Другим

Когда

Когда внутри бушует шторм,

Страданья пламя припекает.

И бесконечно число форм,

Что боль с ухмылкой принимает.

Когда усталость берет верх,

И вата ноги набивает.

И холодно из-за прорех,

И жизнь по капле убывает.

Когда дыханием согреть,

Озябших рук не удаётся.

И над попытками стерпеть,

Судьба презрительно смеётся.

И выход видится один.

Все оборвать одним движеньем.

Но умоляю: погоди!

Любовь приносит облегченье.

И если вдруг не удалось,

Обресть глоток сего нектара.

И продолжает жечь мороз,

И затухает твой огарок.

Пойми, что это не конец,

И испытанья шлёт недаром

Сильнейшим, наш Господь Отец.

Это в его репертуаре.

Коли сумеешь превзойти,

Пробиться чрез Коцита воды.

То осознаешь, что внутри,

Любовь внутри — твоя свобода.

Уродливый стих

Боль, обида и гнев, вспышка ярости вновь,

Ты понять не сумев, добиваешь любовь.

Злобным монстром в твоих предстаю я глазах.

Но едва приступ стих, всеобъемлющий страх.

Целиком поглощает, начиная с нутра.

Возвращаюсь к тому, о чем думал с утра.

И свисает петля, так призывно манит,

Ведь единственным выходом, кажется в миг.

Что вернется опять, и вернется не раз.

То проклятье мое, бесконечная казнь.

Что другим не видна, и известна лишь мне.

Накрывает волна, я один в этой тьме.

Из которой на свет нет прямого пути.

Двум смертям не бывать? Лучше так не шути.

С тем, кто тысячу раз умирал в голове,

Разлетаясь на части, скуля в тишине.

Умоляя о помощи и слыша в ответ,

Равнодушный дежурно-знакомый совет.

«Улыбнись, не грусти, жизнь прекрасна» и вот,

Духом сразу воспрянул, иду я вперёд.

Что поверил, глупец? Ты наивным не будь.

От советов подобных, сжимается грудь.

Боль сильнее становится, словно в тиски,

Сердце кровоточащее ты поместил.

Разделить эту участь, не желаю врагу.

А тому, кто уже, чем смогу помогу.

И на этом закончу сей уродливый стих.

Ведь в глазах ваших праведных — я просто псих.

Путь

Он Богов проклинал, думал, предан был ими.

Ведь оставили все, и Творец не следил.

Шел долиною пепла с глазами сухими.

Чашу горечи черной сполна он испил.

Шел, хромая и падая, морщась от боли.

Ни плеча и ни посоха, на которые б мог.

Опереться, когда не давали мозоли,

Идти дальше, с собою ведя диалог.

Был неправ, обвиняя во всем мирозданье.

И за то, Демиурги, прощенья молил.

Путь, где камешек каждый — сплошное страданье.

Оказалось, что позже он благословил.

Не Дельфийский оракул, чтобы нити предвидеть,

Не Фаросский маяк, чтобы тьму разогнать.

Но сейчас, спустя годы, перестав ненавидеть,

Паутину судьбы он сумел разгадать.

Нет, не бросил его, не покинул Всевышний,

И шагая по углям, не был он одинок.

Мысль, рвущая разум, «в этом мире я лишний».

Внушена была теми, кто душою жесток.

Нет, не силы небесные, толкали к обрыву,

За которым клубился густой мрак пустоты.

Нет, не Боги взрастили на сердце нарывы.

Это люди вокруг, что как лед холодны.

Ведь родиться и стать человеком способен,

Лишь из сотен один, очень скромный подсчет.

Неприветлив сей мир, агрессивен и злобен.

Для того, кто как Данко, свет людям несёт.

Наконец-то он счастлив, и без устали славит,

Искренне благодарен Вселенной за путь,

Хоть и тяжка тропа, что ему указали,

Но другую б не выбрал, не жалея ничуть.

Я певец декаданса

Я певец декаданса, я осенний поэт.

Сочинитель симфонии грусти.

Тени прошлого, свой повторя пируэт,

Крепко держат меня, не отпустят.

Десять лет неприкаянно, брёл я в аду,

Поседел, прожив несколько жизней.

Если вновь, оступлюсь, поскользнусь, и паду,

Попрошу, не скупитесь на тризну.

И не нужно винить, и в укор ставить мне,

Депрессивный поток рассуждений.

Тот, кто вынужден с детства скитаться во тьме,

Выйдя на свет, отречься от звений

Не способен, не хочет, слишком прочно вплелись,

Въелись в душу, геенны оковы.

Если радости жаждешь, отвернись, удались.

Здесь слагает адепт меланхолий.

Строки, что большинству далеки, словно сон,

Ускользающий вместе с рассветом.

Снова грудь оплетает как древний питон,

Что под древом познания пригретый.

Что внутри у меня, не дано вам понять,

И моя не причём здесь гордыня.

Ведь разнятся миры, и за это пенять,

Не могу, не создали вакцину.

Что заставит глазами другого на миг,

Посмотреть, ощутив боль и горечь.

Чтобы огненный шторм на секунду настиг,

И заставил поверить в ту щелочь.

Что испил я до дна, погружен с головой,

И смыть с кожи никак не возможно.

До кончины своей, не обресть мне покой.

Но довольно, стонать так безбожно.

Для кого? Почему? И зачем я пишу?

Ведь уныния в мире хватает.

Ради родственных душ, что давно я ищу,

Ради тех, кто меня понимает.

Художника путь непростой

Путь творчества, поверь непрост,

Не всяк его преодолеет,

И кистью овладеть сумеет,

Как Рембрандт, Пикассо иль Босх.

Пробиться через тьму сознания,

И сил найти, чтобы писать,

Произведения, что под стать,

Моне, Дали и Тициану.

Благословенен твой талант,

Сестра, в нем Божье провиденье,

Твоей рукой Его творенья,

А мир — конечный адресант.

И умоляю об одном,

Не вздумай руки опустить,

Мольберт убрать и загрустить,

Не оскудеет твой альбом.

Идей и новых зарисовок,

Кислотных, ярких и прекрасных,

Порою странных, полных страсти,

В которой кроется основа.

И отпустив тебе поклон,

Напомню, мне ты как родная,

Твоя искра, в ночи мерцая,

Пусть украшает небосклон.

Мир безумен

Мир безумен, я усвоил то с самого детства.

Через голод и боль, через пытку и кнут.

Уязвимому мне было некуда деться.

И порою от страха губ не мог разомкнуть.

А в глазах навсегда стоят воспоминания,

О деяниях тех бессердечных детей,

Для кого смех и радость — чужие страдания,

И несчастье другого, что на сердце елей.

И в ушах до сих пор поучения взрослых,

Что советовать любят, не умеючи жить.

Ведь чужою судьбой управлять очень просто,

Не пройдя и толики тех чудовищных битв,

Испытаний, событий, той проклятой жизни,

Что по мненью всезнаек посылает Господь.

Я испил это снадобье, навечно забрызгав

Одеяния души, что катарсиса ждёт.

Нет, не Бог посылает любимому чаду,

Нет, Всевышний к такому не приложит руки.

Я давно уже понял, что белому хладу

Есть причины иные, и не столь глубоки.

Никогда не простить равнодушия близких,

И жестокость людей, опаленной душе.

С наслаждением гасивших божественну искру,

В своих собственных даже не пытаясь зажечь.

Я построил свой мир, в нем веселье и счастье,

Всех ненужных оставил давно за бортом.

Но порой давит сердце ошейник шипастый,

Где-то снова ребенок столкнулся с тем злом.