«Дом»

«Новый дом»

А снег всё падает там за окном, Интересно, каково это — жить вдвоём? Встречать рассветы и закаты день за днём, И наполнять любовью наш уютный дом.

Но пока всё это где-то далеко, И хоть ты нравишься — на сердце нелегко. Как этот белый снег кружится за окном... Лишь бы не занесло наш старый добрый дом.

А если он не нравится, как снег за окном, Тогда я возведу другой и чистый дом. А может быть, тебе совсем не нравлюсь я? Тогда готов я перестроить и себя.

Если всё понравится, построю новый дом, Лишь только жить с тобой вдвоём. Если уж понравится, построю новый дом, Лишь бы всё понравилось и жить с тобой вдвоём.

А жизнь всё крутится своим чередом, Лишь только бы крутилась чередом. Может, тогда всё уладится и будет хорошо, Лишь бы только крутилась жизнь своим чередом.

И тогда понравится жить с тобой вдвоём, И тогда построю на обломках старого новый, новый дом. И жизнь закрутится новым чередом, И тогда наладится наша жизнь вдвоём.

Ты только дай мне знак, и мы туда войдём, Наполним смехом и уютом этот дом. И всё, что было «до», покажется лишь сном, Ведь наконец-то будем счастливы вдвоём.

«Искренность»

Искренне он смотрел мне в лицо, Так искренни пустые глаза его. Не чувствую вины я в нём. И что же с тобой не так?

В зале постепенно начался бардак, И я стал искать искренность, Искренность в его речах. Сколько грехов, малой, у тебя на плечах?

А он молчал, А он смотрел, И он хотел, Да не мог.

Адвокат затараторил тогда: «Так и этак, он немой, И, собственно, не виноват, Грехи — это вообще пустяк».

Зал загрохотал: «Малец народ наш убивал! А вы теперь... Да что не так? Свидетелей ведь много!»

И пристав всё кивал. А он молчал так искренне, Он смотрел мне в глаза. Так искренне... и нет у него пути назад.

И я решенье принимал (Да чёрт бы их всех побрал!), И я тогда тоже пару слов сказал, Смотря искренне в его глаза:

«Что по решению духовного суда, Убийства те были не его виной. Что те люди сами пришли с войной, А он лишь дом свой защищал».

Три раза стукнул по столу И, подписав бумагу, Искренне уверовав в правдивость своих слов, Закончил суд и был таков.

«Около двадцати».

Он прожил лет отнюдь не мало, Годов не меньше двадцати. Когда кострище догорало, Он продолжал вперёд идти.

Но вот нагрянул день пожаром, Сердечко сжалося в груди, И жизнь в моменте оборвало, И он не смог вперёд идти.

Он прожил лет, но как же мало, Годов не больше двадцати. Когда кострище догорало, Уже не смог вперёд пойти.

Но грянул день, захолодало, Сердечко ёкнуло внутри. И вот теперь его не стало, И стало пусто так внутри.

На похоронах все скажут: «Мало», Хороших слов не подберут. Он прожил лет немного, но немало — Годов так около двадцати.

Когда кострище догорало, Он знал, куда ему пойти. Сердечко стукнуло так рвано, И вот теперь он тут лежит.

Хорошего он сделал мало, И действовал он вопреки. И все уйдут — им было рано, А он останется в грязи.

«Послан взад»

Вокруг меня — сплошная западня, Бывает в жизни такая вот хуйня. И жизнь опять затягивает галстука петлю, Веревку с мылом на ДР ей подарю.

Уже который день я не сплю, Когда-нибудь от этой суки я уйду. Всё чаще пялюсь в черное окно — Мечтаю просто выйти в него.

Вокруг меня — сплошная западня, Бывает в жизни такая вот хуйня. И жизнь опять затягивает петлю, Наверное, мыло на ДР я подарю.

Вокруг ни друзей, ни подруг, И некому выплеснуть эту всю хуйню. И даже тень с шизой сбежали, Чтоб их мои проблемы не ебали.

Вокруг людей — десятки миллионов, Но все они похожи на гандонов. И вот, похоже, засыпаю я, Но впереди в туннеле нихуя:

Ни рая нет, не вижу даже ад. Похоже, меня послали взад. Опять вокруг сплошная пустота. Не буду счастлив больше никогда.

«Пустота»

Интересно, что случилось, Интересно, что стряслось? Всё вокруг вдруг изменилось И куда-то понеслось.

Только труп лежать остался, Хотя с виду он живой: Дышит тихо, смотрит в небо, Не враждуя с тишиной.

Может, просто сердце встало? Бьётся тише, чем вчера. Может, кто-то незаметно Выжег всё внутри дотла?

Всё на месте — свет и тени, Город, люди и дома. Только в зеркале всё тот же, А внутри — сплошная тьма.

И лежит он — не проснётся, Не заплачет, не вздохнёт. А вокруг всё дальше мчится, И никто не подождёт.

«Здесь нету людей»

Каково это — быть человеком? Мне про это не сказали они. Наверное, просто сами Те не были людьми.

Каково это — быть свободным? Мне про то не сказали они. Наверное, просто те сами Были подчинены.

И тогда я не стал человеком, И тогда я остался рабом, А тот, кто мною правил — Был очень рад притом.

Но шли потихоньку недели, и дни потихоньку шли, В доме того кто правил постепенно сгорали они. И тогда закричали, и тогда поднялись Те, кто вчера подчинялись, Те, кто не были людьми.

И стали искать свободу, И стали искать людей. Собралось тогда народу — На тысячу огней.

И я слушал приказы, и я жаждал идей, Но понял как-то сразу: здесь нету людей. Свободой в народе не пахло, Приказы орали они.

И я посмотрел на пламя, И я посмотрел на кнуты. И они, кто вчера были с нами, Теперь —всё те же скоты.

"Друг"

Есть люди-тени, спутники тепла, Они с тобой, пока на небе солнце. Но стоит ветру поменять дела — Их силуэт в чужой толпе сольется.

Они не скажут честного «прощай», А просто растворятся в новом свете. Забудут клятвы, бросив невзначай, Как легкий лист, что упускает ветер.

Потом вернутся, будто нет вины, С небрежной фразой, с лживым оправданьем. Но в этой дружбе больше нет цены, Как нет тепла в пустом очарованье.

Прощать не нужно, злиться — смысла нет. У тени нет ни верности, ни сути. Она всегда бежит на новый свет, Меняя лица на чужом маршруте.

«Опрокинутый ноль»

На сердце стало нестерпимо лихо, Мне опротивел дикий, хищный край. И я искал во мраке очень тихо Свой выход в ад, не веря больше в рай.

Но смелости всё нет. Одно унынье Съедало разум. Смерть я призывал. И вот сломался страх перед святыней, И друга я в свидетели не брал.

Когда нет сил за маскою скрываться, Когда я вынес сам себе жестокий рок, Когда перед родными стало страшно появляться — Тогда шагнул я твердо за порог.

И где-то в глубине души, моля остаться, Я опрокинул ноль, стирая жизнь в пятно. Покинул угол свой, чтоб в красный цвет вписаться! Оставив тихо со смеху кататься Тех, кто прочтет предсмертное письмо.

«Больничные каридоры»

Так тихо здесь. И лампочка горит. Так тихо здесь. И выхода не видно. Белеет стен больничный габарит, Где умирать так страшно и обидно.

«Ты засыпай — всё будет хорошо. Ты засыпай — и скоро станет легче». Но знаю я: мой краткий век прошел, И темнота ложится мне на плечи.

И только коридор мне дарит цвет, Лишь в забытьи я нахожу спасенье. Меня не ждут. Меня для мамы нет. И красный крест на двери — знак забвенья.

Но об одном я думаю сейчас: Как хорошо с тобой в минуты эти. Прости, мой врач, что я бежал не раз, Прости, что рвался к лунному я свету!

Что в поле босиком мечтал уйти, Что верил я: спасусь от этой квоты. Мне тяжело. Прощай. Конец пути. Не плачь... Мой пульс теряет обороты.

«Тень над старым домом»

У просёлка, где малая речка течёт, Старый дом изнывал от весеннего зноя. Май дарил всему миру тепло и полёт, Только в доме семья не видала покоя. Там безумствовал дед, продолжая шагать, Всё пылил, не скрывая слепого укора, Успевая чаи кипятком запивать И дымить едким пеплом папирос «Беломора».

Он кричал, что казну его тащат во тьму, Что кругом воровство и сплошные наветы, Что он деньги и так раздавал ко всему, Но повсюду предатели прячут секреты. Он вопил: «Только мне здесь подвластна судьба! Я один тут хозяин и главный над вами!» И менялися дни, и летели года, А старик всё врагов поджидал вечерами.

У него была пусть небольшая семья, Самый близкий, родной и сплочённый остаток, Но, богатство копя и проклятья суля, Он рычал и на них за любой недостаток. Так досталось им горе — в обители зла Похоронена юность под гнётом тирана. Вся их жизнь в этом доме напрасно прошла, Как нелепая жертва чужого обмана.

«Ох одиночество... »

Ох, одиночество… Смерти не хочется,

Скорбный порог не дано обойти.

Жизнь в этих стенах гниёт и песочится,

Только б в палатах с ума не сойти!

Добрые сёстры с усталыми лицами

Тянут за гранью стоящих больных.

Люди, застывшие здесь вереницами,

Ждут утешения, ждут от родных.

Ох, одиночество… Смертью испорчена

Вера, и многих, увы, не спасти.

Рвётся душа, от страдания скорчена,

Как этот тяжкий порог перейти?

Горем истоптаны эти пороги,

В тихом искании светлой любви.

Дни в ожиданье подводят итоги,

Слышится шёпот: «Надежда, живи!»

«Я вычеркнул»

Я вычеркнул.

Я вычеркнул себя, узнав, что смерть близка, Что плоть мою сожрёт болезнь дотла. Я вычеркнул себя. Не дрогнула рука — Свобода на губах всей сладостью легла.

Я вычеркнул себя. Я от природы слаб, И вычеркнуть свой след — предел моих мечтаний. Я в этом мире жил, как подневольный раб, Среди уродов и больных, среди смеха и рыданий.

Я вычеркнул себя. Нерукотворный стих — Мой чёрный памятник. И как змея слепая, Вонзая своё жало и в себя, и в них, Прощенья не искал я, медленно сгорая.

Я вычеркнул себя. И болью процедур Заполнил пустоту внутри сознанья. Не мыслю я себя среди чужих фигур, Представить взрослым — выше пониманья. Как суицид — болезнь. И в знак прощанья, Лечиться нет ни сил, и нет желанья.

Я вычеркнул себя. Отбросив бичеванье, Я наконец-то сам себя обрёл. Забыл, кем был, прервав свои метанья, И навсегда черту свою подвёл. Кем стал бы я, и чем бы в мире жил, Когда бы смерть себе я не внушил?

Я вычеркнул.

«Остатки меня»

Помоги мне, меня разрывает на части, Терзает жестокая, страшная боль. Я не понимаю причин этой страсти, Не понимаю, что стало со мной.

Внутри полыхает, всё рушится громко, Рыдает душа, не найдя ничего. Я стою на краю, на обрыве, на кромке, И не понимаю совсем, из-за чего.

В моей голове появились чужие, Их двое, и я им не в силах мешать. Ну же, спаси меня от тирании, Остатки меня постарайся спасать!

Останови их, мне больно, мне больно! На части меня эти двое порвут. Я словно бы воин на поле убойном, В самом настоящем, кромешном аду.

В себе я не в силах найти ни покоя, Ни места, где можно бы просто дышать. Так громко внутри я сгораю от боли, И тихо снаружи начну увядать.

Я больше себя самого не узнаю. Не понимаю. Сгораю. Таю.