Дай дорогу чудаку

Ларек

Я иду в ларек за сигаретами,

А глаза мне застит снегопад.

Сколько лет до Малого Каретного,

До Большого - сколько лет назад?

Дядя, угости-ка зажигалкою:

Ведь недаром этот эпатаж.

Мимо нас проносится с мигалками

Басурманский ржавый экипаж.

Нам с тобой из Бутово на Выхино,

Нам с тобой - метель да трын-трава...

Если входа нет, то нет и выхода;

Если выход есть - то сразу два.

Любим мы жестокие пророчества,

Бьют когда кого-то послабей.

Гениям не в радость одиночество -

Вот и привечают голубей,

Смотрят неприязненно, задумчиво,

Как плывут туристы по Неве;

Как бредут с Парнаса и до Купчино

Без царя и бога в голове.

У реки перчатка в снег обронена,

Над обрывом ветер рвет плащи...

Сколько же всего мы проворонили -

Столько на себе не дотащить.

Не сыскать ни прошлого, ни бывшего.

Не купить "Очакова" в ночи.

Занавеска снежная колышется...

Ладно, дядя, лучше помолчи:

Знаю точно я - перрон останется.

Где-то за углом наверняка

Ждет на лавке спящая красавица

Ночью у закрытого ларька.

Как корове седло

Говорят, он иноходью скачет: Это значит - иначе, чем все. В.С. Высоцкий

Звёзды струятся ласковым ручейком,

Лунные зайцы скачут в пятне гало.

Каплет на землю звёздное молоко.

Снятся Буренке иноходь и галоп...

Просит Буренка Сеньку: "Купи седло!

Вскачь полетим с тобой по ночным полям!

Нешто тебе, ленивому, западло?

Нешто тебе жалко для нас рубля?"

Сенька в дырявой шапке смеётся: "Тпру!

Ты без седла, дуреха, учись пока!

Завтра мне в город надобно поутру:

Сдам молоко, продуктов куплю, пивка,

Соль-лизунец привезу тебе, так и быть.

А без седла - привольнее, слышишь, мать?

Коль супротив коровьей своей судьбы

Землю копытами в масло помчишь взбивать".

Тихо мычит Буренка: "Дурак ты, Сень.

Лучше купил бы шапку, а с ней - ума.

Я без тебя, одна, не хочу совсем.

Что мне вся эта скачка и кутерьма?

Глянь, там на небе - заячья голова!"

Сенька вздыхает, гладит коровий бок.

В поле поют цикады, шумит трава.

Звездный ручей стремителен и глубок.

В галактике

В галактике местами звездопад.

Пустое и бессмысленное лето.

Железной рукояткой пистолета

Планету бьёт шальной метеорит:

Планета ненавидит и болит.

Другой уже за ним летит по-над

Смешными городами из фанеры –

Но фейерверком рвется в атмосфере

На радость тем, кто меньшему не рад.

В галактике местами звездопад.

Туманностей густые облака

Клубятся в объективах телескопов,

Пока стыдливо вынесен за скобки

Неразличимо-малый человек

Заезженно рифмующийся с веком,

И видящий в любой дорожной вехе

Немилосердной Вечности оскал.

У человека дети, дом и сад.

Но лёжа на желтеющей траве

Он одинок отчаянно, безмерно.

Пожар у человека в голове –

Но нет дождя: лишь льет с кондиционеров,

Да маятник стучит: вперёд-назад...

Неновый год давно неновой эры:

В галактике местами звездопад.

Электрик Петров

С почтением к Олегу Григорьеву

На фото в заброшенном паблике

В одном из московских дворов

Висело на дереве яблоко,

А рядом - электрик Петров.

И вроде не сам он повесился,

А может быть все-таки сам.

Висит уже целых два месяца,

А может всего полчаса.

Не жалко Петрова ни капельки,

Да что-там – какой-то Петров.

Прохожие в мокрую крапинку

Торопятся скрыться в метро,

А тут, во дворе - безразличие:

Подумаешь, дождь моросит!

Пускай дорожает «Cтоличная»,

Наглеет Мосэнергосбыт:

Гуляют с младенцами мамочки,

Старуха продукты несет…

Петрову теперь всё до лампочки,

До яблочка яблоне всё.

А все ж он до боли обыденно

Качается к ЖЭКу лицом,

Когда в перерыве обеденном

Выходят курить на крыльцо

Сергеич и Лидия Павловна

(О них в этот раз умолчим).

Чтоб вдруг оказаться на яблоне –

Не нужно особых причин.

И вот, с благородною просинью,

Висит он, навек не у дел…

Как яблоко зреет по осени –

Петров наш однажды дозрел.

Под фото в заброшенном паблике -

Три лайка и едкий коммент.

Возможно, от Лидии Павловны.

Возможно, конечно, и нет.

Слово

Дед Иннокентий слеп и почти что глух,

Движения - расчётливы, но неловки.

Слова бесформенной кучей лежат в углу,

Забытые и сваленные в кладовку.

Но вот он входит: сгорблен, космат, угрюм.

Перед его вовнутрь обращённым взором

Годы назад в походном идут строю.

Он не спеша, с решимостью ревизора

Садится - и начинает перебирать,

Слово за словом: ищет замковый камень.

Песня над колыбелью, "отец" и "мать"

Вновь оживают под старческими руками.

"Истина", "ложь", "обида", "любовь", "тоска",

"Смерть", что уже пугающе осязаема.

"Жизнь", что сейчас кончается, как доска:

Падай, старик, не бойся! Что там, за краем:

"Вера" и "долг"? "Надежда" и "чудеса"?

Шепчет за словом слово во тьме кромешной

Дед Иннокентий, чувствуя, будто сам

Вовсе уже не дед: попугайчик Кеша,

Что повторяет всякую дребедень,

Вслед за другими, смысла не разумея.

Главное слово - какое оно и где?

Или совсем не слово всего главнее?

"Хочешь, не хочешь - приходится выбирать, -

Думает он, наощупь бредя на кухню. -

Поздно ли, рано? Не все ли равно?" "Пора!"

Чайник в ответ согласно свистит над ухом.

Тонет пакетик в чашке. Рассвет в окне

Брезжит и брызжет первым теплом на крыши.

Дед Иннокентий ночью приснился мне,

Что-то сказал...

Но я

Не смогла расслышать.

Быль

В дырявые ботинки набивается чернозём.

Босиком ходить не велено - пусть хоть так,

А кобылу - с возу: дурак везёт, дураку везёт.

Сжимает дурак кулак, в кулаке пятак:

Добра не накупишь, зла на сдачу не наберёшь.

Пятак блестит, а дурак свистит: всё ему нипочём -

На бедре висит, опалён огнем, деревянный нож,

И мешок большой болтается за плечом.

У мешка давно протерлось двойное дно:

Полкраюхи хлеба, моток пеньки и воды бутыль -

А чего ещё пожелать в дорогу, да чтоб умно?

Разве только звёзд, но какая сказка - такая быль.

Недалече небо, но не достать, а земли - хоть жуй:

Он уходит в неё по щиколотку, по грудь -

Вороньё в полутьме галдит, нагоняет жуть,

Но дурак смеётся: "Выкручусь как-нибудь!"

Он пускает корни, растёт травой, молодым дубком,

Облака застревают в кроне его густой,

И луна меж них серебряным пятаком

Освещает живую землю на день шестой.

В тридесятом царстве иная религия и мораль:

Что о них ни скажешь - лучше бы помолчать.

Возвращается в город дурак сквозь седой февраль,

И котомку со звёздами скидывает с плеча.

Бычок

Идёт бычок, качается.

Шумит вокруг Арбат.

Совсем бычок отчаялся,

И сам себе не рад.

Ему бы в море бурное

С бушприта сигануть!

А он к ближайшей бургерной

Понуро держит путь.

Поют подростки пьяные

Про пачку сигарет.

Шагай, бычок: в стоянии

Тем паче смысла нет.

Алиса в засмартфонье

Кроличья нора разбита на пиксели;

Из ее нутра ни единого писка

Не слыхать по утрам.

Ищет Алиса другую вписку.

Свищут вокруг ветра:

"Здравствуй, сестра!

Ты кто и зачем, откуда, с какого бренда?

Сколько оперативки нужно для хэпиэнда?

Давай подумаем вместе - ну, просто в порядке бреда, -

Как накормить всех зажравшихся дармоедов?"

Алиса бежит по сайтам, босая, простоволосая,

Лицо дробится на байты, как мозг - на воксели;

Измученная вопросами, Алиса бежит быстрее.

Кролика где-то носит. Разряжена батарея...

Она поджимает губы - все страхи куда-то делись -

И говорит: окей, Гугл! Ответь: кто такая Элис?

Человечек на шахматной клетке

Человечек на шахматной клетке

Озирается с видом дурацким.

Александр Андреевич Чацкий

Непременно полез бы в карету -

Но ему, человечку, неловко:

Ноунеймы, известно, не баре.

А вокруг непонятные твари...

Вроде кони, а, в сущности, волки -

Поедают друг друга и прочих.

Кучер тычет во тьму сигаретой.

Человечек на шахматной клетке

Робко смотрит на линии-строчки -

Страсть, как хочет убраться подальше:

Позабыть, пережить, как простуду,

Это злое, нелепое чудо.

Но слоны наступают и башни -

Он же даже не знает, как ходит;

Он не создан для шахмат и цирка!

А его ухватили за шкирку

Чьи-то пальцы (знакомые, вроде);

С тихим стуком поставив на доску -

Из богов низвели до фигуры.

Не помогут молитвы и сутры

В новом мире, двухцветном и плоском.

Истуканом застыв на пороге,

В тесной клетке стоит человечек,

Постигая ее бесконечно.

И себя самого, понемногу.

Жара

Союзпечать мороженное липы

Пальцы от эскимо липкие

Пропитавшиеся тюленьим жиром

Арктическим льдом исколотые

Автобус едет без пассажиров

За проезд нисколько

Дети у киоска

Глазеют на цены газеты журналы игрушки

Все такое разноцветное и ненужное

Расписание уроков автобусов электричек

Хромая дворняга без клички

Лает на бесцельно прожитое

Каплющее на асфальт мороженным

Автобусом тарахтящее вдоль по улице

Дети галдят толкаются и целуются

Уже не дети надо же когда только успели

Неужели все это на самом деле

А мы что мы такое зачем когда

На календаре окружающая среда

Отцветают липы а звук такой будто плачут

Воду без газа дайте пожалуйста и жвачку

гуппи

купи продай купи еще купи

быстрее больше лучше цены ниже

аквариумный гуппи хочет пить

вода кругом вода болото жижа

затягивает ласково под грунт

не вырваться не надо не артачься

сегодня рыбка завтра ты есть Грут

сегодня тут назавтра файл в аттаче

на завтрак фальшь на ужин полный фарш

на медиапросторе шум унылый

демисезонный тренд пеньковый шарф

по акции к нему полфунта мыла

был человек который продал мир

купил другой подкрасил перепрОдал

цвела сирень летели гуси в Рим

а гуппи сдох в гармонии с природой

ухи не сваришь выкинь в унитаз

утилизируй скорбный рыбий трупик

конечно же все это не про нас

купи другого гуппи просто гуппи

Рекурсия

Грош ломанный в карман дырявый спрячь:

Сегодня купишь Тане новый мяч -

Но завтра повторится, что и прежде:

Меланхоличный вечер мартобря,

Канал в неверном свете фонаря,

Утраты, сожаления, надежды...

Ты смейся, смейся! Сколько нам ещё?

Несёт котенка нищий под плащом,

Бог весть, зачем: спасет или утопит?

А всё-таки, а всё-таки всегда

Есть белый свет и черная вода,

И мяч плывет: накапливает опыт.

Форма воды

Много лет меня занимает

Противоречие,

Выведенное из эмпирических наблюдений.

Чем больше рукопись -

Тем больше в ней воды,

Но

Чем толще рукопись -

Тем ярче она горит.

Значит ли это, что вода,

Облеченная в форму слова,

Под воздействием общественности

И высоких температур

Обращается в нефть:

Черную, вязкую,

Стоимостью в полсотни долларов

За собрание сочинений?

Определенно,

Алхимикам прошлого стоило поискать Философский камень

В своих чернильницах.

Пора блистать!

Пора блистать! – как глянцевый журнал

На стеллаже среди себе подобных.

Улыбки белозубо-злой оскал,

Изгиб бровей, прищур и взгляд холодный...

Вчера твой мир ломал тебя и гнул,

Сегодня он тебя отфотошопил.

Не принимают в дантовом аду,

И ты застрял в большой красивой жопе

(Без целлюлита, жира и тэ дэ).

Цени, битард! (...и без прыщей на коже).

По жизни если не вписался в тренд,

Сиди рисуй красивую обложку.

Обложка – чтоб казаться, а не быть;

Чтобы блисталось ярче, дольше, лучше!

Обложку можно даже полюбить

(И это, говорят, тяжелый случай).

Всегда есть выход, даже целых два –

Но не для тех, кто, сам себя сожравши,

Себе и прокурор, и адвокат,

И повар с головою, полной каши.

Вчера боялись пафоса и лжи,

Сегодня – правде лучше быть приглядной.

Кого-то ловят вечером во ржи…

А если не поймают – ну и ладно.

Армагеддон сегодня

Армагеддон сегодня нарисован,

Написан, спет, воспет тысячекратно.

Причесанный, прирученный, попсовый -

С больших экранов смотрит, из палаток

Глядит глазами монстров и героев

На проходящих мимо и обратно…

…и Смауг спит, придавленный горою,

Над тусклым, обесценившимся златом.

Ему б дыхнуть! Но каждый малый знает

Сейчас про то, как приручить дракона –

И Смауг спит. А чуткое сознанье

Его внимает сказкам; миллионам

Историй новых: кассовых, грошовых,

Смешных и грустных, ярких, беззаботных…

Однажды он проснется; хорошо бы

К тому же часу выспался и хоббит!

Дурак

Его прозвали дураком.

Он правда был дурак:

Все время делал он не то,

Не к месту и не так.

Он даже пил не по-людски!

Постов не соблюдал...

Ему б повеситься с тоски,

А лучше со стыда -

Но всякой сказке настает

Когда-нибудь конец.

Идет казнить царя народ,

В ответ летит свинец.

Сосед дубьем соседа бьет

За говор и прикид,

Строчит газетный пулемет,

И примкнуты штыки.

Теряет смысл вопрос «зачем»,

У нимф растут рога;

Кто поумней, да половчей –

Пускаются в бега...

Дурак, на лавочку присев,

Подумал: вашу ж мать!

А кто же будет сеять хлеб,

И грядки поливать?

Сажать цветы, рубить дрова,

Мести асфальт седой?

Пошла-поехала молва:

Совсем дурак «того».

Он партизанил втихаря,

Под сенью темноты.

Цвели цветы до ноября,

Красивые цветы.

В расходный список угодил –

Недели не прошло:

Дурак на то дурак и был.

И грустно, и смешно -

Его не выдали «кроты»,

Но в ночь нашел снаряд…

И только алые цветы

Цвели до ноября.

Забыли скоро дурака:

Война, ядрена вошь!

Тут надо власть прибрать к рукам -

А как ее возьмешь?

Но по зиме, расплавив снег

Пошел гулять пожар.

И кто-то видел, как в огне,

Презрев и дым, и жар,

Дурак спасал людей, собак,

Котов и всех подряд…

Всегда находится дурак:

Так сказки говорят.

Приходит он, когда беда,

Нелепо щурит глаз,

И нас на свой дурацкий лад

Спасает каждый раз.

От пули, стали и огня

От подлости и лжи.

Послушай, парень, ты меня,

И остальным скажи:

Я не храбрец, но и не трус,

Тем и живой пока -

Судить про бога не берусь,

Но верю в дурака.

Deus(x) ex machine

II

Молча сегодня Потапов стоит за сценой,

Выбрит, причесан и до ногтей серьезен.

Смотрит Потапов с мудростью Авиценны,

Не источает он никакой угрозы...

Вечер премьеры. Надо ли удивляться -

К стертым туфлям его не идёт улыбка;

В прошлом он был постановщиком декораций,

Ныне его положение очень зыбко -

Скоро под сокращение, без банкета:

Пьянство, дебоши, возраст предпенсионный.

III

Публика отлучается из буфета,

Публика собирается на балконах:

Третий звонок. Начало пятого акта,

Входит Отелло в спальню хозяйским шагом.

Ныне Потапов трезв, но в груди стаккато:

Мышца сердечная - тонкая, как бумага,

Та, что терпела долго, но не напрасно.

I

Ночью, во сне Потапов услышал Голос.

Голос стонал расстроенным контрабасом,

Резал по нервам быстрым скрипичным соло,

Грозно гремел барабаном... В поту с постели

Утром Потапов встал и нашарил тапки.

Главное он запомнил. Ему велели:

"Вечером этим будь за меня, Потапов!"

Стало легко, как в детстве, и чуть тревожно,

Мысли - тягуче-сладкие, как конфеты.

Правильный выбор - вовсе не значит "сложный":

Витя Потапов, скромный и неприметный,

Палочку-выручалочку взял из дома,

Спрятал под пиджаком и прошел за сцену.

IV

Яго смеется. Мечется Дездемона,

Просит пощады, кровь замирает в венах...

Бог-из-машины здесь и спешит на помощь.

Бьет монтировкой мавра. Финал, крещендо!

Только сегодня, зритель, но ты запомнишь -

Есть еще справедливость и хэппи-энды!

V

Бога выводят. Вскоре кладут в больницу.

Тянет суставы смирительная рубашка....

Терпит Потапов; он не привык молиться -

Но улыбается ласково и бесстрашно.

Товарищ сержант

Береженого бережет бог-товарищ сержант милиции.

Он не Шерлок, и не пытается. Курит, может быть, «Винстон лайт»,

И ему бы сейчас в плацкарт, в небыль между двумя столицами -

Чай хлебать да в окно глядеть, про земные забыв дела…

Ну а он тут с тобою вынужден: «Документы? Откуда будете?»

Что поделаешь – служба требует! Ходят всякие, а потом –

Терроризм, разбой и прочее; а распитие, как прелюдия.

Заплатили бы сверхурочные! После этого хоть потоп…

Ты стоишь и бубнишь заучено: мол, мосты развели, помилуйте!

Я бы вплавь, но дубак на улице, а летать не велит закон

Тяготения, и поэтому, вот иду-бреду через силу я…

Он стоит, через силу слушает, чуть ссутулившись от погон.

Двадцать лет – вроде срок не маленький, но вот так оглянись – и на тебе:

Два часа до рассвета маяться, на кармане опять голяк...

Метрономом качнулся маятник, жизнь ударила по касательной.

Дай, товарищ, на счастье «Винстона»! Или что тут сейчас смолят.

Сколько строили – не построили, наломали, зато, порядочно

Дров да стен кулаки да головы, лбы чугунные, гой еси!

А пришли к тому, с чего начали. Там забили, сям напортачили.

Бог оффлайн: ему до лампочки; брат-сержант, сохрани-спаси!

Мы с тобой одним миром мазаны, ныне, присно во веки вечные,

Мятой пачкой легкого «Винстона», ночью Питерской неспроста.

Я плевать хотел с Петропавловки на погоны твои полковничьи –

Мы по-братски с тобой покурим у запрокинутого моста.

Не положено, ну и что с того? Шло б все это к такой-то матери!

Порастет травой, позабудется, кто чего бы ни говорил.

Зажигалки щелчок – останется. Два окурка, рукопожатие,

Над Невой рассветное марево и погасшие фонари.

На Марксисткой

За круглосуточным на Марксистской

Торгуют с черного хода истиной:

Своим - за двести; чужим – за триста.

А нам с тобою - уже за тридцать.

За тридцать – много ли нынче купишь?

За тридцать – много: гораздо больше

Чем думал в двадцать, слагая кукиш

Из строк, прилипших листвой к подошвам.

Напиться можно дешевой водкой

За круглосуточным на Марксисткой,

Но привкус ясности и свободы

Остался в прошлом. Оброс цинизмом

Еще в далеком дветыщепятом.

А в настоящем по-настоящему

Болят наложенные заплаты

На том, что ищешь, но не обрящешь -

Как тот трамвай на Зеленой улице,

В который верил, как в Провидение,

И в нем уехал бы, не задумываясь

Ночью с субботы на понедельник.

Из «Перекрестка» на перекрестке

Таджик выходит, звеня пакетами…

Тут мало смысла. И скоро осень.

Но нам как будто плевать на это.

Уже не нужно. Уже не важно.

И с нас, пожалуй, уже довольно...

На небе звезды – как пепел в саже,

И даже пиво – безалкогольное

В том круглосуточном на Марксистской…

Рождество

В кофе плавают еловые иголки.

На площадке, у глазка - усталый Голем:

Порождение бессонницы и скуки,

Воплощение языческой науки.

Новый Год в мешке заплечном, как котенок -

Съел подарки и уснул, живой и теплый:

Он не знает старика в линялой шапке.

Входит Голем в дом ко мне походкой шаткой,

Просит водки, заедает мандарином.

А в глазах - тоска жреца и пилигрима,

А во рту не тетраграмма - папироса;

Весь какой-то он неправильный, раскосый,

Борода его приклеена на пластырь.

Вновь родился где-то в мире Добрый Пастырь:

Просит грудь, сопит во сне, гулит и плачет.

А у нас тут распечатана заначка;

Тихий вечер без досужих кривотолков.

Распускается в ведре красотка-елка,

И звезда на ней мигает хулигански

Вифлеемская с оттенком гефсиманским.

Тишина висит табачными клубами;

Губ моих слегка касается губами.

Зарождается в ответном поцелуе

Вдох как выдох, mezzo forte, аллилуйя!

Смотрит Голем на меня поверх стакана,

Улыбается расслаблено и пьяно,

И в глазах его, как искры Абсолюта -

Отражаются далёкие салюты.

Пианист

Я играю на рояле в кустах.

Шпарю Лунную Сонату с листа.

Отцветает вдоль дорог Иван-чай,

Оседает Солнце в озеро Чад -

Это, друг мой Постум, все неспроста,

Но горчат слова чужие в устах,

А своих не нахожу, хоть убей.

И поэтому играю тебе -

Я сегодня самозваный тапер:

Пронизая среднерусский простор,

Звуки мчатся через время, вперед;

Маслом вниз летит к земле бутерброд...

Тварь дрожащая, обманщик и вор:

За душой моей не спрятать топор,

За спиной моей не спрятать рояль;

Кто сказал тебе, то что я - это я?

Компиляция из тысяч других -

Я родился безусловно-нагим,

Но отмечен каждый крик мой и вдох

В длинном перечне сюжетных ходов.

Избегать чертей, цариц, берегинь,

Открывать чужие двери с ноги,

Повторять и повторять, без конца...

Смерть придет. Но не покажет лица.

Спросит: "Что же ты искал, для чего

По заброшенному НИИЧАВО

Рыскал, словно неприкаянный дубль?

Разменял где неразменный свой рубль?

То угли разворошишь кочергой,

То возьмешь мелок и белой чертой

Жизнь разделишь пополам, а на бис

Смысл в ней выведешь как игрек от икс.

Для таких Бог и придумал рояль!

Чтобы он в кустах красиво стоял,

И сводил шеренги формул на нет,

Блеском лаковым ломая сюжет..."

Я молчу, давлю на клавиши; я -

Здравый смысл на стопку нот променял.

Ничего иного я не хочу,

Только времени. И выпить, чуть-чуть.

Льет Бетховен на траву лунный свет.

Звуки тянутся хвостами комет.

Смерть уходит, опустив капюшон.

Шелестит страницей ночь: «Danke schon»,

Наполняет отпечатки штиблет,

Рвет на звезды лотерейный билет.

Друг мой, тише... Ты представь, как звучит,

Эта музыка в кромешной ночи!

Я, по правде, ничего не искал.

Тигр застыл в тенях за миг до броска.

На нескошенной траве дремлет лев...

Отцветает Иван-чай. Зреет хлеб.

Голуби

Синицу выпусти из рук

И в журавля не плюй по ветру:

Его влечет далекий юг

И синь небесных километров,

А твой запущенный чердак

Охотно голуби обхезят.

От всей души, не за пятак.

Они по-своему полезны –

Помоек верные друзья,

Едва летающие крысы:

Ты понимаешь – так нельзя,

Ты ищешь силы, средства, смысл…

Но по утру под их галдеж

Осознаешь тщету попыток:

Пуста сума, затуплен нож,

От птиц опять сплошной убыток.

В одном заслуга голубей:

Неприхотливое их племя

Нагадит с радостью тебе

Еще прижизненно на темя.

Пускай с Великими в ряду

Обтечь как будто не зазорно –

Но борщевик вовсю в саду,

Упала будка на Азора.

Тоска и стыд тебя терзают,

Стоишь один, дурным эскизом…

А голубь с добрыми глазами

С насеста смотрит с укоризной.

Тетрадка

Петька нашел за печкою тетрадку по географии

Контуры континентов. Двойки - карандашом…

Ясно, что география - дело совсем не графское,

Но и, увы, не Петькино; мал для нее еще.

Мир, как и Петька, маленький: сложен в тетрадку тощую,

Скреплен по сгибу степлером - тем до сих пор и жив.

Петька его раскрасил бы яблоневыми рощами,

Но не нашел фломастеров: ножницы да ножи,

Спички - в штормовке папиной, вместе с буржуйским «Ротмансом»…

Петька на печке греется, тлеет искра внутри.

В акте миросожжения есть элемент перформанса.

Петька однажды вырастет. Может быть, повторит.

Из писем Глизеанского коменданта

Столетник на окне, грошовый чай –

Метафора казенного уюта…

Пишу тебе… Но ты не отвечай.

Твой день земной расписан по минутам,

А тут инопланетная тоска

И скука заедает – хоть стреляйся.

По небу проплывают облака,

Прекрасные, как яблони на Марсе –

Но с них идут кислотные дожди,

И губят крыши, технику, посевы,

А местные сатрапы и вожди

Знать не хотят о недороде хлеба:

Они по части зрелищ мастаки,

А в остальном… Да что я объясняю!

Бывает, здравомыслия ростки

Со временем слабеют, загнивают;

Бывает – обращаются в сорняк.

Наверное, им вреден местный климат.

Все кажется: там глупость, сям пустяк,

А сраму победители не имут…

И вот опять великая игра

Бесславно завершается в дебюте.

Кротовая иль кроличья нора –

Нам равно далеко копать до сути.

Который раз уже мы строим рай -

И терпим раз за разом неудачу.

Судьбу свою мы можем выбирать,

Но так ли много этот выбор значит?

На местном небе целых две луны:

Романтика! И можно выть на обе.

Смотреть на все слегка со стороны,

Ловить себя на самом честном слове –

И врать взахлеб про чай и облака.

Фантастам так положено от века.

Смысл во вселенной сложно отыскать,

Но можно в человеке – человека.

Чтоб посадить в уютный кабинет

Писать письмо, поглядывать на бластер...

И рассуждать о том, что рая нет,

Но стройка раз за разом – не напрасна.

-------------

*Глизе 667 C c — экзопланета в обитаемой зоне, вторая экзопланета у звезды Gliese 667 C в тройной системе Gliese 667. Планета удалена от Земли на ~ 22,7 световых лет.

Сеятель

Береза, ель, осина, мачты сосен -

Повсюду лес: мы все из леса вышли.

Он тянет руки-лапы выше крыши,

Хватает небо, мнет, кидает оземь,

Под ноги грибнику на скользкой тропке,

Который через лес бредет устало,

Как собиратель и неандерталец,

Что безобиден и нерасторопен.

Ах, если бы!..

Росли б в лесу грибы...

Сквозь пальцы и дырявые карманы

Он в мягкий мох и листья белоуса

Роняет гвозди, гайки, всякий мусор.

Не видя неба, леса и нирваны,

Проходит мимо... А за ним неслышно

Железо рвет податливую почву,

И провода - лианами из почек -

Сплетают сеть вокруг электровышек.

Он - Сеятель, не знающий родства,

Взрастивший сам себя творец прогресса.

Но - всё есть лес; и просека средь леса -

Всё тот же лес. Опор чернеет сталь -

И рвётся ввысь, по-ёлочьи скрипя

Железной геометрией скелета.

Береза, ель, осина, вышки ЛЭПа,

Пенёк гнилой - с семейкою опят.

Бери, грибник, свой ножик перочинный,

Кромсай и режь! Шкворчи, сковорода!

Ничто не умирает навсегда,

Ничто не происходит без причины,

В лесу от края мира и до края.

Ах, если бы кабы,

Цвели столбы -

Я бы мольберт забыла за сараем:

Пусть расцветет небесно-голубым.

Ни слова больше

Ни слова больше о слоне и белой обезьяне!

Ведь смысла нет: сплошной изъян, расколотый фарфор.

В посудной лавке продавец с утра до ночи пьяный:

Наглец, подлец и удалец, известный фанфарон -

Промозглой ночью в мартобре расскажет небылицу,

Как он ходил за семь морей и в джунглях воевал,

Нашел слона, убил слона, а бивень - вон, пылится.

Храпит макака-альбинос, дурная голова.

Ни слова больше! А не то разбудишь, будет худо.

Тогда история пойдет совсем другой тропой:

Жил-был обычный человек и продавал посуду,

Любил жену, курил табак. Не гад, не мизантроп.

Но не приметил он слона: пришла беда-паскуда,

По камню лавку разнесла, и жизнь с ней заодно.

Он крепко верил, не роптал, но - не случилось чуда:

Из обезьяньих цепких лап не вырвалось оно.

Дремало чудо, и слюну пускало на подушку.

Во сне побил чумазый слон на d1 ферзя,

Но слон чужой забрал f7. Король ушел послушно -

И конь поставил мат с d5 за белых обезьян.

Легаль был сильный шахматист, и знал не понаслышке:

Чем меньше слов, тем круче твист, победный крепче дух:

Иначе влезет в стройный план дурацкая мартышка,

И приведет с собой слона. А, может, даже двух.

...Ни слова больше. Тут финал. А, может, два финала:

Для обезьяны и слона контактный зоопарк,

И сувенирка, и донжон... Лиха беда начало!

Здесь будет город заложен. А в городе - ломбард,

В котором пьяный продавец среди посуды битой

Расскажет, как он тридцать лет по миру колесил.

И обезьяна на плече глаза сощурит хитро,

И слон довольно затрубит из всех слоновьих сил.

Колобок

Яичницу приняв, как божий дар,

Закусывая кофе круассаном,

Ты понимаешь: редкая страда

Кончается пирушкой и осанной.

И так охота в этот ранний час

Сполна побыть желудочным и жвачным!

Ты не приемлешь мысль о неудаче –

Как жертва не приемлет палача.

Пусть день настал: за ним придет другой.

Все суета сует, ненужный кипеш.

Пока скотину гонят на убой,

Ты кофе пьешь и сахар в кофе сыплешь.

Пока другие строят корабли

И поднимают в небо самолеты –

Ты слушаешь приятные частоты,

И Колобка раскатываешь в блин,

Чтоб слух и душу песней не тревожил;

Чтобы столовый не тупился ножик,

Увязнув в хлебной мякоти былин.

На том бы и закончить, но, увы –

Не так-то просто вырваться из круга.

Вот человек: к хорошему привык,

Сегодня он растерян и напуган.

От сладкого давно уже мутит,

И кофе не прописано в диете,

И ни один профессор не ответит,

Что ждет по завершении пути.

А это скоро, скоро, слишком скоро!

Так хочется развеять жуткий морок -

Возможностей, вот только, не ахти.

От страха и от смерти нет таблетки:

И Колобок бежит от бабки с дедкой,

Но жизнь прожить – не поле перейти,

Полистывая томик Пастернака,

И выводя из умственного шлака

Удобный для себя императив,

Выискивая веские причины

В достаточном для выводов числе.

Гарсон, гарсон! Подайте капучино,

И круассан миндальный, s'il vous plaît.

В кофейном автомате на вокзале...

В кофейном автомате на вокзале

Горячий шоколад и чай с лимоном.

Тут поезда с уставшими глазами -

Фасеточно-диодными глазами -

Увозят пассажиров прочь от дома,

К какому-то другому тожедому,

Где всё как будто кажется знакомым;

Где будто бы взаправду всё знакомо -

Как если б мир вздохнул, вдохнул и замер,

Стакан бумажный свой забрать готовясь.

Как дважды сесть в один и тот же поезд?

Купить билет - и дело будет в шляпе.

Конечно же, всё дело в старой шляпе,

Оставшейся на вешалке в прихожей

Висеть ненужной впредь змеиной кожей,

Звучать напоминанием о песне,

Пропетой в привокзальном переходе.

И вроде бы всё вовсе и не вроде:

Не слава богу всё и бог бы с этим.

Слова лежат, как камни в огороде,

Как в чьей-то шляпе - мелкие монеты:

Отсчитаны кофейным автоматом.

Разлёгся на перроне пёс лохматый:

То кость грызёт, то лает невпопад

На поезда в бессмысленном азарте,

А я смотрю, зажав гитарный лад,

На Время, прикорнувшее в плацкарте,

И допиваю сладкий шоколад.

Сентябрь

Дождь смывает в коллектор остатки лета.

Хорошо: не нам собираться в школу.

На дороге - "зеброй" полоски света:

Солнце дремлет, очи потупив долу.

До зимы неблизко за снегом топать,

Пробираясь между подмокших срубов.

А на небе - вата, на небе - копоть:

Далеко внизу - только трубы, трубы...

Не зарыться носом в еловый запах,

Ожидая чуда в ночном трамвае:

Из берлоги утром с медвежьим храпом

Выползает поезд и открывает

Нараспашку двери: садись, бродяга!

Опадают листья, сгорают листья.

За окном пролески, поля, овраги.

Человек сутулый с улыбкой лисьей

Котелок цепляет к треноге ловко:

Закипает зелье, шипит гнилушка...

И когда ты спрыгнешь до остановки -

От щедрот плеснет в жестяную кружку:

Пей до дна, бродяга, не думай лишку!

Будет утро долгим, хмельным и хмурым.

Так бывает только в хороших книжках.

Напиши ее - и пойдем, покурим...

Фазан

Выдали справку, а в ней - печать,

(В скобках месяц и год):

"Должен охотник уметь молчать,

Или фазан умрет".

Должен платить на ружье налог,

Драться и выпивать,

Но выбирать из семи дорог

Ту, что ведёт в кровать.

Должен охотник платить за все -

Но не сполна, а так.

Крутится чёртовым колесом

Плоская, как пятак,

Тесная, маленькая Земля:

Решка, орёл, ребро...

В трюме межзвездного корабля

Кто обронил перо?

Справка в кармане, ружье - в чехле,

Солнца неяркий свет.

Нет невозможного на Земле,

И в Поднебесье - нет.

Можно охотнику быть скупцом,

Можно платить за всех,

И на тарелку в конце словцо

Бросить фазаном вверх.

Звякнет планета, задребезжит:

"Ну же, останови!".

Сколько сегодня дают за жизнь

Времени для любви?

Йольский кот

Если выйти из дома в четыре утра

Первого декабря,

Можно увидеть на снегу

Следы маленьких лапок:

Йольский кот вылезает из подвала

Панельной многоэтажки

И отправляется в путешествие.

Мир больше не пахнет канализацией и лежалым вискасом.

Он пахнет снегом.

Он холоден, как снег.

Он коварен, как лёд под снегом.

Кот выпускает когти.

Кот идёт через город,

Через спящий разноцветный город -

Туда, где ещё больше снега;

Где снег смешался с пеплом на склонах Ородруина;

Где звёздной пылью на снегу

Записаны истинные имена

Богов и чудовищ.

Он идёт - но лапы вязнут в болотах

Владимирской области,

Где торф горит

Даже под снежным покрывалом;

Где живые не завидуют мертвым,

Но делят с ними кров и судьбу.

Промокший и замёрзший,

Кот выходит из мещеры

К небольшой деревне -

И остаётся навсегда

У бабки Настасьи,

Которая будет звать его Васькой,

Подкармливать сосисками,

Застелит для него кресло теплой шалью,

И только ясным зимним днём

Ахнет:

Отчего же это у тебя,

Внучек,

Такие большие зубы...

Свернувшись клубком,

Слушая, как трещат поленья в печке,

Кот будет думать:

Город без него проживет;

Горы без него проживут;

Но не Настасья.

В Сочельник он принесет ей из леса

Маленького кабанчика.

Темнота

Закрой глаза – и темнота придет.

Густая, вязкая, как старые чернила.

В ее объятьях сладок сон и горек счет

Шагов от колыбели до могилы…

Дерзай: пиши ещё! Неровен час –

И обернется каверзною шуткой

Привычная нам строгая матчасть.

Вспорхнет душа хромой газетной уткой,

Но по весне вернется наверстать -

И ужаснется мрачным переменам.

Был вместо сердца пламенный мотор,

А что теперь – табличка на заборе?

Про запахи больничных коридоров

И острый край бумажного листа

История, что выдавить должна

Слезу, деньгу и каплю свежей крови,

Чтоб палец опустить на договор,

Прижать…

Воистину неровен

Тот час, когда кончается создатель -

И начинается унылая пора

Очарования создательской утробы

На скромный, на приятный гонорар

Изменчивых читательских симпатий!

А ты пиши: пусть льются на страницы

Слова вином в хрустальные фужеры.

Пусть лев у ног Самсоновых ластится,

Далиле по ее воздастся вере.

Ни с чем уедут черти-фуражиры,

Зарубят спьяну бабку дровосеки,

Раскольников посватается к Маше

И ей подарит красную беретку,

Но скоро всем им станет не до жиру:

Из леса выйдет кто-то очень страшный,

Покажет, кто дурак, а кто зимует,

И почему так просто ерунду

Гнать слово зА слово, строчить за строчкой строчку,

Покуда рыбка плавает в пруду

И разорвать не в силах круг порочный –

А репка тоже, сволочь, ни в какую…

Пиши: пусть мир дробится в зеркалах,

Меняются детали и сюжеты:

Снегурочка угонит кадиллак

И Дед Мороз приедет к детям летом.

Не в этом суть; да, в общем-то, ни в чем.

Играть словами – не мешки ворочать,

Пока не сядет ворон на плечо,

И даже после: только покороче.

Любое сердце ведает износ.

Любой творец когда-нибудь фальшивит;

Не морщится, когда заместо чувства

Его искусство

Порождает спрос.

Любой творец стареет… Неохотно,

Но неизбежно и необратимо:

Искать волшебный ключик на работу

Шагает бедолага Буратино…

…но там его подстерегает Геральт.

Любой творец - мечтатель: что поделать!

Закрой глаза: пусть темнота придет,

Сомкнет свои чернильные объятья.

Никто из нас не знает наперед,

Какую форму сможешь ты придать ей,

И сможешь ли? Пока гудит народ,

Что Несмеяна снова заскучала,

Что ты уже не торт, не тот, не та –

Закрой глаза: пусть грянет темнота!

И ты вернешься вновь – опять – к началу.

Комар

Комар пищит на ноте фа-диез.

Сквозь город прорастает черный лес,

И человек спешит по скользкой тропке

К трухлявому пеньку на остановке,

Сует под мертвый корень три рубля.

Подходит бес, рогами шевеля,

Относит человека на работу -

Хлебать сыру-водицу из болота.Такая скука, суета сует!

Чем дышит человек - того здесь нет,

Но в рюкзаке лежит пакет с обедом,

И нипочём надуманные беды,

Болото не впадает в океан,

Инсайтом не кончается коан,

Но человек спины не разгибает,

Жует хлебец, водицей запивает.Комар с рожденья голоден и зол,

Уверен, что ему не повезло,

И вот, спеша отчаянно вдогонку,

Пищит комар рассерженно и звонко.

Кружит комар и вьется над виском,

Мерещится ему, что он - дракон.

Но весь итог немыслимой погони -

Досадливый хлопок одной ладони.

Cерый

Если обрюзг, головою поник,

Скисшее тесто -

Время приложит тебе борщевик

К мягкому месту:

Будешь катиться и песенки петь

Громко и звонко.

И на лесной неприметной тропе

Встретишь волчонка.

Все мы читали, что будет потом

Больно и горько:

Смерть сладкоустая с лисьим хвостом

Ждёт за пригорком...

Серому волку подставь под клыки

Хлебный свой мякиш.

Пусть подрастает, судьбе вопреки,

Ваньке товарищ.

Хулиганы

В баре собирались хулиганы

Пить за поражение Антанты;

Щурился лукаво команданте

С розовой застиранной банданы.

Если б кумачи не выцветали!

Если б хулиганы не старели...

Брезжил впереди конец недели.

Тесно было в крафтовом подвале:

Хулиганы вейпили у входа,

Гозе по рукам стекал томатный...

Вы нас извините, команданте:

Вот такая, стало быть, свобода.