Dies Irae Humanis

Песнь I. Пролог.

Спускался мрак на мертвые громады , И гаснул свет в ущельях из стекла. Мерцали ядом ложные лампады,

И суета бессмысленно текла Сквозь лабиринты мертвого бетона, Куда ступала сумрачная мгла.

И толпы шли без лика и закона, Как тени, что не ведают пути, Среди руин духовного Сиона.

И я в толпе пытался крест нести, Во тьме столицы, полной злой гордыни, Где мне спасенья было не найти.

Мы возвели железные святыни, Забыв о духе, помрачив умы, И наши души стали как пустыни.

Мы — узники невидимой тюрьмы, Где время замерло, как гладь болота, Во мраке наступающей зимы.

К чему земного гения забота, Коль пред тобой зияет лишь обрыв? Когда судьбы захлопнуты ворота?

Угас в сердцах спасительный порыв, Утрачен смысл, и истина сокрыта, Я ждал, главу в бессилии склонив.

Моторов гул, и суета забыта, — Внезапно мир прервался тишиной, Как будто дверь в безмолвие открыта.

Густеет воздух стужей ледяной, Мигнули раз и умерли витрины, Фонарь погас над темной мостовой.

Дома распались, обнажив руины, Асфальт сменился диким валуном, Проспект исчез, открыв впотьмах долины.

Повеяло в лицо извечным злом, Животный страх мне горло сжал до боли, Как будто я стою над самым дном.

Исчезла ширма нашей жалкой роли, Предстала первозданная черта, И разум мой забился поневоле.

Меня звала немая пустота, Во мраке заплясали злые тени, Захлопнулись незримые врата.

И я стою у каменной ступени, Смотря на обнажившийся провал, Упав в преддверьи бездны на колени.

Среди восставших первозданных скал, Прорвав завесу тусклого свеченья, Иной пейзаж пред взором представал.

Из мглы густой, как вестник откровенья, Предстал старик, шагнув из темноты, Лицо его носило след мученья.

Не лик сусальный, полный доброты, Он был суров, как древние соборы, Свидетель бездны, стерший все мечты.

В его глазах пылали приговоры, Огонь небес и потемневший свод, Взирая вдаль на черные просторы.

Он помнил Патмос, соль жестоких вод, И рёв пучины, чёрной и бездонной, И Зверя, что восстанет в свой черёд.

Он поднял глас над бездной сотворённой, И дрогнул гулом помертвевший прах, От этой речи, мощной, непреклонной.

«Я — Иоанн!» — раздалось в небесах. «Созрело время, лопнули оковы, Мир взвешен на божественных весах.

И чаши гнева вылиться готовы, Конец настал для гордых сыновей, Дрожат земли изгнившие основы!

Пора собрать плоды с мирских полей, Я послан в ночь, чтоб стать твоим вожатым, И провести сквозь тьму грядущих дней».

«Ты, кто не верил клятвам и трактатам, Чей скорбный дух не ведает святынь, Пойдешь со мной к видениям распятым.

Тебе испить библейскую полынь, Ты должен стать свидетелем во мраке, Где рушится оплот земных твердынь».

«Как я смогу читать Господни знаки? — Воскликнул я, почувствовав испуг. — Я лишь червяк средь яростной атаки!

Погибну я, увидев этот круг, Моя душа не выдержит ответа, Я не снесу смертельный сей недуг!»

Но он молчал в лучах иного света И протянул мне руку в тишине. Растаяла бетонная планета.

Я кисть пожал, горящую в огне, И город стал подобием виденья, Остались мы одни на самом дне.

Сквозь пустоту и горечь сожаленья Я сделал шаг за гибельный порог, Навстречу тьме, не ведая спасенья,

Где ждал меня сияющий чертог.

Песнь II

Отверзлась дверь, где пролегла граница, Мы перешли невидимый порог, И в вышине взметнулась вдруг зарница.

Ударил луч, как ледяной клинок, Меня накрыло яростным рассветом, Упал я ниц и сдвинуться не мог.

Тот Высший взор, грозя своим ответом, Сверкал в ночи, затмив сиянье дня, Являлся чистым, грозным силуэтом.

Я в нём горел, как хворост от огня, Грехи души пред святостью чернели, К сырой земле тянула плоть моя.

Я весь дрожал пред ужасом купели, Мой дух перед величьем оробел, Когда лучи насквозь меня прозрели.

И стать золой — мой горестный удел, Как горстка пепла в огненной пучине, Но старец спас от этих Судных стрел.

Своей рукой, подобною твердыне, Пророк отвёл священный этот жар, Спасая дух мой в пламенной святыне.

Он был скалой, приняв на грудь удар, А на щеках — застывший след от боли, И лик Небес являл собой кошмар.

И вот, когда мне высь себя явила, Свой робкий взор направил я к ногам, И гладь стекла мой разум поразила.

Сплошной кристалл предстал моим глазам, Легла вдали равнина откровенья, Покорная божественным судам.

Здесь мысль дрожит от страха и прозренья, И ничего во мраке не сокрыть, Стекло не скроет нашего паденья.

Здесь каждый дух обязан обнажить Свои грехи пред Высшей чистотою, И пламень ждет, чтоб души опалить.

Застыл я перед огненной чертою, Мне страшен шаг на этот чистый лед, С моей насквозь нечистою душою.

Что луч Суда мне сердце разорвет, Меня убьет безжалостная кара, И плоть мою дотла в себе сожжет.

Не избежать небесного удара, Боюсь ступить на пламенный кристалл, Дрожа в лучах пылающего жара.

И я шагнул, предвидя свой финал, Ступая по стеклянному горнилу, Где Суд Небес воздвигнул пьедестал.

И пред очами вспыхнуло светило, Слепящий Светом истинный Престол, Чье торжество являло миру силу.

Сидящий там облекся в ореол, Сияет яспис, как венец творенья, И алым светом озарен подол.

И радуга — завет благословенья, В зеленый цвет окрасив небосклон, Горит для нас, как символ искупленья.

В одеждах белых, как велит закон, Сидят там старцы, позабыв печали, В венцах из злата, совершив поклон.

Четыре зверя стерегут те дали, Они полны божественных очей, Храня предел у неземной скрижали.

Их гимн звенит в сиянии лучей: «Свят, свят Господь! — слагая песнопенье, — Гремит раскатом пламенных речей.

Бог Вседержитель, давший нам спасенье!» И хор течет невидимой рекой, Пронзая дух, рождая потрясенье.

Пред этой недоступной высотой, Я замер пред лицом великой власти, И глас парил над горней пустотой.

Раскат громов сулил одни напасти, Сверкнула молний огненная плеть, Мой бедный дух разорван на две части.

Я не сумел величия стерпеть, Упал я ниц, от ужаса рыдая, Лицом на лед, боясь дотла сгореть.

Пророк ко мне нагнулся, сострадая, И тихо рек, пока свершался Суд, От Высшего величия скрывая:

« Ты ждал, что слезы милость обретут? Здесь Высший Трон, лишенный снисхожденья, Отсюда кары вечные грядут! »

И понял я: исчезли все сомненья, Отрезан путь, и некуда свернуть, Я должен пить из чаши откровенья.

И взором в эту бездну заглянуть, Впитать весь страх грядущего финала, Понять времен таинственную суть.

Сквозь боль души и ледяное жало, Я сделал шаг, приняв Небес обет, Хоть бездна мне погибель предвещала.

Отныне я — свидетель страшных лет, Готовый внять немыслимому горю, Услышав от Создателя ответ.

Иду вперед по пламенному морю, Умолк на небе громогласный хор, И с Высшей волей я теперь не спорю.

Мой робкий дух направил к Выси взор, Смиряя в сердце долгое рыданье, Окончен был священный разговор.

Я затаил средь тишины дыханье, Смотря на тот сияющий Престол, Где каждый луч — как вечное признанье.

Сидящий там в лучах черты обрел. Там, где Небес сияет нам граница, И каждый вздох мучительно тяжел,

Вдруг поднялась Всевышняя десница, Я осознал: приблизился конец, В руке Святой пророчество таится.

И замер сокрушенный там мудрец, Храня в себе великое решенье, Свой Свиток держит Истинный Творец.

Скрывая в тайнах смерть и разрушенье, Вознесся над сверкающей чертой. Свершая справедливости веленье,

И в мире прекращается покой. Грядет пора божественной расплаты, Семь знаков держит Он своей рукой.

Мир замер пред началом той утраты.

Песнь III

И вот предстал во Свете Ангел сильный, Чей мощный голос бездну сотрясал, Рассеяв мрак, тяжелый и могильный.

«Кто ту печать сорвать достойным стал? Кто Свиток взять осмелится открыто?» — Но тишиной ответил тронный зал.

Молчало небо, скорбью перевито, И под землей никто шагнуть не смел, Безмолвием творение сокрыто.

Ни ангел, ни пророк не восхотел Взглянуть на Свиток, тайну познавая. Остался пуст божественный предел.

В бессилии поникла плоть живая, И тяжкий плач исторгся из груди, И рухнул я, надежду обрывая.

Я осознал: не будет впереди Разгадки тайн, и Замысел разрушен, Ответов нет на замкнутом пути.

Весь грешный мир во тьме своей задушен, Я слезы лил, и разум мой страдал, А свод Небес казался равнодушен.

Я в тишине бессилие познал, Никто не снимет горестной печати, И мрак греха торжествовал финал.

Но в этот час, лишенный благодати, Где тишина застыла, как стекло, Шагнул один, исполнен дивной стати.

Сияло старца мудрое чело. Он подошел, коснулся лба рукою, И страх бесследно в бездну унесло.

«Не плачь, мой сын, пред этою чертою. Здесь снимут цепь невидимых оков. Нашелся Тот, кто властвует судьбою.

Восстанет Лев, Владыка всех миров, Давидов корень правом первородства Сорвет печать и обнажит покров».

И я воспрял, от страха и сиротства Мой смертный ум возмездия алкал, В слепой надежде злого превосходства.

Я мнил, что гнев обрушится со скал, Что Царь сметет бесовские армады — Я божество в лице зверином ждал.

Я, сын земли, просил такой награды: Мой разум требовал огня, меча, Чтоб страх пожрал враждебные громады.

Так человек, в отчаянье крича, Способен верить только в правду силы, Творя себе кумира-палача.

И в этот миг, сковавший страхом жилы, Я поднял взор на светлый тот чертог, И ждал Царя из сумрачной могилы.

Но там, где луч сошел на мой порог, Где ниц упали старцы, пряча лица, Не лев восстал, как праведный итог.

Пред Агнцем пала скорбная темница, Низвергнут культ языческих богов, И дрогнула распявшая десница!

Он был в крови от терний и рубцов, Как будто только что открылись раны, Стоял один средь огненных кругов.

Я ждал триумф, сметающий туманы, И гром побед от ангельских дружин, Но Он развеял смертные обманы.

Предстал во славе кроткий Божий Сын. И семь рогов, и семь очей пред нами Сияли нам с немеркнущих вершин.

Семь Духов Бога вспыхнули лучами. Мой гнев угас, я принял свой удел, Склонив лицо, омытое слезами.

И этот Агнец, выше смертных дел, Раскрыл для нас священные страницы, И превзошел земной, людской предел.

И расступилась звездная граница, Над Агнцем вспыхнул Высший ореол, И опустилась Божия десница.

Смолкала твердь, и замер весь престол. Рвалась времен последняя окова, Являя воплотившийся глагол.

Заколебалась Бытия основа, Утих в раю торжественный трезвон, И воплощалось в небе Божье Слово.

Прервался светлых ангелов поклон, Померкли блики яркого сапфира, Пропал во тьме последний слабый стон.

Умолкли гулы высшего эфира. Сжималась рока жесткая пружина, И меркли краски видимого мира.

Была безмолвья грозная причина: Застыл безжалостный веков отсчет, И надвигалась горькая кончина.

Оборван дней стремительный полет, Был неизбежен гневный сей финал, Давил на грудь невыносимый гнет.

И разорвал безмолвие тот шквал.

Песнь IV

И Агнец вскрыл сургуч на первой грани, Расколот в пыль невидимый заслон, И свет пробился сквозь разрывы ткани.

Застывший свод исторгнул тяжкий стон, Пространство рвется, обнажая дали, И ход времен стряхнул могильный сон.

Раскаты грома землю сотрясали, Тот первый Зверь подъемлет грозный взор, Пред коим в страхе горы задрожали.

Его призыв пронзает весь простор, И этот гул, как огненное жало, Выносит миру строгий приговор.

Земная твердь от крика простонала, «Иди, смотри!» — раздался трубный зов, Такого мощь Небес еще не знала.

Мой дух дрожит, принять удел готов. В глазах погасли мертвые светила, Я сбросил груз сомнений и оков.

Разверзлась под ногами бездны сила, В глаза ударил беспощадный свет, Всю суть вещей печать разоблачила.

И выходя для гибельных побед, Навстречу нам, стирая саван тени, Шагнул сквозь дым белесый силуэт.

Сошел неслышно на гранит ступени, Сверкал во тьме его слепящий лед, И мир внизу склонил свои колени.

Тот белый конь вершил немой поход, Вознес над миром хладную святыню, Затмил собой величие высот.

Преображал историю в пустыню, В руке его блестел тяжелый лук, Возвел в закон безмерную гордыню.

Без стрел чертил он свой незримый круг, Его покой таил угрозу кары, И избавлял сердца от древних мук.

Чтоб покорять, не надобны пожары, Как новый Бог, вступал в слепящий свет, И слабый разум оплетали чары.

Явился нам как праведный ответ, Безгрешен с виду, чист и безупречен, Я верил, что грядет благой рассвет.

Казалось мне, людской порок излечен, Я в этом свете Господа искал, Но Агнец был рубцами ран отмечен.

А этот идол мертвый блеск метал, Пленяя нас иллюзией спасенья, Своим величьем души оковал.

Вкусив в ночи тотального затменья, Земной владыка бросил свой клинок, Испив дурмана сладкого смиренья.

Вожди сложили власть у этих ног, Пошли во тьму немыми табунами, И каждый принял гибельный венок.

Восторг слепой владел теперь умами, Встречая шаг белесого коня, В обмен на хлеб торгуя небесами.

Истлела духа крепкая броня, Они сдались блестящему кумиру, Бежали в тень, спасаясь от огня.

Несли венец и царскую порфиру, Впитав в себя его стальной закон, Вручили дух безжалостному миру.

Уже сверкал его холодный трон, Безмерна стала горькая утрата, Целуя плеть, отвесили поклон.

Свершалась здесь великая расплата, Воздвигнут был удушливый гранит, Отныне к свету нет пути возврата.

И рухнул в прах святой свободы щит, Легла на мир железная окова, А прежний дух пред идолом молчит.

В толпе слепцов один смотрел сурово, Внезапно крик прорезал этот час, Старик во тьму швырнул прямое слово.

«Очнитесь все! Грядет не тот, кто спас! Он Лжепророк, он губит ваше дело! Наш бедный мир погибнет в этот раз!»

Безбожный раб шагнул к нему так смело, Сосед вонзил в грудину острый нож, На камни плит упало в муках тело.

Ревела чернь, впуская в сердце ложь, Жестокий сброд ломал ему колено, Ослепший мир пронзает злая дрожь.

Вскипала кровь, пробив глухую вену, Безмолвный труп втоптали прямо в грязь, А мир людей шагал в глухую стену.

И каждый раб забыл былую связь, Слепой народ встречал свою кончину, Свой высший смысл вложили в эту грязь.

Всю плоть земли вогнали в ту машину, Немой Владыка строил свой загон, Народ шагнул в глухую паутину.

Отныне всем диктует свой закон, Погас наш дух в тоске по той свободе, И мир рабов отбил ему поклон.

Умолк мятеж в раздавленном народе, Ему несут сверкающий венец, И стынет свет на мёртвом небосводе.

Порядок здесь — безжалостный творец, Мир замер в клетке правильных сечений, Любви и боли наступил конец.

Ни лишних чувств, ни слез, ни преступлений, Сияет грань его стальных вершин, Немой отсчет безжизненных мгновенний.

Теперь вселенной правит он один. Исчез дурман. В холодном окоёме Бесстрастный конь ступал среди равнин.

Весь род людской застыл на переломе, И лук пустой, не ведающий стрел, Толпу держал в зловещей полудрёме.

И каждый взгляд потух и посерел, Его скакун объят могильной тьмою, И новый рай, как склеп, оледенел.

Немая смерть ползет сухой тоскою, Глухая тишь над пропастью висит, И каждый вдох отравлен пустотою.

Земля молчит, но изнутри дрожит, Бескровный рай стал нестерпимой болью, Живая кровь под панцирем кипит.

Томясь под этой ледяной неволью, Я рвался лед безжизненный сломать, Разбив гранит живой, горячей солью.

Я ждал огня, чтоб выжечь ту печать, Сгущался воздух, опускались своды, Я жаждал бури, чтобы вновь дышать.

Предел настал для неживой природы, Вдруг резкий ветер бросил медный смрад, И содрогнулись дремлющие воды.

И разорвал безмолвие набат, Багровый луч пробился из тумана, Неся с собой пылающий закат,

И к нам ступал губитель без изъяна.

Песнь V

Сквозь рваный дым, клубящийся как рана, Ударил в грудь удушливый пожар, И я застыл пред ликом урагана.

Расплавлен лед, приняв его удар. Из мглы шагнул скакун кровавой масти, И на меня дохнул багровый пар.

Он рвал узду в нечеловечьей страсти, Вздымая пепел и горячий прах, И смерть ждала в его открытой пасти.

А я стоял, и мной владел лишь страх, Когда шагнул в наш мир слепой воитель, И сталь горела в кованых руках.

Всех наших смут безжалостный вершитель, Он поднял ввысь свой обнаженный меч, Отчаянья безмолвный предводитель.

И лезвие взметнулось выше плеч, Чтоб расколоть наш купол идеальный, И цепи ледяного сна рассечь.

И грянул лязг. В той тишине фатальной Расколот свод. Нависла злая медь. «Я звал огонь!» — сорвался стон прощальный.

Мой крик осекся, не успев взлететь, А медный жар в разломы устремлялся, Заставив лед от ужаса кипеть.

Клинок опущен. Тот, кто подчинялся Немому льду, поднял безумный взор, И дух людей в слепой вражде сжимался.

В зрачках толпы читался приговор, В них подозренье билось, как зараза, И тишину взломал гортанный спор.

Исчезла власть вчерашнего приказа, Невнятный гул над площадью вставал. Ревел мятеж, не знающий отказа,

И всякий в брате недруга искал. Я чувствовал, как гибельная сила Свела мне скулы, обнажив оскал.

Живая желчь рассудок мой мутила. Я бился с тьмой, стараясь устоять, Чтоб ненависть меня не поглотила.

Я заставлял себя не закричать, Вдыхая дым внезапного распада. Удар. Рывок. Я не успел понять,

Как рухнула незримая преграда. Мелькнула сталь. Раздался первый стон, Хлестнула кровь отравленного стада.

Был каждый в этой давке обречен. Толпу смела кровавая лавина, И пал во прах незыблемый закон.

Нас поглотила жадная пучина, И звон мечей ударил по ушам, И в прах рассыпалась людская глина.

Я счет терял раздробленным костям. Глухая давка ребра мне ломала, Багровый след тянулся к сапогам.

Земля под грузным месивом стонала. Под хриплый гул над мертвой мостовой Пощады смерть уже не признавала.

Забыв о клятвах, в ярости хмельной Кипела площадь в человечьей пене, Брат брата бил недрогнувшей рукой.

«Слепцы! Очнитесь!» — пал я на колени, Но голос мой пожрал бездонный ад, И грудь мою впечатали в ступени.

С трудом подняв опустошенный взгляд, Я видел, как в угаре черной силы Холодный нож вонзался наугад.

И кровь лилась из перебитой жилы. Стирался облик. Просыпался мрак. Срывались крики на краю могилы,

И ближний стал страшнее, чем чужак. Глаза безумцев бешенством горели, Я пятился, боясь ускорить шаг.

А в небесах, где грани холодели, Вскрывался купол. Под его щитом Все башни Абсолюта заскрипели.

Разрезал небо оглушивший гром, Низвергнута холодная твердыня, Упав во мрак тяжелым серебром.

Дотла сгорала прежняя гордыня. Горел каркас, расплавился металл, И душу сжала мертвая пустыня.

Никто в толпе небес не замечал, Упившись кровью в первый миг свободы, Пока людей не схоронил обвал.

Я сам низверг незыблемые своды. Я принимал безжалостный итог, Поняв, какие мы пожнем невзгоды,

И осознав, насколько дар жесток. Пусть мы не знали страха и сомнений, Но лед служил как крепость и острог,

Скрывая нас от яростных сражений. Я променял покой полуживой На этот хаос, полный преступлений.

Смешалась кровь с растоптанной золой, И рухнул мир. Разбились все оковы, И стала смерть единственной ценой.

Осела пыль, обнажены основы, А бойня стихла, выдыхая дым. Черты погибших сделались суровы.

Я шел во тьме по улицам пустым, Где остывали павшие тела, И каждый шаг казался мне глухим.

Смешалась с грязью черная зола, Я чуял дух сгоревшего зерна, И камни раскалились добела.

Спустилась душной ночи пелена. Тянуло гарью с выжженного поля, И эта боль исчерпана сполна.

Исчезла в дыме призрачная воля. Земля смердела, как горелый хлеб, И всем досталась пепельная доля.

Куда теперь? Мой разум в горе слеп. Затихли стоны, плач и тяжкий гул, И город превратился в жуткий склеп.

Я брел один и в темноте тонул. Я замер. И в звенящей тишине Незримый кто-то тяжело вздохнул.

Озноб и страх скользнули по спине. Вползал в руины беспощадный холод. И я шепнул, один на самом дне:

«Теперь в наш стылый мир стучится Голод».