Дуэли на Маллар Ме

Дуэли на Маллар Ме

Все алтари теперь я оболью слезами – Не для того, чтоб грех создатель мне простил. Но чтобы мне твоим раскаяньем не мстил!

(Адам Мицкевич)

«Полинезация невиданных растений»

Медленно, железной волей думая заставляя ум не рухнуть, а стоять как защитный панцирь шахт Колумбии – верить, на алтарь не класть, а добывать

он твердел, а капли слезно выжили, сымитированные поскольку нет настоящих, их-то отчекрыжили лишь за то, что он увидел свет.

Невозможно и надеть контактные, сухость глаз как сухость давних лет, он полез в пещеру все компактнее, сухость глаз как сухость давних рек.

Кабаре и виды иностранные. Что творится в Амазонке знания?..

&

В темную залу вхожу, одинок, Путник безвременный, гость неожиданный. Лица еще не расселись в кружок...

(Валерий Брюсов)

«Крем ночной сумбурности»

Рассядутся в кружок, воссияет луна, из кресел поднимутся столпы огня. Ликование духов на грани дождя перемен.

Понесутся во тьму рубежами вина, чтоб жива, чтоб удержана словом лихва алой розой в осколках и окон, и мороси стен.

Пусть дойдет Моисей, пусть пустыня полна сонной манной, пусть хватит ее изувеченным всем.

Пусть здоровье и благость, еще тишина, пусть прощание станет с глотками вина чуть светлее, а дольками солнца взойдет апельсин.

&

Светлой нитью вдаль уходит Гордый, тесный ряд домов. Тени меркнут, чуть колеблясь, И весенним ровным солнцем Каждый камень озарен.

(Александр Добролюбов)

«Озарение»

...но я живу и я живу костями в травме. Я озабочена лишь сущности властями. Когда меня поднимешь вверх опять руками, я устою на неустойчивой земле.

Когда померкнут тени чуть во мне колеблясь, когда ты взвесишь темноту, но ты ведь взвесишь? Меня макнешь в овраг лучами солнце свеся, я умираю по тебе.

Июльские тугодумы

Так пружинит веер синий, лоб бугра не скрывает, шишка соком льет со лба. Это синий, только синий, тенора не умеют петь и кончилась мольба.

&

Дерзкий дым марихуаны в легких, я тобой пропитана насквозь, измучена и отравлена, побудь во мне дымом мимолетно, ливнем или пером, или взмахом журавлика... Или простой каплей кислородной прошлогодней, ума потусторонняя светлая гидравлика.

Лютее люби любимая за грехи меня

Лютее люби любимая за грехи меня. Лютование спустя рукава, а именно, посреди зимы стою, вижу льды бомбимые, Арктика куда ни глянь, по всему периметру.

Может эскрадрилья «Агрессор», зима странная. Ничтоже сумняшеся, а бросает без счету. Как и я, до самого неба она гнанная, но умеет и своду воду, слить каплю меду.

Девиация в чем? Что сказал преждевременно, и что назвал льдину острую сексуальностью? Постоим девиантами, в почву семенем мы мерзлую упадем белой, грязной тональностью.

Соня

Под тканью лямок.

Рюкзак не давит и легко мне,

навязчив день, но ночь легка вдвойне,

мы встретимся с тобой наедине.

Недолго, шаг и мы в атласной вышине.

Ты самый, самый.

Я отрываюсь от земли двумя ногами,

я оборачиваюсь, яркий свет руками

за упряжь тянет и в безжизненной пустыне,

в мерцании звезд мне помогает подниматься,

и там свидание.

Колени, колени, колени, объятие, мгновение

и мы во Вселенной, где нет больше рвения,

а есть одной любви мгновение.

У караульных лица звездные и тьма,

и у калиток их домов стоят дома,

и у крестов стоят кресты их осенить,

мне не за что тебя благодарить.

Ты все приносишь мне пустым, и я сама

отдел снабжения из снов, не убедить,

но можно ли считать ответом там

лишь то, что невозможно волочить?

Я так легка.

Нахлынут, нахлынут, нахлынут волны в пустыне,

пески по щетине, я не знаю латыни.

Лавины, лавины, лавины, путник в ложбине.

Ты… я… знаешь, невинны. Бусинки в мандолине,

ноты двум дуракам.

Лама

Допустим, не барашек,

а южноамериканская лама

из семейства верблюдовых,

вьючное животное не гонится за славой.

Непыльно и хороший выбор травы,

на четвереньках, глаз третий во лбу светит самыми

нормальными искрами, а не желтыми журналами,

что стоят на полках себя честью почитавшими.

Валюсь на кровать я

и представляю, как в Южной Америке

павианы обгрызают молочаи,

как у Гумилева,

и печальные птицы с громадными красными носами...

Не печалиться в четверг очень тяжело,

еще целый день работы до выходных,

но в общем-то скучать дома тоже ничего хорошего,

или сидеть на Стихире, где поэты понарошку...

Ну, есть настоящие.

И они нас замечают.

В южной стране все первостепенно,

никто, никуда не спешит

в погоне за экскурсоводами туземцами,

удивительная память

и тихое очарование былым,

нежелание познать будущее квинтэссенцией

тонкой стихии космологии лени

и это в общем-то несовременно.

Все бегут, куда-то бегут,

от ужаса нереализованных возможностей врут,

что отдыхают, лишь бы им бежать не мешали.

Но люди, просто люди,

им на то и тут

культурный уют,

в Америке на севере

южные скрижали прячут,

чтобы в снегу увидеть жгут,

вытащить, погреться...

Слышишь, останавливается сердце?

Я засыпаю в криосне

и ламы,

чувствуя как вибрирует воздух,

пряжей шерсти щекоча ноздри,

поют священные мантры: «Мал, мала, мала»,

и мои послы с тобой на дипломатический переговор идут

через узкий, тайный проход

посылая ненавязчивые сигналы

в общей атмосфере

интуитивного, заковыристого бытия.

Неполная любовь таксидермиста

Неполная любовь таксидермиста

в урочище трофеев как счастливица.

Останется навек весь шлак и смилостивится

от пепла твой осадок, и кириллица.

Хищница лунная на руины нежные уляжется,

мы одни или мне это только кажется?

Дай мне что-то как лицо твое суровое, ненастное,

мне не надо боли, ива изгибается на призрачном ветру широколистная.

Кормить чаек

Я принимаю твои условия, сын времени, непременно,

все что ты пишешь мне желанно, и проникновенно.

Как человек может до такого докатиться? Очень просто и смиренно,

каждое мое слово необдуманно, но не для глума

я преклоняюсь перед тобой и продлевая

роман, иду преграды преодолевая.

Сойду с ума, ты будешь рядом символом и Суперменом?

Мое имя не превращается в Имя, но это не важно, второстепенно,

я пишу, чтобы сделать тебе приятно, иногда я сочиняю юмор,

а ты, недоумевая почему тебе приятно, говоришь тема половая.

Я тон ночного радиодиджея.

Я миксую музыку, ну слушай.

Любовь твою, как будто ледяной ветер треплет океаны

я узнаю, потому что ты никогда не пишешь для обмана,

ты говоришь: «Я не могу продолжать роман,

у меня райтерский блок,

синдром белого листа»,

я помогу тебе, я улыбаюсь, паника гения неустанная.

Для начала нужно просто кормить чаек.

Выходить на берег песчаный, пустынный или галечный

и кормить чаек хлебными мякишами.

Тогда начинает играть музыка…

Заурядная, ничего особенного, но постепенно…

Ты чувствуешь, как ветер изменился и нашептывает тебе историю,

про девушку молоденькую пятнадцатилетнюю, которую звали Викторией,

ты с ней ссорился, когда был мальчиком, потом вы выросли, стали взрослыми, которые

влюбились друг в друга,

ты сказал ей: «Человечий сын был не с тобой, но за тебя»,

она сказала был во мне, во мне и это было чудно,

как будто лебяжьи ребра выступающих скал вдали, пористые

манили нас к себе,

а солнца в тумане рыжеватая задоринка придумывала истории истолкование.

Эта история про двухдневннее путешествие к дальним островам,

где нет боли и нет ревности,

потому что мы любим друг друга с каждым годом душевнее и плачевнее.

Загорелые девичьи плечи обнимают мужские руки,

ветер треплет волосы еще сединой не заболевшие,

полицейские дельфины отдают салют, дань кормы корабля напряжению,

разрезающему простор водной глади, еще немного терпения

и ты становишься со мной, во мне, расширяющимся продолжением

поэтического неумолимого гула.

Я тебе подмигнула и твою ширинку расстегнула.

Письма иссякли, ветер изменился,

а музыка дельфином потаенным блеснула

и оставила нас неистребимыми мореплавателями, с реальностью несопоставимыми.

Я хочу, нет ты хочешь, чтобы я тебя промокашкой промокнула.

Взволнованность перезапустила диск

Любовные письма, диковинные письма, экзегеза страсти,

ты совсем не пишешь мне, но читаешь, обещают снег на трассе

по радио, в бетонном русле трассы

несется автомобиль, а в нем

лошадиноголовый – кентавр или хаягрива, и его девушка во власти

густого и темного тумана,

как еще незадокументированные фантазии поднимаются к холму.

Взволнованность перезапустила диск

и безличная бутафория природы становится ни к чему,

ничто не важно кроме его руки на ее коленках –

она физически обезоруженная, пристегнутая ремнем, помаленьку

верх ползет рука и нащупывает узоры рюшек кружевных трусиков,

конкретнее с него не спросят, что он нащупал,

зато с меня спросят и я тебе пишу –

я чувствую, как потухают синтезаторы

и каменные глыбы небоскребов вокруг тревожат мокрыми ароматами,

конденсатами влаги,

соски под блузкой напрягаются, взбухают.

Они несутся быстро, быстро, их не останавливают и не понимают

иллюзию движения,

а сердце так колотится

и лужам выпивать стакан воды,

а ты ковбойский словно с простиранным бельем завесов окон,

все дергается с ветром пейзаж.

А секс горячий после,

между ножек влажно,

недостающею деталью оказалось, зажатым между ног хвостом, что гневно и антропоморфно извивалось.

И ты повалишь меня силой некрасиво,

и аутоэротически спесиво,

а я тебе шептать буду спасибо,

в Нью-Йорке грива веет суетливо

на призрачном и дождевом ветру,

я скоро допишу и славного в мурашках оботру.