абсурд через плечо,

куда и правит утлый чёлн

дитя Баклуши и Бельмеса…

Да мы и жили ни о чём

и тем давали Богу место.

***

Летел на юг косяк гусей

прочь от полуночи полярной.

А встречь летел косяк дверей

почти что перпендикулярно.

В косяк вколочен ржавый гвоздь.

А на гвозде гнилой насквозь

висит самоубийца.

От шевеления червей

он в смерти кажется живей.

А червяками птицам

нельзя не соблазниться.

Откуда в небе дверь взялась,

какая между нею связь

и способом юдоли -

- покамест висельник не вник.

Полёт кудряв, как черновик

придурка поневоле,

что не играет роли.

Кто залетает в эту дверь,

тот исчезает без потерь,

как в выпуклом примере

с тем перелётным косяком,

который сгинул целиком,

и оттого у двери

порог в крови и перьях.

Пред ней сжимается простор.

За ней незримый коридор

вдоль минус единицы.

Она скрипит, как колыбель,

и ветер рвёт её с петель.

Но не даёт закрыться

ей труп самоубийцы.

Она летит то вниз, то вверх

и смотрит скважиной замочной,

когда из облачных прорех

возникнет дом, и час урочный

ударит и рассыплет в прах

стены внематочную кладку.

Косяк пропавший впопыхах

взлетит, рыдая всухомятку,

из тьмы проёма. Дверь с небес

спикирует наперерез

и намертво в проёме встанет.

И оттого, что так нельзя,

сползёт удавленник с гвоздя

и ключ достанет из гортани.

***

По четыре ноги на брата

и по восемь глаз на сестру

показалось им маловато,

даже если учесть простату,

пересаженную осетру.

При такой подпольной кадрили

нас обставит любой прохвост.

Но всего лишь две пары крыльев

и один раздвоенный хвост

удалось добыть для обмена

на генплан Йошкар-Олы,

на который дают вожделенный

приворотный рецепт гангрены

и последний адрес золы.

Мы добавили всех кузенов,

урожай на корню и впридачу

завещали любой скелет.

Мы стенали, мы грызли стены,

они стали стенами плача

и твердили жидовское «нет».

Если дело лишь в силе тренья,

хорошо, мы шипяще согласны

наизнанку, как наизусть.

Пожалейте саму идею,

она сдохнет без пониманья.

И нам сказано было: - Пусть.

Так свершилось. Мы были в упадке

и попёрлись, сунув закладки

в парабеллум библиотек,

полоскать походные матки

пескоструем священных рек.

И друг другу мы были гадки,

словно будущий человек.

Мы брели по карнизам кавычек,

а над нашим горем, курлыча,

пролетел караван-сарай.

Он летел, разбившись по трое,

помахал нам своим геморроем

и вдали промолчал «прощай».

И без ручки дверной и шпиона

мы остались на дне эона

пережёвывать свой канун,

каждый сам себе кит и Иона,

а друг другу верный гарпун.

Раздвигается время оно

в ширину дождливых трибун.

Хор поёт о том, как любезно,

что заранее брутто облезло

под нагайкой оборванных струн.

И уже не исправить дату,

на которую выпало брату

потрошить на ужин сестру.

***

Кто успел, уехал. Кто хотел, остался -

- то ли на потеху, то ли испугался

хером разговеться из чужой закуски,

смерти несоветской, похорон нерусских.

И куда нам деться пламенной толпою

с вые..нным сердцем, с грыжей мозговою.

Нет такого места, Антихриста ради.

Бедная окрестность. Даже крест украден.

И по всем приметам из библейской сверки

скоро бабье лето сударыни смерти.

Ах, как ёкнет сладко с вдовьего устатка

в судрогах припадка мстительная матка.

Смирно, паразиты! Кончились отгулы.

Ангелы, простите будущие хулы.

Вы уже на старте. Мы, как есть, мишени.

И для нас крест-накрест вырыты траншеи.

1990 г.

***

Из сумасшедшего дома сбежал торшер.

Случай опасный и неизлечимый.

Если не принять принимаемых мер,

последствия могут угрожать причинам.

Техника побега: электрошнуром

задушил охранника, а санитаркам

сказал, что идёт сдаваться в металлолом

для новой ограды больничного парка.

Особые прметы: треснутый плафон;

на левом плече похабная гравировка.

Исключительно дерзок. Вооружён

сороковаттной вакуумной головкой.

Диагноз: отвергнутая благодать.

Глубоко убеждён в своём самозванстве.

Мракобес-отщепенец: мечтает взорвать

парочку атомных электростанций.

Объявлен розыск и постельный режим.

По поступившим в приёмный покой донесеньям,

может скрыться у люстры, проходившей с ним

по делу о выпитом бассейне.

Маньяк-самоучка целиком обречён,

поскольку мощность несоизмерима:

на нашей стороне – человек и закон,

а на его – двусторонняя шизофрения.

-----------------------------------------------

И только что через билетную кассу

торшер объявил ультиматум: дурдом

должен перейти от тока в три фазы

на лампады и свечи; в случае отказа

угрожает сделаться главврачом.

***

На геометрию отлучек есть логика друзей Иова.

Любая чётная оглобля годится в общий эпилог.

Красноречивый, как вербовщик глухонемых рыбаколовов,

на постепенном перекрёстке напедикюренных дорог

стою с отсутствующим видом. И вид отсутствующий мне же

в своей застенчивой манере, как истинный эротоман,

толкует, что я сплошь условен, он тоже, но гораздо реже.

И сам себе же отвечает: - Торобоан, торобоан.

И в самом деле – как ни глянуть, всё так подспудно- подколодно,

тупые ласки сквозь одежду или расчётливая блажь.

Зачем тогда ноздрёю рваной сопит приблудный околоток

и эскадрилья с эскадроном слепились в вечный абордаж.

Но те, кто дымовую шашку проводят в пиковые дамки,

не представляют, до чего же судьба себе не удалась.

Летают мушки, ищут дуло у поэтической берданки.

Из барокамеры на шее стучится мёртвый водолаз.

Цитата? Может, и цитата. Ей свой источник неизвестен.

И вид отсутствующий, кстати, всегда советовал мне: - Плюнь.

Или сглотни. Не это важно. Учти, что смерть не только плесень,

она и волосы, и гребень, она и перхоть, и шампунь, -

короче, всё. Ещё короче. Теперь как раз. Ей всё до ветру,

который сам себе и астма, и переносчик простоты.

Как подойдёт, как поцелует тебя своим невзрачным ретро –

и упаду волшебным трупом на тугоухие цветы.

Весь перепончато-крылатый, суперлатив непониманья

спустился плавным крестным ходом на обомлевший манекен.

Вставная челюсть категорий вцепилась в горло, как пиранья.

И лишь возвратная частица дрожит соплёй на сквозняке.

***

Есть мир живых и космос мёртвых

и их взаимооборот

в кредит друг другу; и, в-четвёртых,

есть неродившийся народ.

Им страх ещё живых далече,

равно как уже мёртвых спесь.

И в то же время, то есть в вечность,

они единственные есть.

Не соизволив появиться,

они пребудут в большинстве –

- двояковогнутой границей

для тех, кто вынужден толпиться

у высших сфер и низших сфер.

И лишь одну метаморфозу

они вовек благодарят:

они и есть тот твёрдый воздух,

в котором ангелы парят.

***

Всё это значит, но совсем не то,

что подразумевает этот некто

как соискатель титула “Никто”

среди скандирующих "next connected".

Он говорит: «допустим»; «так сказать»;

и водит дружбу только с мертвецами,

приходит вдоль и остаётся вспять

и сам себя выводит погулять

на поводке двойного отрицанья.

Допустим, всё чему-либо равно,

хотя тем самым упускаем равно

обратное. Пример: жизнь – это травма,

несовместимая со смертью, но

смерть тоже травма, что немудрено,

с собой несовместимая подавно.

Такие вот походка и маршрут.

Барбос стянул хозяину ошейник.

Куда трудоустроить абсолют,

раз двойники везде друг друга жрут

и требуют всё новых подношений.

Базарный день клубится. Грош цена

тому, кто всё купил. Смерть влюблена

в грызущего затылок многочлена.

У требухи всего одна вина –

- что сердце Солнце, а мозги Луна.

В зубах застрял обрывок чьей-то вены.

Он трёт свои глазные ордена

и этот сон ломает об колено.

***

Когда ему выбили правый глаз,

то объяснили при этом,

что слово «глаз» рифмуется с «раз»

и стыдно не быть поэтом.

Один глаз, выходит, лишний.

А больше только у Кришны.

Он вынужден был согласиться, но тут

ему отрезали оба

уха – за то, что музыку жмут

створками гардероба.

И вообще барокко

не в моде с любого бока.

Что зубы и ногти сплошной атавизм,

никто не спорит, тем паче

обратно на место, хоть удавись,

их ведь не присобачить.

Да и зачем мелочиться,

коли готов удавиться.

Дальше дело пошло веселей,

во весь объём полномочий:

кровь по бидонам, сопли на клей,

ливер на вынос, душу взашей,

ноздри внатяг на копчик,

матку в детдом, а молоки в форшмак,

хвост в государственный герб, а на флаг

сучий потрох. Короче,

после всех проволочек

стал он гораздо короче,

легче прощенья, уместней,чем снег,

и на диво покладист;

всё как обещали – не человек,

а кому хочешь кладезь.

Но всё это ретушь на фото,

а если смотреть с оборота,

как смотрит, например, циклоп

своим отсутствующим глазом

на то, как, противопоказан,

не то озноб, не то окоп,

подъявши, как забрало, лоб,

бредёт в потёмках этой фразы.

Он тоже вылитый циклоп.

А тот, кто вылит, тот и выпит.

Все эти «как», «зачем» и «чтоб»,

толкаясь, пьют его взахлёб

и тут же тонут в прототипе.

И на прижизненный смешок

он тоже скалится зеркально,

бродя почти что нагишом

в одной горжетке из кишок

и с муфтой из лобковых скальпов.

Вокруг него его же страх,

а вокруг страха чей-то ужас.

Они меняются впотьмах

и в этих вывернутых швах

друг друга кушают на ужин.

Но он проходит прямиком,

топча пыльцу и рыбий корм,

недосягаемый для власти

по обе стороны Нельзя,

в коленной чашечке неся

самозабвенное причастье,

то распадаясь на клочки,

то собираясь вновь, как стая

пропащих ангелов в ночи,

и всё настолько понимая,

что изо рта его торчит

аорта мочеполовая.

***

Говорил мне Господь: напиши мне стихи

как дорожка ковровая, чтобы

я сошёл бы по ней на пуантах стихий

в душегубь человеческой сдобы.

Бахромой бормоты всю обшей и окрась

в цвет сердечного жмыха,

а потом раскатай и швырни её в грязь,

и явлюсь Я тогда, сам собой озарясь,

всемогущ и неслыхан.

Погляжу в свою тварь, как всегда, ужаснусь

и одним растворяющим жестом

образ свой извлеку и запрячу всю гнусь

между рифмой мужской или женской.

А ткача своего награжу, ибо он

разом глуп и нахрапист, - закатаю его, как дорожку, в рулон,

и пускай там жуёт по отмене времён,

свой вонючий анапест.

***

Человек по природе добр.

Человек по природе бобр.

Человек по природе Руссо.

А природа сама по себе.

А само по себе в борьбе

с резинкою от трусов.

Человек по задаче зол

на тот факт, что он просто козёл

отпущенья своих грехов;

но и тем по погоде горд,

ибо он по устройству аборт,

да и с виду таков.

Плюс на минус рождают ноль.

Человек человеку роль:

он играет добро и зло,

и козла с бобром, и Руссо,

и резинку от тех трусов,

если с пьесою повезло.

Если быть откровенным вполне,

человек по природе не

человек. – А кто же? – Да так,

безнадёжный Жан-Жак.

***

Не встретиться затем, чтоб не расстаться, -

- вот край, куда уходит пилигрим.

Обширное и плоское пространство

лежит, как Боборыкин, перед ним.

Маршрут стояч, но тем и многотруден.

Он смотрит, резкость наводя сквозь резь:

пространство блещет и дрожит как студень.

Да оно студень, собственно, и есть.

Украшенный петрушкой и горошком,

бесстыдно сервирован наконец

оптический обман на поросячьих ножках, прожорливый спектакль-холодец.

И через клейстер с жирной поволокой

он наблюдает, как его же взгляд,

распавшись на мясистые волокна,

оцепенел в сети координат

и стынет разом в тысячах посудин –

- тут Рим, там Вологда, здесь Иерусалим,

вот просто зеркало, - и отовсюду студень

ступает немигающе за ним.

Зажмуриться, сморгнуть, порвать ресницы,

сожрать всю явь и самому присниться

и сон загнать любой из глауком,

упасть соринкой, вынырнуть бревном…

…шатаясь на негнущихся копытцах,

в щетине дыбом, с пеной над клыком,

он пятится к последней из амбиций,

а в ухе кто-то чавкает о том,

что в постный день судьба подслеповата,

что холодец всегда вкусней, чем вата,

да и хранится дольше, чем мозги,

и незачем иного правосудья

искать себе среди всеобщей зги…

И под прозрачным веком пополудни

облизывает он ошмётки студня

с фамильной свиноматочной ноги.

***

Не поднимая головы,

не опуская носа,

он шёл, распарывая швы,

вытаптывая просо.

Он вышел, в общем, не за тем,

не ради швов и проса.

Хотел обдумать пару тем

и троечку вопросов.

Пока он распорол все швы

и вытоптал всё просо,

сменились темы и – увы -

отпали все вопросы.

Теперь его влечёт к овсу

и к женщинам, допустим.

Пороть их всех! Топтать вовсю!

От всходов и до устья.

***

Птица в небе, рыба в море, волк в лесу.

Бедный оборотень путает впотьмах

очерёдность превращений – в чём вся суть.

Небо в горле, море в сердце, лес в мозгах.

Где-то должен быть волшебный водопой.

Море выпито, обглоданы кусты.

Чьё-то чучело бредёт на рыбий вой,

обрабатываясь клювом пустоты.

Он кусает свою жаберную щель.

Волчьи крылья бьют по птичьим плавникам.

Улететь, уплыть и выползти отсель,

даже если он сюда не проникал.

Как кружится то, что вместо головы,

у того, кто с чешуёю пополам

вместо выхода прозекторские швы

заметает по просроченным следам.

Чей-то ужас промелькнул во встречном сне.

Птица в рыбе, рыба в кляре, волк в дупле

того зуба, что гниёт в чужой десне,

того дуба, что растёт в своей золе.

Он скребёт узор с обратной стороны.

Он согласен на потраву и отлов.

И взыскательным беспамятством полны

пах небес, глаза потопа, череп слов.

ТВарь

Как на первом канале два ангела пели.

Как на кнопке второй херувим выступал.

А на третьем канале шестую неделю

Повторяли про райскую жизнь сериал.

О святая антенна и дух-ретранслятор!

Отгоните от нас внеэкранный мираж!

После мессы футбола о боге распятом

Прямо с места событья идёт репортаж.

По прогнозу погоды и прочим приметам

Страшный Суд уже был – мы отныне в раю,

Потому что в аду телевизоров нету,

Как Господь доложил нам в своём интервью.

***

Обратный путь неузнаваем,

и если бы не знать, что он

обратный, я бы не трамваем

поехал с ваших похорон,

а предпочёл машиной. Впрочем,

я не был на похоронах.

Зачем мне прах ваш худосочный,

когда созрел мой личный прах.

Как говорится, колос тучный

возрос в какой-то там борозде,

где пахарь сеятеля мучал,

а жнец обоих их раздел.

Но прах, порхая, знает туго:

пищеварение по кругу

идёт – влеченье, род недуга;

и в колобке червячных лент

он подберёт себе подругу,

какую-нибудь secondhand,

на этот раз не человечью,

уж лучше быть горшком запечным

или горшочком с резедой,

да хоть стихами, Боже мой,

конечно, если есть другая

поэзия, чем этот хлам…

И он, обратно поспешая,

из погребального трамвая

таращится по сторонам,

не веря, что вот этот хлам

и есть тот мир, в котором… Хватит,

трамвай по радиусу катит,

маршрут выкручивая свой.

Трясёт по ходу катафалка,

и если что кому и жалко,

то со святыми упокой.

Стяните челюсть, смойте гной.

ПРОГУЛКА ПО ЛЕСУ

Выходишь в лес, а там и впрямь

на самом деле лес

стоит. А я иду и в дрянь

ногой немедля влез.

Плевать. Я сызмала привык,

что жизнь всегда права.

Под каждым холмиком лесник,

над ним растут дрова,

шумят, скрипят, готовясь в печь

в избушке бедняка.

А вот из холмика прилечь

зовёт к себе рука.

Что характерно: есть стволы

темнее и светлей.

Как наши знания малы

из области идей.

Ещё пример: стоит пенёк,

не помня, кем он был.

Ему подавно невдомёк,

кто вдруг его облил.

Такою тупостью отсель

повеяло окрест,

что в голове, как самоцель,

возник тупой протест.

На тот же лес. Разросся тут,

как будто в чём-то прав.

А листья между тем гниют

и жухнут среди трав.

Он, может, думает, что густ,

что ценный кислород

даёт, и в области искусств

пейзажный он оплот.

Какой густой бы ни был лес,

но гуще пустота,

что простирается с небес

до каждого куста.

В любой просвет, в любой разрез

вползает пустота,

и вот кругом прозрачный лес

стоит за просто так.

Да что там лес – прозрачный мир

свис книзу головой

и говорит, что всё пунктир

и контур обводной,

чтобы его сквозной объём

являть наизворот,

поскольку всё, что есть кругом, -

- вместилище пустот.

Куда ни глянешь – антимир,

сплошное решето,

полным-полно прорех и дыр,

всё опустошено.

Такое чудо из чудес

растёт повсюду нас.

вот это, понимаю, лес,

вот это высший класс.

Какой невиданный размах

без воплей и натуг.

Но пустота в моих кишках

заволновалась вдруг.

И я решил идти домой,

причём наперерез,

как древнегреческий герой,

через прозрачный лес,

сквозь неземные дерева,

топча цветы пустот.

И понял я, что смерть права,

а не наоборот.

Такие мысли мудрый лес

навеял на меня,

верней, его противовес,

отсутствием маня.

И, закольцовывая день,

как повелитель туч,

ещё разок я слил на пень

за то, что он вонюч.

И показалось мне, что лес,

тот самый лес земной,

за этот день слегка облез,

а стал пышней – другой.

***

Если б тело было телом,

а не сказкой о душе,

оно тоже бы потело,

но по-новому уже.

Выходило бы под ручку

и под мышку погулять

вдоль по улице падучей

по-над речкой Полумать.

И по правилам деленья

извлечения корней

размножалось бы от лени

в постепенный мавзолей.

Кто, негадан и непрошен,

свет на темень приманил?

Ой вы, крылышки-калоши,

почки лёгкие мои.

Хорошо, когда в гортани

не растут цветы и шерсть.

Хорошо, когда не тянет

самого себя поесть.

Просто ходишь на карачках,

чешешь за ухом ногой

и не знаешь, что иначе

полагает Лев Толстой.

И под небом цвета крови

от пронзительной ноздри

ничего уже не скроешь

ни снаружи, ни внутри.

На хвосте зажили ранки.

Веет ветер Аппетит.

И вот-вот съедобный ангел

прямо в зубы прилетит.

***

Господи, помилуй мя.

У Тебя ведь окромя

моей пагубной душонки

нет ни дома, ни коня,

ни приличной одежонки.

Господи, помилуй мя,

своё зеркало кривое.

Пусть тебя и так уж трое,

но и я почти родня.

Господи, помилуй мя.

Господи, помилуй мя.

Чую, что тебе плашмя

скучно жить, но так уж вышло,

что я, раб Твой никудышный, -

Твои небо и земля.

Господи, помилуй мя.

Господи, помилуй мя.

Ты не знаешь, к нашей чести,

ни прощения, ни мести –

на все стороны броня.

Хотя я б на Твоём месте

не стерпел себя и дня.

Господи, помилуй мя.

Господи, помилуй мя.

К Твоей милости безмерной

припаду из гущи скверны,

аки подлая змея,

Представляя с содроганьем

тварь гнилую, что с лобзаньем

ко мне лезла бы сейчас.

Господи, помилуй нас.

Господи, помилуй мя,

как того, кому Ты вверил

свою долю как потерю

и вменил во зраке зверя

думать, голову сломя.

Господи, помилуй мя.

Господи Ты Отче Наш,

я твердил, что как отдашь

должникам своим, той мерой

и тебе простится грех;

оказался изувером

и жидом Твоих прорех

Господи, помилуй всех.

Господи, помилуй мя.

Я горю своей утробе,

безвозвратно осрамя

наши образ и подобье, -

я пропал, но Ты попробуй

уничтожить, сохраня.

Господи, помилуй мя.

Господи, помилуй мя.

Знаю я, что твою милость

не узнал я: тело билось,

чей-то дух рыдал ревмя;

из огня да в полымя

выбираясь, я под бритвой

ангела, Твою молитву

повторял, себя моля:

- Господи, помилуй мя.

Господи, помилуй.

***

Она живёт так теоремно,

как будто кто-то-нибудь из

распорядителей гарема

вдоль головою озабочен

её примерить сверху вниз.

Да так и было, между прочим,

иначе как треногу ночи

пилил бы иеромонах.

Не говоря уже о днях.

Их всех намажут вместо крема.

Она живёт как теорема

в аксиоматике убийств.

Веретено настолько немо,

насколько берег быстр.

Но сердце погреба уже

на предпоследнем этаже.

Пусть мышь летучая в погонах

полковника обратных войск

из портупейного флакона

в глазницы вдавливает воск

и, укусив себя за катет,

кричит в трубе височной: - Хватит! -

- из всех некачественных свойств. -

- Но кровь почуяла друг друга,

по ней идёт кордебалет,

и ветер не находит юга.

Юг уже спет.

На расстояньи катаракты

в свой однобортный перерыв

она нанизывает факты

на харакири перспектив,

забыв всех тех, кто не сказал,

куда из города Багдада

уходят талые глаза

мелконарезанного взгляда.

Вот почему, доев волдырь,

скучает чучело воды.

Не спасу нет, а горя мало.

Оно слегка лишь попеняло,

идя шеренгою мадонн.

Оно такое одеяло,

что может быть со всех сторон.

***

Он сам себе не верит, что предтеча.

Но кто тогда продольно-поперечно

им говорит, уставясь в ипостась:

- Бог изначален, человек конечен,

и то, что им друг друга нечем

коснуться, создаёт такую связь

меж ними в обязательной невстрече,

что чёт судьбы и придорожный нечет

впадают, погибая отродясь,

в ту страсть себя, что, промысел калеча,

на Млечный Путь нанизывает печень,

и сердце задыхается, слезясь

звездой греха во прахе подвенечном,

и Бог, минуя образа и свечи,

нисходит в ногтевую грязь.

АНТРАКТ

Целуя лампочку взасос

и перекручивая шею

в том направленьи, где Христос

завис в последнем искушеньи,

стоял антракт. ( А лес причин

шумел в чужом подзаголовке.)

Он был практически один

среди огромной постановки.

Сюжет был вечно молодой:

смерть путалась сама с собой

и называла это "время"

и повышала свой удой

без всяких нобелевских премий.

Увы - художественный сдвиг

страдал отсутствием улик

и, зная это, принял меры

и кучу контрконтрмер,

а именно: среди премьеры,

топча помоечный партер,

вдруг встал потомственный отброс

и изо рта достал вопрос,

обременявший антресоли,

и тот спросил: - Не для того ли

всё исполняется не так,

как предвкушала партитура, -

на сенокос надет пиджак,

тупик, как палуба, трояк

и над лобком парит понуро

неотоваренный дензнак

работы кисти Эпикура, -

чтобы теперь любой отброс

мог с увлечением пчелиным

пенять на то, что не сбылось

лишь по техническим причинам?

Ведь слово "ведь" и слово "вот"

могли бы и наоборот

улечься, как припев с куплетом.

Пусть от спасательных работ

судьба уже полураздета,

а палимпсест уже неот-

личим от промискуитета. -

Зато репертуар навзрыд

признал вину, как апппетит

над падалью деликатеса,

и редкий Гоголь долетит

до середины Днепрогэса.

Ну чем, в конце концов, не пьеса,

особенно в конце концов:

приём избит, товар оптов,

по мере тухлого процесса

достиг расчётных величин

и ждёт обмера и обвеса,

как мене, текел, упарсин.

И тут раздался точно в срок

удар, и мёртвый капельдинер

упал, как люстра, между ног

своих. Антракт стоял на льдине

подтаявшей и, пусть с трудом,

отпихивал-таки багром

драматургию; та постигнуть

была не в силах свой провал:

она просилась в парадигму,

а он в синтагму не пускал.

Хотя они и одногодки.

Как раз подъехал самосвал,

мозги, как кузов, приподнял

и режиссёрские находки,

как трупы, вывалил в сугроб -

для мизансцены мизантропа.

Лес заскрипел, а зал захлопал;

но было поздно. Гардероб

уже дымился; тихо грёб

антракт на льдине бесполезной,

и Пиранези с Перголези

смотрели в общий перископ,

пока историю болезни

суфлёр дочитывал взахлёб.

Отброс был прав, но нелюбезен.

Он продолжал: - Я глух и нем

к любой подобной антитезе.

Кто стал ничем, тот будет всем;

приходит время коммунизма

наоборот. Из всех систем

лишь он к существенности близок.

Что мы имеем? И что нас

имеет на весах разлуки

немытой вилкою в штанах,

себя имеющих как брюки?

Предсмертный крик в мешке кулис

души, наструганной на роли,

без шанса выхода на бис,

конечно, если Бог не бройлер, -

это во-первых; во-вторых,

когда вот этот самый стих

прочесть в обратном переводе,

то слышно, как в своём бесплодьи

язык о том же говорит,

перебирая реквизит,

сыпучим голосом без спеха,

с самим собой наедине,

преподавая тишине

порядок хаоса и эха.

Вот под такое болеро

коварный овладел Пьеро

своей нетленною Мальвиной.

И это во-вторых с полтиной.

А если далее по пунктам

идти, поймёшь, насколько прав

тот бес, который нас попутал,

себя за ангела приняв.

Взять хоть в-седьмых: когда бы не

война гельминтов и гельветов,

тогда бы вряд ли на стене

общественного туалета

теодицейное либретто

взывало к помощи извне.

И вот итог - не так уж мал:

уволенный лесоповал,

степные лесозаготовки.

Когда б хоть кто-то отличал

себя от светомаскировки,

когда бы древесину не

звать баобабом и сосною -

не уходи, побудь со мною,

я вся горю, я весь в огне, -

не все слова моложе страха,

не каждый голод ядовит,

ещё есть энтероколит,

ещё есть дерево квебрахо.

Но всякий Феникс норовит

воскреснуть из чужого праха.

Таращась в собственный распил,

спектакль не верит, что он был,

особенно когда навстречу

плывёт обкусанный ломоть, -

он знал допреждь и видел вплоть,

но отпихнуться больше нечем.

Чем привлекателен Господь,

так именно бесчеловечьем.

У часа мордочка во вшах.

Игра, возможно, хороша,

но не сытней автопортрета -

всё мезальянс да мезонин...

Вот тут и вспомнил лес причин,

что он не доиграл "Макбета".

Стоял отброс, копая нос.

Смотрел антракт из катаракт.

Зевала бывшая премьера в

в ночной фуражке офицера

госбезопасности ума.

Финал подмостки пустослова

топтал и ямой оркестровой

жевал прокисшие корма.

Все остальные недодети

играли в цифры на билете.

Никто, короче, не заметил,

а кто заметил, тот не вник,

а тот кто вник, не стал срамиться, -

когда на этой же странице

возник - почти без репетиций -

большой, как шницель, большевик.

***

Выходишь навстречу, стоишь, как дебил,

в глухом ожиданьи кого-то,

кто в справедливости бы убедил

сравнительного оборота.

Из облака щурится фотоэффект.

Есть выход и вход, только просыпу нет

в ходящей по кругу измене,

и сил не осталось осатанеть

реликтовым местоименьям.

Понятное дело, что был подменён

в роддоме, дурдоме, могиле,

за чисткой зубов, при внесеньи знамён,

когда желудями осыпался клён

и бредил суфлёр в водевиле.

Да мало ли где подменили.

Чужая дорога встаёт на дыбы

и целится в скудный затылок

дебила – за то, что он всё-таки был,

тем паче – ни хладен, ни пылок.

Огрызок, обломок, обмылок.

Взлетает победа, гуляет заря,

расходится шов горизонта,

как будто не знают, что всё это зря,

что нынче при родах эрзац-букваря

скончались Тристан и Изольда.

Повторный диагноз салютом упал.

Запомни, товарищ за стенкою лба,

как искренно нас обманули.

На Западном фронте без перемен.

Дебил, имбецил и олигофрен

в почётном стоят карауле.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

ДА ГДЕ УЖ ЕЙ