Дух огня

Глава 1

Дух Огня

И снился мне цирк — натянутый балаган,

Где клоуны в маске унылой и рваной

Жонглируют тьмой, подчиняясь обману,

И просят гроши за свой жалкий обман.

А я — Дух Огня, я не знаю условностей,

Мне тешен их страх пред падением в бездну.

Я — вспышка в ночи, я — прожог на железной

Завесе их душ, опоённой бесслёзностью.

Пусть прячутся в тень, под куполом низким,

Твердят свой заученный, скучный монолог.

Я в схватке рождаюсь с холодным и низким,

Мой рыжий язык разрывает их полог.

Не быть мне ручным, не плясать по арене

Под свист бича их уставших желаний.

Я выжгу их цирк, я спалю все театры

Их душ — до тла, до священных оснований!

И пусть я умру, охлаждённый их ложью,

Рассыплюсь золой на их затхлые коврики —

Я вырвусь вновь неприкаянной дрожью,

Чтоб жечь их глаза, чтоб слепить их зрачки!

Ведь я — не раб их, я — вечный возмездец,

Я пламя на их канате остывшем.

Я — Дух Огня! И моё единственное

Искусство — являть, что их мир только дым и трепет.

Глава 2

В стране холодных берегов

В стране холодных и строгих берегов,

Где волны стиснуты гранитной крутизной,

И слышен в ветре только звон оков,

И бесконечный гул, как вой пустой,

Там мысль о смерти — тихий луч спасенья,

Что пробивает тучи в день ненастья,

Приносит сон, а с ним и утоленье

От вечной каторги, что зовут здесь «счастье».

Там, в севах правизны и мертвых цифр,

Средь лабиринтов, выстроенных в ряд,

Стоят бесчувственные граждане-титры

(Их души— тени, их удел — парад).

В их темных грудях — только камень серый,

Ему ни страсти, ни любви не сжаться,

Их взор — два мерклых, бледных монитора,

Что не способны ни дивиться, ни смеяться.

Они не плачут. Не поют. Не ждут.

Их тяжкий шаг размерен и печален.

Они, казалось бы, давно уснут,

Но мёртвый механизм не знает снов и ран.

О, как им должно быть знакомо это бренье

Того, что в мире мы зовем «тоскою»!

И лишь одно им кажется спасеньем —

Разбить стекло и погрузиться в тьму.

Но мир их крепок. Тишина тяжка.

Лишь циферблаты скулят, как щенки.

И тень плывет...И просит молотка,

Чтоб превратиться вдруг в цветные осколки.

Так тягостен удел без дум и крова,

И вечный день без тени и прохлады...

Но шепчет избавленье слово:

«Вся жизнь— лишь цифры, свет и скрежет клавиш.

Покой найдешь лишь там, где нету власти их».

Глава 3

Когда на город пала мгла сырая

Когда на город пала мгла сырая,

И дождь пошёл — неистов и космат, —

Я вышел в ночь, беспомощно сгорая,

Накинув на лицо сырой бушлат.

Стекала жесть с карнизов, как облатка,

И каждый звук был скомкан и размыт,

И мокрый снег, похожий на заплатку,

Ложился на асфальтовый гранит.

Здесь всё не так. Здесь воздух перемешан

С болезнью лип и с ржавчиной болот.

Никем мой шаг потерянный не взвешен,

Никто мне хлеба не подаст в народ.

И рой надежд, застуженный до дрожи,

Жужжит в ушах о мёртвом и чужом,

Но понимаешь: час уже итожен,

И фонари горят за рубежом.

Куда уйти от этого удушья,

Где даже звук качается, как мгла?

Моя душа — разбитая кликуша,

Она стекла с разбитого стекла.

О, дайте мне чернильную крупицу,

Пустых полей отсутствие и тишь,

Но иволгой не дали мне родиться,

И воробьём над житом не летишь.

Так набухай же, чёрная утроба,

Тоской глухой, не знающей границ.

Я не ищу отчизны или гроба,

Я лишь стою у вымокших теплиц.

Свинцовый сад качает ртутной кровью,

И в сонмище распухших тишина

Плывёт земля с братками и морковью,

Печальна, безнадёжна и черна.

Глава 4

Былое чувство

Мне люди все скучны, о боже правый,

В их сердце — ложь и суета;

Их помыслы полны отравы,

Их правда вечно нечиста.

Они двуличны и капризны,

Не ждут душевной укоризны,

Не рвутся исправлять себя,

Лишь праздность мелкую любя.

Гляжу вокруг с тоской угрюмой:

В речах — обман, в глазах — туман,

Под маской радости — лишь дума,

Как скрыть порок и свой изъян.

Никто не внемлет этой гордой страсти

Быть выше дремлющей напасти,

И, совестью не дорожа,

Всяк метит в сердце, как ножа.

Так прочь, пустое поколенье!

Мне мил теперь лесной приют,

Где не лукавит птичье пенье

И сосны прямо ввысь растут.

Там нет личин, там нет обмана,

Душа свободна и пространна,

И только там, в тиши ночей,

Я не бегу от глаз людей.

Глава 5

Выдуманная страна

В том мире нет ни света, ни тепла,

Где ложь густеет в воздухе стоячем.

Там злоба, словно туча, облегла

Умы, что стали сумрачны и зрячи

Лишь для того, чтоб видеть только мрак,

И славить гибель, как запретный знак.

Там пир во время чумы не смолкает,

Там рады падшей, сломленной судьбе,

И каждый сам себе могилу рвет,

Утратив стыд в безумной ворожбе.

И нет грядущих, трепетных веков —

Лишь пепел настоящего, суров.

Былое всё искажено и лживо,

С него сорвали царственный венец.

Там нет преданий, кротких и стыдливых,

Там над руиной властвует гордец.

В очах — туман, и в сердце — колкий лед,

Где спесь слепая гимн себе поет.

Они глухи к глаголу высшей силы,

Им чужд и свет, и правда, и любовь.

В стране, что душу самое забыла,

Стучит одна остывшая лишь кровь.

И Хаос древний, родич темноты,

Там шевелит желанья и мечты.

Глава 6

Здесь

Здесь всё бегут на липкий зов глупцов,

Здесь жрут икру, смотря в глаза голодным,

Здесь пляшет смерть под перезвон оков,

И новояз стал языком народным.

Здесь нищета — давно стабильный быт,

Гниёт покой в удушливой трясине,

Где Правда — звук, что ничего не зрит,

Пустой глагол в разрушенной святыне.

Здесь дева тьмы, познавшая разврат,

Гнусна душой и ликом безучастна,

Но названа — «изысканный талант»,

Искусница, что дивно сладострастна.

Здесь каждый шаг — лобзание цепей,

Здесь Божий свет в зловонной луже киснет…

О, Господи! Помилуй и убей

Всех нас, кто в этой духоте не скиснет.

Глава 7

Поздно ...

Когда был молод я и пылок,

В кругу житейских мелочей

Я не расслышал, как затылок

Седины тронул луч ничей.

Я всё бежал за тенью зыбкой,

За славой призрачной, пустой,

С небрежной, хладною улыбкой

Встречая взгляд, согретый мной.

Я мало думал. Боже правый,

Ты видишь — вяну, как цветок.

Жену, как дар, детей, как славу,

Я принял, но сберечь не мог.

Не о прощении молю я —

Устал лукавить и страдать,

Но в покаяньи говорю я:

Того, что было, не догнать.

Оно умчалось, словно тройка

В степи, клубящей снежный дым.

Ни крикнуть, ни вздохнуть, ни бойко

Вослед не поскакать за ним.

Я отгорел, я отлюбезен,

Я сам себе не господин.

Мой путь и темен, и бесслезен:

Я — старый муж, я — скудный сын.

Пред вами, милыми, стою я,

Как вор, застигнутый чуть свет.

Детей за руку не держу я,

В жене приюта больше нет.

Я не прошу, чтоб вы забыли

Мою сухую глухоту.

Вы без меня счастливей были,

Я вам воздал не по Христу.

А ты, Создатель, видишь душу,

Где плесень, мрак и пустота.

Я клятв нарушенных не рушу

Притворной влагой уст и глаз.

Но сердце, сжатое тоскою,

Сквозь немоту взывает в слух:

Оно, пронзённое Тобою,

В слепом грядущем — слепо, глухо,

И не провидит даже мук.

Глава 8

Грех

Ползет, дрожа, шершавой слизью,

Как мокрый страх в ночном углу,

Прильнуло липкою стезёю

К нагому телу и стеклу.

Оно молчит, но пахнет тленьем,

И в дрожи пальцев — липкий грех.

Я задохнусь от омерзенья,

Но не отрину этот мех.

Безучастно, тусклым оком

Глядит сквозь щели злой двойник.

Ни стоном, ни живым упреком

Не тронут мой предсмертный крик.

Глядит, как каменеет в жилах

Отравленная злая кровь.

Бездумный мрак — и в этой силе

Свернулся спящий грех свекровь.

Но есть иное наважденье —

Медовый яд, змеиный сад.

В нем каждый вздох — грехопаденье,

И каждый помысел — разврат.

Манит улыбкой запредельной,

Где плоть, как воск, течет в огне.

О, этот плен тягуче-тельный!

Я раб, склоненный в тишине.

Три жала в сердце, три отравы,

Три нити в тягостном узле.

Я не ищу иной управы,

Я весь повинен этой мгле.

Боюсь и льну, кляня и чая,

Жую тягучий мрак, как хлеб.

Живу грехом — и умираю,

И в смерти им же буду слеп.

Глава 9

Мертвая бабочка

В salon’ах, где пудры серебряный прах

Оседает на черный атлас,

Вы плясали с безумием в темных глазах,

Задыхаясь в сиянии ласк.

Вам шептали признанья, вам пели куплеты,

Ваше имя ласкала молва,

И горели в ночах электрическим светом

Вашей плоти немые слова.

Вы искали любовь, но нашли только страсть,

Ту, что жжет, но не греет, увы.

Вы боялись упасть, перестать, запропасть,

Оторваться от жадной толпы.

Ах, Вы бабочка в клетке чужого успеха,

Чей полет — только жалобный звон!

Вы не знали ни Бога, ни смеха, ни греха,

Лишь шампанского сладкий урон.

А теперь тишина. Догорела свеча.

Ваш конец очевиден и прост.

Вы лежите, презрительно-звонко молча,

Словно брошенный в урны «наркоз».

Это смерть? Нет, не верьте! Вы вроде бы дышите,

Грудь вздымается в такт маятникам на стене.

Но в зрачках Ваших стылых — ни ада, ни рая,

Только скука по бывшей весне.

Это страшный самообман, моя крошка,

Мертвецы так похожи на нас.

Вы — увядшая роза, чья жизнь понарошку

Продолжается здесь и сейчас.

И когда Вас накроют плащом кружевным,

Отпевая под скрипку и пьяный рояль,

Я шепну в пустоту, в этот призрачный дым:

«До чего ж банальна твоя мораль».

Глава 10

1984 - вечность

Наш каждый шаг закован в цифровой

Поводок, что невидимо дрожит.

Экран зажёгся сине-головой —

И в нём лицо, которое следит.

Вся жизнь идёт под умною стеной,

Где лента правду сутки лишь твердит.

Здесь даже шёпот — это материал,

Нырок доносчика в соседний чат.

И тот, кто утром воздух сотрясал,

К обеду вычеркнут и замолчат.

А вечером — исправленный финал

Уже диктует новый аппарат.

Переписали за сезон пять раз,

Кто нынче враг, кто брат, а кто мутант.

Историк ловит перекосы фраз

И лепит свежий, правильный гарант.

И слово, встав не в тот, ненужный час,

Из словаря уходит в прейскурант.

Все знают: Правда — это чей-то вход

По отпечатку пальца в общий дом.

И каждый свой доклад пережуёт,

И каждый станет нужным кирпичом.

Любовь — усталый, выцветший исход,

Где страх постельным сделался врачом.

Никто не встал в полный и живой проём,

Никто не крикнул, перебив сигнал.

Трусливый дух, привязанный ремнём,

Двум сапогам подошвой подыграл.

И Брат Большой на троне не мечом —

А нашей волей самодержцем стал.

Мы мучаемся утренней глоткой,

Глотаем гарь, смиряем каждый год.

И снова дружно, спаянной походкой,

Включаем эту порванную плоть.

Танцуем, гнёмся, числимся находкой

И продолжаем это всё молоть.

Глава 11

Приговор

Бывает: тихая супруга

Сплетает с ворогом досуг.

Тогда приходит Плоти Скупость —

Не дух, а смрадный, слизкий круг.

То не любовь и не отрада,

То Шелестун из тусклых врат,

Подмена брачного обряда,

Крысиный, жадный, подлый взгляд.

А если муж свершает измену,

Не страсть в нём ходит, а Беда:

Гордыня белая, как пена,

Что вкруг стоит — и ни следа.

Ему не люди — только числа,

Не ложе — почестей алтарь.

В нём сухость, каменная притча,

Глухой и тощий, как янтарь.

Два духа вьются над землёю:

Один — в шелухе, другой — в броне.

Но пахнут смрадной пустотою

Оба равно и по дну, и на дне.

Они не любят, они мерят,

Они высасывают свет.

И те, кто их делами верят, —

Уже не люди, в их сих нет.

Так слушай, смертный, слушай крепко,

Пока не стиснул горло страх:

Не похотью — главой, как цепко,

Держись в мистических веках!

В рассудке — свет, в разврате — петли.

Не удержал — уж ты не жив.

Тогда не человек ты в клетке,

А кукла ведьминых призывов.

Приговорю же, строже камня,

Вас, жалкий изменячий род:

Пусть ваша кровь не знает память,

Пусть вашу плоть сожрёт болот.

На вас — проклятие ночное,

Червивый венчик, смрадный чих.

Чтоб ни с одним, и ни с другою,

Чтоб в зеркалах — лишь ужас, стих.

Пусть дух измены, пёс двуличный,

Вас заведёт в гнилой овраг.

Где вместо глаз — сухой и липкий,

Где каждый шаг — предсмертный зрак.

И в час, когда завоют ветки,

Вы вспомните мой страшный стих:

Нет ни прощенья, ни отметки,

Ни помилования в один миг.

Глава 12

Злое отражение мое.

Дыханье — кривда, помысел — гордыня,

Слепая башня из глухих зеркал.

Он дышит — лжёт, он думает — кичится,

Он лишь себе — хула и пьедестал.

Всех ненавидя, жаждет быть любимым,

И ласку стелет, точно половик,

Пред тем, чей страх ему непобедимым,

Пред тем, с кого хоть малый золотник.

Он знает: слово — плесень, жест — измена,

Зрачок — стеклярус крапленого дня.

Но не искать иного ему плена:

Гордыней мерить, ложью брать, кляня

Себя и свет. И нет ему замены:

Поскольку эта зыбь и колчея

Ему — дыханье, почва, кровля, стены,

Иного ремесла не перенять.

Глава 13

Город Теней

Здесь солнце льёт елейный, жгучий свет,

В домах прозрачных нет угрюмых ниш,

И красота телесных амуниций

Твердит уму, что смерти в мире нет.

Но это ложь, ликующий обман,

Застывший в бликах райского венца:

Здесь нет улыбок — есть оскал лица,

Сияющий, как лакомый обман.

Здесь улицы чисты, как коридор

В покоях, где ещё не жил мертвец.

Видение чарующих сердец

Ласкает взор, как бархатный узор.

Но под парчой расшитых наглухо одежд,

Где в складках спит заглаженный порок,

Струится грязь, зловонный ручеёк,

И нет святых, есть только смрад невежд.

Здесь люди-тени, выпрямив хребты,

Не видят мира — пьют его как дым.

В глазницах, ставших зеркалом пустым,

Не блеск небес, а отсвет нищеты.

Им красота — что пыль на сапогах,

Им жизнь — лишь цепь ненужных покупных трат,

Где каждый данью гибели объят,

И бьётся смерть в расширенных зрачках.

Они живут, чтоб умереть без слов,

Без воскресенья, в плотском мятом сне.

В их чёрных душах, в тёмной глубине,

Гниющий больше, чем на свалке, ров.

А сверху — солнце, ласковый палач,

Льёт ровный свет на этот вечный тлен,

И длится жизнь, как бесконечный плен,

И слышен только тихий, лживый плач.

Глава 14

Зелёный гость

В мой тесный город, в тихий смрад глухой,

Где жизнь течёт стоячею водой,

Приходит вечер, липкий и хмельной,

И правит бал зелёный змей со мной.

Моя отрава — сладкое «ничто»,

В пыли графин, и мутное пальто

Сползло на пол, как сброшенная кожа.

Я — царь и раб на неубранном ложе.

Не надо грёз, не надо мне труда,

Услада грешных нег — моя звезда.

Лень, словно воск, мне заливает уши,

И существуют, не живут, а труш

Свои влачат, в тени пустого дня.

Но зеркало глядит, казня, дразня…

В нём зыбкий студень — мой двойник размытый,

Щетиной ржавой наглухо залитый.

Он смотрит с отвращением пустым,

И путь его — в ничто, в угар, в настил.

Я знаю сам: конец предвосхищён,

Но перемен не жаждет этот сон.

Вдруг вижу: в глубине кривых зерцал,

В зрачках, где я давно себя терял,

Не отраженье — извиваясь гибко,

Всплывает змей с ехидною улыбкой.

Он изумрудно-бледен, он скользит,

И на меня, глумясь, уже глядит.

Не в страхе я — в цепенящей тоске

Вдруг вижу чертенят на потолке:

Они, кривляясь, скачут в пляске дикой,

Наполнив комнату звериной музыкой.

«Ты наш! — хохочут, — вечно пьян и сир!»

А я лежу, не внемля этот пир.

Бежать бы прочь, разбив стекло плечом,

Зажечь свечу, молиться… Но о чём?

Мне не подняться, не согнать гостей,

Мне сладок страх, мне любо, что змей —

У ног моих, в моём гнилом мозгу,

Что я уже исправить не могу

Тупик, где стены выбелены мелом…

Смеётся змей над бренным, грузным телом,

А черти пляшут, мельтешит нога,

И я смеюсь, не сделав даже шага.

Глава 15

Самолет

В стальной утробе, в войлочной гортани

Глухонемой пилот ведёт штурвал.

И шёпот наш, и наш набат в тумане —

Лишь вздох, что он и в юности не знал.

Молитва — дым, и войлок стен хранит

Немое «Отче наш» в предсмертном гуле.

Но надо вспять, менять маршрут в зенит,

Пока земля не приоткрыла улей.

Турбинный вой, как похоронный гул,

Твердит: «Смени пилота, курс — к спасенью!

Верни штурвал, пока он не уснул

Последним сном в бензиновом кипенье».

Но те, кто в бархате, не примут жёсткий сказ,

Не схватят руль, не вырвут кнопку страха.

Им легче сгинуть, не поднявши глаз,

Чем дать ответ, что были в свите краха.

Им легче прахом стать, чем дать ответ,

Что их кивок вёл общую могилу.

Они молчат, вжимаясь в плед,

А самолёт идёт к последнему горнилу.

Глава 16

Зачем нам вера

Зачем нам вера? Словно в лавку,

В церковный сумрак мы идём.

Пред ликом теплим свечку-травку,

Но души стынут под плащом.

Никто в слезах, в пыли у входа,

Распяв ладони на плитах,

Не возопит: «Я — хуже рода

Всего людского! Я в долгах

Пред Тобой, Отче! Плотью смрадной

Погибну без Твоей руки!»

Мы всё выпрашиваем складно

У Господина у реки:

Мол, муж ушёл, и братец пьющий,

И дочкин стыд, и сын ослаб,

И в теле — жар, как уголь жгущий,

И у подруги — злой недуг, дабы

Исчез, растаял, сгинул в часе!

Мы к Силам горним — с суетой,

Как будто Бог у нас в приказе

Стоит с протянутой пятой.

Паломник тянется к святыням,

Целует пыльные мощи, —

Всё ищет прибыли в пустыне,

Всё ждёт подачки от Пращи.

К Николе с тёплою мольбою —

Дай хлеб, дай злато, дай покров!

А кто же с бедною душою

Придёт под сень Его миров?

Ужели мы, назвав Спасителя,

Не чаем в Нём своих цепей

Разрыва? Где же наш Спаситель — те ли

Мы, чада тёмных кораблей?

Я сам стою, порочен, жалок,

В своей гордыне нерадив,

И вместо покаянных палок —

Прошу житейских только нив.

И горько мне, и ночь глухая,

И звёзд не видно в потолке.

Не верим мы. Свеча сухая

Дрожит в озябнувшей руке.

Глава 17

Смрад

Великая, в огне разврата

Стоишь, как идол пустоты.

Твои святыни без возврата

Ушли в трущобы нищеты.

Где каждый помысел — купюра,

И плоть — разменная фигура,

Где совесть — стёртое клише,

А честь — лишь бланк в карандаше.

В юдоли лжи и сладострастья,

Где зло обыденно, как сон,

Где дьявол носит капюшон

И нет надежды на участье,

Ты — падший ангел, смрадный блуд,

Где вместо сердца — грязный спрут.

Ты веришь, что в других пределах

Не властен алчный интерес?

Но всюду в лицах помертвелых

Всё тот же пир, всё тот же бес.

Там, где молитвы и обеты,

Всё — биржа, торжище монеты,

Там Сатана стучит в окно,

А Зло привычно и черно.

Ты спросишь: «Где же край священный,

Где милосердие — не миф?»

Но мир — один сплошной нарыв,

И всюду правит смрад вселенной.

Зло повсеместно, как вода,

Им дышим мы везде, всегда.