Для знакомства

Сборник

Ноябрьское

На подоконник мостилась с кошкой,

сняв туфли с колотым каблуком.

Зима цедила в ладонь по ложке

заката красное молоко.

Скакали мысли с «грешно» на «свято»,

Ломала спички, бросала вниз.

Житана пачка, в комочек смята,

безвольно падала на карниз.

Любились тени, обняв молчаньем

тебя, раскосую Суламифь

над грязно-белым калмыцким чаем,

который тошно – недосолив...

Ноябрьский город, надевший схиму,

из под истертого клобука

косился в окна, и «горько» хинным –

сквозь соль кобыльего молока –

тоска, капризная лесбиянка,

звала в неприбранную постель.

В окне напротив скулила Бьянка,

а ты, дурная, ждала метель.

1913

Пололюдье. Заснеженный Невский проспект.

Из подъезда доходного дома

С институткой выходит безусый корнет,

Та наивна, скромна и ведома.

Где-то в поле пьянющие мрут ямщики,

Бурлаки ледоход ждут на Волге,

Иноверцы пейсатые шьют сюртуки.

До Рождественских балов

недолго

Остаётся терпеть петербужским

хлюстам –

Завсегдатаям модных салонов.

Чёрный крест от Малевича смотрит с холста,

Как уходит тринадцатый...

Солон

В этот раз, в этот год у причастия вкус

Предвкушением пролитой крови.

На руках у Марии младенец-Иисус

В нетерпенье судить сдвинул брови,

А помазанный им, убивает ворон

И, на смерть приблудившихся, кошек.

У Данона в меню для

изысканных- слон...

Или хобот...

На паперти грошик

Кто-то важный бросает в дырявый треух,

А с грехами проносит червонцы.

И кричит истерично с окраин петух

На взошедшее ржавое солнце...

Человек

Что же там на душе, человек, у тебя,

когда смотришь на темную невскую воду,

где мостов отраженья готовы к разводу

и чью кожу чужие ветра теребят?

Посмотри, как дробится на кармы кармин

караульного солнца, кормящего запад,

и как ночь тянет тенями память на запах

номеров Англетера. Ты вспомнил?.. Аминь...

Ты теперь обречён, помещенный в тетрадь

навсегда декабря двадцать пятого года.

И, в надежде не петь похоронную коду,

ты, в стотысячный раз приходя умирать,

причащенный циничной ухмылкой стихий

за кабацким столом, криком раненой выпи

будешь требовать жить и, наверное, выпить

и забыть, как в удушье стихают стихи.

Одиночество

Он срывался с вершин, рассыпаясь сухими словами,

предлагая себя в сумасшедшие за зиму мцыри,

не успевшие сесть на уплывшие в лето трамваи

по брусничным каналам из склепа, в котором отцы и

на швартовах скулят виновато авроры и сциллы

языками асфальта хватают тебя за подошвы.

Это было не больно и даже по-своему стильно -

отражаться в камнях, продлевая падение дольше

самой длинной строки, по которой уходят герои

позабытых стихов, разрывая оковы контекста.

Он касался коринфских колонн потревоженной трои,

эксгумируя в памяти страхи ушедшего детства –

не успеть, не взрастить и довериться тем, кто не в теме,

как изжить ленинградость, её проживая впервые.

Не пуская в себя, оставался в итоге не с теми,

человек между полюсов, голый среди кутерьмы и

в заводных дураках для искусством беременных самок,

по весне уходящих в запои на творческий нерест.

Он листал города и бросал их в корзину для спама

и высаживал в пустошах снов зацветающий вереск.

А ещё он писал и заклеивал строчки в конверты,

по субботам, как штык, отправляя письмо в копенгаген.

Он, возможно, не верил, что там ещё водятся герды,

но, всему вопреки, оставался всю жизнь моногамен...

Одиночество 2

Выпуская в море мальков харибд,

он не ведал, глупый, чего творит,

прорастал в похмельные январи

и шептал ей глупости на латыни.

Он не слышал скрипа её молитв,

называл то Евою, то Лилит,

и не знал о том, как оно болит,

потому что там у него не стынет.

Он менял места и в корзинах Зин,

был понятен каждой из (Карамзин

отдыхает). После, как муэдзин

он скулил и жаловался с окраин

боковых в вагонах и узких тахт

на собачьих самок, взвинтивших фрахт,

возвращался, скрёбся с котом не в такт.

И кошачий взгляд был почти сакрален.

Он сдавался в плен при любой войне,

находил и снова искал в вине

способ выхода из себя вовне

и, привычно мучаясь, не кончался.

Убеждаясь утром, что снова жив,

предлагал ей трон и себя в пажи,

повторяя мантру про святость лжи

сам себе настойчивей час от часа.

Молчание

Синявинских высот заснеженный алтарь,

и пастырь, и псалтирь, и пьяный пономарь,

и капельки смолы, затоптанные в снег.

И Человек?

Ретроспектива лет растянута до тьмы

голодной осени и мёртвых глаз зимы

под бормотанье ряженых святош.

Я чую ложь?

Обломки судеб, в золоте кресты

и вечной памяти расстрельные листы,

сметаемые к красному углу.

А я умру?

Когда-нибудь, с желанием спасти,

своей страной зажатая в горсти,

не разбирая, дьявол, или бог.

Ведь кто-то смог?

Пинком калитку в небо отворя,

сорвать бушлат и выйти в января

простуженную вечную ничью.

И я молчу.

***

Этот снег, залепивший окно, нас укроет от

полночи,

мы расстелим лоскутный ковёр из

заученных фраз.

мы поймём, что у сказки всегда

послевкусие с горечью,

сказки с грустным концом о невовремя выросших нас.

мы завяжем глаза, чтобы выйти на темные улицы,

мы завяжем глаза, чтобы нас понимали слепцы.

мы поверим в наш город, как верят в деревню Кустурицы,

и научимся, в горле родив, перекатывать «рцы».

будем долго искать компромисс между «с мужем» и «замужем»,

расстворяясь в настойке по-ложке прописанной лжи,

успокоив себя, мол не вор, ведь не пойман ни разу же...

и научимся жизнь подменять на свои миражи

наши мальчики сменят бейсболки на кепки и лысины,

наши девочки- талии на дочерей и артрит.

мы начнем пересказывать детям банальные истины,

и бояться что каша для них на плите подгорит...

этот снег, залепивший окно, он мешает прощанию

с уходящим по слякоти призраком где-то внизу,

полудетской мечтой, что теперь осознала с отчаяньем,

что ее, в этот раз, я с собой ни за что не возьму.