Чтобы придумать чудо...

Июнь

Июнь ди-джей раскачает лето, пускает в массы новейший сингл,

Шампанским скрасит начало сета, ему в кофейне нальют айс ти

С открытым видом на панораму. Слезливость неба раскрасит джаз.

Напротив сядет седой Окампо с печалью Ашеров на глазах.

Он нервно курит за трубкой трубку, на фортепьяно играет жизнь.

Ты знаешь, сложно прожить июнем, пройти ступени с самой земли

И до макушек златого неба, не отступиться, и не упасть,

И не запутаться в складках шлейфа... Не перепутать... И не наврать...

С чужими — вежлив, с родными — ласков. Сыграть все ноты от «ре» до «соль»,

Сорвать, как шляпы, протерты маски... И слушать... слушать морской прибой...

И раствориться в пиратских песнях, мальчишьих песенках во дворе,

Стать верным ветром, надежным ветром под алой тканью на корабле.

Над колыбелью рисует счастье и пишет письма на Бейкер-стрит,

Чаи гоняет с старушкой Хадсон. И пляшет в клубах под новый бит.

Когда не видят — садится в кресло, с страниц сдувает песок и пыль.

Прибудет снова он с опозданием, теряясь где-то в закладках книг.

А впрочем почта всегда подводит: и вместо лета пришлет январь.

Июнь раскурит с Гаван сигару, в кофейне снова попросит чай.

В кармане куртки трезвонит вызов, он чертыхнется, возьмет меню:

Пора на новый весенний выезд.

«Успею, впрочем, я к сентябрю»...

Однажды время изменит планы и плюнет в старый привычный ритм.

И, если стал младшим братом мая, жизнь нарисует другой пунктир.

Я найду...

"Я найду".

Так пускают на ветер фразы.

Мной обещаны тысячи сотен слов.

Чародеям, поверьте, не много надо.

А безликий все так же идет за мной

Из столицы в Суец, а потом в Калькутту,

Из Нью-Йорка как старый приятель Фикс.

Я встречаю рассветы с мамзелью Скукой,

На корме корабля зажигал огни.

Я смеюсь, и от смеха дрожало Нечто,

От стыда забивалось в дверную щель.

Паруса и созвездья сливались в вечность.

Мою память давно оковала мель.

Чародеям, поверьте, не много надо:

Запах соли и добрый бодрящий джаз.

Мой безликий давно потерял сознанье:

Обещаний на пальцах не сосчитать.

Хоронил за собою воспоминанья,

Бесконечность скрывалась в числе побед.

Черно-белые клавиши фортепьяно

Перед мною маячат пятнадцать лет.

Память в клочья, в полоски, обрывки нити...

А внутри ненавистная пустота

Открывает одну за другою крыши...

Мне осталось лишь только считать до ста.

И пусть мне шестнадцать

Укутает город вечерним рассветом, сквозь время и страхи протянет ладонь.

И пусть мне шестнадцать, ведь речь не об этом! Здесь сумерки смоют рассудок и боль.

Распластаны крылья над спящим Арбатом, и звезды копейкой в карманах звенят.

На крышах намечены встречи и даты, укроют от ветра, вином угостят.

На крышах не то, что на улицах шумных, где средь миллиона блуждаешь один,

где люди отравлены едкою мутью, где умные фразы - обличие лжи,

где каждый боится не следовать схеме... Растерянный город прижмется к душе.

Но в слабость, конечно, никто не поверит, ведь каждый отважен, бесстрашен... В толпе.

На крыше мгновение кажется чудом, обычные стекла дороже карат.

И небо протянет нам руки как будто, касаются сердца - ладони дрожат.

И шепчут молитвы прозрачные реки, окутаны в саван гранитных камней,

и вновь миражи зашивают прорехи меж тихих дворов и осенних аллей.

Силки расставляю для веры, фантазий. Мне хочется верить и знать, что Ты есть.

Испуганный город впускаю в сознанье и с перьев смываю обиды и нефть.

Ты можешь считать - я наивный мечтатель, напрасно ловлю на закате звезду.

И пусть мне шестнадцать, всего лишь шестнадцать... Летим же скорее, ведь крыши нас ждут...

Другу

Совершенство, иначе и быть не может.

Нами пройдены футы былых дорог.

Ветер крылья в дырявых карманах сложит.

Память лижет подошвы сырых сапог.

Небо хмуро? Наверно, продуло в карты

Или в шашки. Я это не знаю сам.

Под ногами - карнизы златого марта,

За спиною - расплывчатый Амстердам.

Ты мечтала о тайнах, пещерах, башнях,

О драконах, принцессах в седой дали.

Я кормил прикроватных чудовищ "страшных",

Что сошли с небывалых холстов Дали.

Ты боролась со злом, я сражался с правдой

И высмеивал тени в пустых углах.

Ты водила в театры, шептала: "Надо", -

И Центавра держала в своих руках.

Я не спорил, хотя и имелся повод,

В капюшоне комочком свернулся дождь.

Я найду совершенный хрустальный город,

Близоруким трамваем приеду...

Ложь.

Ты ведь знаешь...

Ты ведь знаешь, любить, молчать слишком больно, мой глупый мальчик.

Этот город не хочет ждать, он не терпит ни слез, ни плача,

он стреляет по нам с тобой не стрелой, а свинцовой пулей.

Я рисую на пальцах боль, чтоб она не пропала втуне,

расплескавшись слезой дождя между ребер, в костях и сердце.

Не-твоя теперь, не-твоя... От себя мне никак не деться.

Мой неряшливый Купидон перепутал людей и дату,

знаешь, трудно представить сном то, что было когда-то правдой,

знаешь трудно забыть глаза, что клялись "полюблю до гроба".

Посмотри, я теперь мертва, ну а ты... Ты обрел свободу.

Обними в предпоследний раз, мой (не-мой?) невиновный мальчик.

Выстрел.

Город стреляет в нас.

Отчего ты сидишь и плачешь?

Небо — это ты?

Искололи руки звезды, красный плащик на плечах.

Небо-море прячет осень, небо-море прячет страх:

Кто-то портил фотопленку, перепутал нить судьбы.

Может, ты всего лишь морок? Может, город — это ты?

Россыпь жемчугов по пальцам убивает волшебство.

Вырастает славный мальчик — не меняется лицо,

Ты давно не веришь в чудо, ты давно не веришь в сны.

Треч смеется в переулке, как смеялся раньше ты.

Ты не видел дальше лампы, не кормил с руки китов.

Говорил: «Оно мне надо?» Ты боялся криков слов,

Что метались в подсознаньи, что твердили день за днем:

«Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем!»

Красный плащик съехал набок, выпивали звезды боль,

ты не чувствуешь облавы, что твоя готовит роль.

Говоришь, тебе не страшно, но проиграно пари.

Может, всё пойдет иначе? Может, нет твоей вины,

что дельфины задыхались в недостатке миражей.

Сумасшедшим был? Казалось. Сумасшедшим стал теперь.

Ты не ищешь оправданий, ты давно не веришь в сны.

Может, ты — всего лишь тайна? Может, небо — это ты?

Под ногами...

Под ногами — черепицы,

под ногами — старый город,

Платье рвется алой нитью,

сердце бешено колотит.

Красный с серым не смешались,

не растаял лед под кожей,

Я мечтала, сказки врали,

что жестокой быть негоже.

Горстью пепла рассыпались

по чернилам буквы чуда.

Может, мы всего лишь память,

может, снимся мы кому-то,

Кто уснул за чашкой чая,

кто разгадывал кроссворды,

Кто стучался в двери Рая?...

Мысли путают аккорды.

Лепестками рвется сердце,

и от шелка пальцы ноют.

Мне нельзя, наверно, верить:

вера нынче много стоит.

Лоскутами рвется небо,

рвется изменить сюжеты,

Чтоб в войну играли дети.

Из картона — лук и стрелы.

Мы — фигуры чьих-то партий,

пешки незвучавших ритмов.

Черный смешивался с красным,

мы — шестерки адских лимбов.

В небе — лепестки азалий,

под ногами — капли вин, и

В сне смешались серый с алым,

И рвались не души — льдины.

Моя память

Моя память — оборванный провод электростанции,

Мои нервы — спирали вольфрама под напряжением.

Под ногами разбросаны черные цоколь-панцири,

Мне напомнить, о чем я мечтала и что не сделала.

Словно буквы на пальцах чернеют антенны-линии,

Вышивают цитаты привычным французским крестиком,

Плавники распускают нескладные Наутилусы,

Одуванчики варятся в хрониках не-по-Брэдбери.

Я, стараясь забыть, по ночам обрезаю кабели:

Часто думать — ничуть не полезней, чем думать изредка.

Только что-то порою скребется: «Взгляни. А мало ли»,

Только кто-то порою мне шепчет, что хватит выдумки.

Я, наверно, другая, не с Марса и не с Юпитера,

Иногда даже кажется, будто всё-всё я вспомнила.

Мое поле беспамятства бритвой разрежет нити, и

Мою память раскрасит в нечеткое бело-черное.

Я забыла о чувствах. Мне помнить о них — несвойственно,

И зачем говорить о том, были они иль не были.

Под прозрачными стеклами бьется моя симфония,

В унисон силикатные колбы качались с нервами.

У меня прорастают под кожей чужие хроники,

А на пальцах рисуют узоры электростанции.

Пестрый сон превращается в тусклое монохромие.

Я — всего лишь сгоревшая нитка в обычной лампочке.

Актер

"Жизнь на сцене сопряжена с действительными нервными затратами, с учащенным, порой до мятущегося, пульсом, с болями в затылке от принудительного принуждения и даже оголенным ощущением стенок собственного желудка".

Иннокентий Смоктуновский.

Твое верю-не-верю давно не играет роли,

Ты кормил монологами сцену, и зал устал.

Трагифарс, а не жизнь, под названьем: "Душа и горе",

Или пьеса ошибок, (сам знаешь, какой финал).

Закулисные акты стучали по перепонкам,

Отзывались в артериях, в пальцах метался пульс.

И отсутствие страха - отнюдь не антоним "больно",

И присутствие силы - еще не синоним "бьюсь".

Не хотел быть героем, стать первым среди безликих,

Чтобы день повторялся, как в новеньких сюр-кино.

Ты старался жить так, как простые герои книжек.

Но никто не спросил. Да тебе, впрочем, все равно.

Если мир - это сцена, то жизнь - лишь пустая драма,

Черно-белая лента, где в титрах - один актер.

Эта роль переломит тебя, как других ломала,

Здесь сценарий - не тексты, сценарий - здесь режиссер.

Ты стоишь под кулисами, маленький, исхудалый,

Ты беспомощно веришь, что ласковый, добрый Бог

Все же есть, что Он помнит, что руку тебе протянет.

Ты отчаянно жаждешь того, чтобы Он помог.

Ты касался пустого стекла огрубевшей кожей,

Ты смотрел в отраженье, не в силах узнать себя.

Ты оттачивал взгляд и движенья, твердил, что сможешь.

Ты давно позабыл то, что видишь внутри - меня.

Я - твое альтер эго, палач и, быть может, совесть,

Я - бесплотная тень, бессловесный твой визави,

Я - твое закулисье за занавесом историй,

Многоточие крика и плач на черте души.

Твоя сцена - твой путь очищения, твой катарсис,

Вместо нервов натянуты роли тугой струной.

И присутствие смеха - отнюдь не синоним фарса,

И отсутствие пауз - еще не антоним "Стой".

Девочка

Заплетай в свои волосы, девочка, ртуть дождя,

Расчерти это небо на клеточки "быть-не-быть",

Разожги это утро пером золотым вождя,

Научи меня, девочка, как мне тебя любить.

По ладоням моим пропусти переменный ток,

Через сердце по космосу, в вены сквозь стылый Марс.

Я волчонок без стаи, непонят и одинок,

Я гоняюсь за тенью, не зная, что тень – я сам.

Научи меня, девочка, как мне тебя не знать,

Как не слышать твой голос, не видеть прозрачных рук?

Ты летала, но вовсе не так, как могла летать

В посеребряном инее звезд и планет в дыму,

В позолоченных спицах, по кольцам твоих богов,

В опьяненных садах этим сладким вином "Олимп".

А по ободу крутится в месяце ветхий год,

В дозоветных чистилищах, в едком небесном "лимб".

Научи меня, девочка, как мне тебя забыть,

Жемчуга в волосах, пальцы в легком тумане лет.

А пока что рисуй в летнем утре надежду жить,

А пока раскури трубкой мира златой рассвет.

Серый

Серый, послушай, давай мы напишем новую сказку про нас, про двоих.

В тыквенный Хэлли поехали крыши вдоль по беззвездным ладоням твоим,

вдоль по созвездиям дымчатой шкуры, кольцам Сатурна, по шпалам и снам.

Осень стреляет по дырчатым Лунам, и попадает все время по нам.

Красные шапочки на антресолях, красные варежки на чердаках, Хэлли засыплет царапины солью, Хэлли просыпет на скатерть песка, кажется, нет ни чудес, ни историй, бред для больного и песни без слов.

Серый, послушай, под кафелем море что-то бормочет про звездных волков,

что-то бормочет про розы для рая, запах кленовый и сумрачный лес.

Море, наверное, что-то да знает: явки, пароли, условности мест. Море по стенам залезло под вены, звезды считая, замрет на руках.

Осень играет в Уильяма Телля, целясь из ружей по сказкам о снах.

Серый, послушай, давай, как и раньше, два безбилетных поедем на юг?

Лесу опять ничего мы не скажем, просто уедем на старенький круг,

ржавые кольца привяжем к сиденьям полупустынных вагонов метро.

Хэлли посадим в рюкзак на колени, пусть себе смотрит в глухое окно.

Красные шапочки смотрят из стекол, красные варежки спят под пальто.

Хэлли в ладонях припрятал бинокль: песни считает, сбиваясь на "сто".

Серый, послушай, о нас не напишут: осень стреляет по сказкам в упор.

В этот октябрь поехали крыши.

В этот октябрь все песни – в костер.

Осень медного разлива...

Осень медного разлива с купоросовым бемолем

превратила листья в крылья, одурманенные морем,

одурманенные хмелем, в опьяненьи паутинной.

Эта осень слаще эля, эта осень пахнет винным

одуванчиковым Реем, каплей меда медоваров.

На коленях тает время, на ладонях спят гитары.

Эта осень вся в миноре, в черно-белой нотной гамме.

Сны смешались с едкой солью, дым колотит по карманам.

Только нет ни слов, ни денег, ни билетов на премьеру.

Ветер в драных сандалетах держит в пальцах сигарету.

Осень местного разлива в полустертых старых джинсах

вновь сидит за старой Нивой, снова ищет вечных принцев,

из колонок – Цой и Нау, пара песенок из новых.

Осень ищет птичью стаю на карнизах и балконах.

Ветер бродит по проспектам, неприкаянный и старый.

Крылья брошены на землю.

На дворах – опять октябрь.

Мы с тобой давно не дети

Расскажи мне эту сказку, расчерти на ноты листья,

превращая капли в кляксу, превращая в ветер мысли,

разукрась карандашами осень в винный и янтарный,

обними меня словами, обними как утром давним.

Мы с тобою стали старше, мы с тобой теперь не дети.

Посиди со мной, как раньше, расскажи о пыльном лете.

Колесом велосипеда прокатилось в небе солнце,

на моих ладонях время вытирает пальцем слезы,

на коленях синей ручкой нарисую "love" и сердце.

Отчего-то мне так грустно, и в душе зачем-то тесно.

Посиди со мной, мой мальчик, за плечами дует осень.

Взгляд Амура – хмур и мрачен, он стал очень осторожен:

стрел осталось слишком мало, нам не хватит, может, к счастью.

Знаешь, я давно устала. Осень держит за запястье,

не дает вздохнуть и думать, все слова опять исчезли.

Нервы рвутся точно струны, незажившие порезы,

неисчезнувшие шрамы... Расскажи о старом лете,

запах меда, запах яблок, запах вечности и смерти...

Но нам рано торопиться, убежать всегда успеем.

Осень пахнет вишней, сливой, пахнет пряником и кремом.

Посиди со мной, как прежде, обними янтарным дымом.

Мы с тобой давно не дети.

А Амур стреляет в спину.

От добра добра не ищут

От добра добра не ищут, и от зла не ищут тоже,

сказки врут из книжки в книжку и взрастают ложь за ложью.

Принц с конем – уже не в моде, с мерседесом – чуть правдивей,

вместо царства – целый остров, ну такой же, как Мальдивы.

Расскажи мне, мой хороший, как октябрь душит песни,

как румянцем палит кожу, отчего пылает сердце.

Расскажи, как врут страницы, испещренные дождями.

Мне однажды снилось... снится, что и нас с тобой не станет,

как не станет арлекинов, королев, червей и трефов.

Эта осень душит сильных, не щадя ни сил, ни нервов.

Успокой меня, мой мальчик, расскажи, что сказки – глупость,

что и верить в них не надо – невеликая премудрость.

Сказки выдуманы ночью глупым мэтром сновидений.

Слишком много многоточий, слишком мало данных верных.

Этот месяц едет с крыши по ладоням небоскребов,

по душе скребется. Тише. Будет плохо, коль догонят.

Этот месяц едет с сказок, ложь засунув в чемоданы.

Если спросят – мы не скажем, правда, милый? Осень рьяно

Душит вновь припевы песен, про Дубаи и Багамы.

Пусть приснится, я не верю, если ты со мною рядом.

Скалит зубы...

Скалит зубы злая осень, держит нас с тобой на мушке,

удержаться слишком сложно, коль рука дрожит на спуске.

Дымом в голову и сердце, и контрольный – в рюмку с хмелем.

Мы с тобой как две мишени, припорошенные летом.

На ладонях – след от шрама, на руках – колеса года,

напои пьянящим ядом, под названием "любовный",

успокой глухим дыханьем, обними меня покрепче.

Если живы – значит надо, быть живым – наверно, легче,

я не знаю.

Это небо пахнет тыквами и Сеной,

черным кофе, черно-белым, и рассыпчатым печеньем.

Расскажи, что мы сильнее этой осени и ночи,

что вдвоем мы все успеем. Этот вечер пахнет точно

ежевичное варенье, капля меда, капля лета.

Если мы с тобой успеем, мы с тобою станем ветром.

Уходящее детство

Ты куда уходишь, мальчик, неужели бросишь детство,

променяешь сны на мачты? Но от осени не деться:

паруса поистрепались и давно просели ванты,

мегаполисный корабль лижет дымчатые раны,

жмутся в угол небоскребы. Осень просит папиросы.

Отчего тебе так больно? Что опять сбежал без спросу?

Что сбежал ходить по крышам и летать, раскинув руки?

Ты умел ходить неслышно по гитарам шестиструнным,

но от осени не скрыться – у нее повсюду уши,

по утрам невзрачной птицей забирает смех и души.

Ты куда бежишь, хороший? В рюкзаке – планшет и ручки.

На руках рисуешь осень темно-белой звездной тушью,

на локтях напишешь "amor".

Дым расходится колечком

по Садовой и Самайну, превращаясь снова в детство.

Не спеши, мой добрый мальчик, не поймет и не отпустит

эта осень. Слышишь, плачет, разливаясь в стеклах грустью?

Сердце тычется меж ребер, сердцу в теле слишком тесно.

По следам и перекресткам, по дождям уходит детство.

Стать чужими очень просто...

Стать чужими очень просто, зачеркнуть, что было раньше,

исчеркать страницы ночью. И сломать, что было наше.

Только, знаешь, не исправим, что разбито – не заклеишь.

А слова "начнем сначала" не помогут, милый. Веришь?

Мне порою снится осень, терпкий запах листопада,

сладко-крепкий черный кофе... Мы с тобой сидели рядом,

осень штопала созвездья, вышивала дождь на стеклах.

В уголке сопело детство, кулаком стирая слезы.

На кофейной чашке – память, за окном – туман и серость.

Если ты всего лишь сказка, я смогу в тебя поверить.

Твое сердце под слоем ритма...

Твое сердце под слоем ритма, под ладонями синей туши.

Не пугайся меня, мой милый, не пугайся, внимай и слушай.

Звон строфы так привычно сладок, бой стихов проникает в мысли.

Мне не нужно мешать их с ядом, все равно мы уже погибли

в этой церкви с чернильной мессой, в этой службе строфы и тризны.

Сказки – слишком пустое место, чтобы в них поселился призрак.

В полумраке тиши и плача, у стены иудейской скорби,

все могло быть совсем иначе. Только время смешалось с болью,

только стрелки скрестились с пылью, обжигая тебя дыханьем.

Если б не были черны крылья, я укрыла б тебя от тайны.

Но ты тоже, как я, калека, не умеешь бороться с ложью,

прикрываешь от музы веки. Но уйти все равно не сможешь.

Да и мне не исчезнуть тоже под ладонями черных чаек.

Приходи ко мне, мой хороший. Я по чувствам твоим скучаю.

Хэлли

Осень все слова запомнит, каждый шаг и каждый выстрел,

пусть сейчас с испугом смотрит – скоро вновь вернутся лисы,

заметут следы хвостами, станут спинами друг к другу.

Осень нам все-все прощает, ну а лисы не допустят,

чтобы пряталась под Хэлли, отражалась в горьком меде.

Мы однажды вспомним лето, предысторию мелодий,

перепевы птичьих трелей, перезвоны листопада.

Осень греет звонким смехом, рядом с ней сопят лисята,

укрывают небо крылья – позолоченные листья.

У нее в берете – дымка, у нее в ладонях – кисти

рисовать закатный вечер, полуогненные шубы.

А под Хэлли пляшет ветер, тыквы снова скалят зубы.

Ты бы мог быть...

Ты бы мог стать мне счастьем, но стал мне моей бедою,

Шепот слов обжигал и травил, словно ядом, душу,

Почему, мой хороший, жесток, нелюдим со мною?

Почему ты молчишь? Почему не желаешь слушать

Мои вещие сказки, стыдливую скромность песен?

Посмотри, у меня на ладонях заснули птицы,

Посмотри, у меня на коленях свернулся ветер,

Я дрожащей рукой вышиваю октябрь на спицах.

У меня на руках разрастается томный город,

У меня по аортам разлились стекло и лужи.

Почему ты молчишь? Неужели дала я повод,

Или наш молчаливый октябрь тебе не нужен?

Мои листья каштана давно превратились в пепел,

В зеркалах отражаюсь не я – неживая осень.

Видно, что-то исчезло из сердца с успошим летом,

Видно, я растерялась в бесчетной петле вопросов,

Видно, что-то сломалось во мне вместе с криком чаек,

И на душу упала тоска, называясь болью.

Ты бы мог быть мне жизнью, но стал мне моей печалью,

Ты бы мог быть мне вечностью, стал мне моей бедою.

Приходи ко мне

Приходи ко мне, мой любимый, приходи в наш последний вечер.

Ты с собою возьми текилы и купи восковые свечи.

Расскажи мне, как там наш город, и разводят мосты, как прежде?

Ты один мне остался дорог, ты на память остался прежним.

Зеркала облачила в ткани, чтоб не видеть иссохших пальцев,

исхудавших в бессонном мраке. Я давно не люблю смеяться,

ненавижу гулять по крышам и ночами смотреть на звезды.

Я люблю тебя, милый, слышишь? Правда все уже слишком поздно.

Приходи попрощаться ночью, сжечь в октябрьских листьях – мысли.

Только ты не пугайся очень, если дома увидишь призрак.

Волчья осень

Распинай, проклинай, отвергни. Разруби все стихи крестами.

Уничтожь всех живых и верных, утолив тишину печали.

Выжигай эту волчью осень, поверни колесо Самайна.

И тебя никогда не спросят про зарытые в туши тайны,

и тебе никогда не скажут о чернилах, пролитых в слове.

Задуши эту злую тяжесть, утопи на ладонях моря.

Быть поэтом – измерить ритмом миллионы людских страданий,

стать поэтом – прослыть всесильным, но страдающим сотней маний,

обрывающим крылья музам, выжигающим в строках рифмы.

Только если на сердце пусто – ничего сотворить не в силах.

Посади Мельпомену в клетку, преврати Галатею в камень.

Но однажды стихи ослепнут, да и их не назвать стихами:

пять рифмованных стройных строчек, все посажены на линейку.

Без таланта писать не сложно, без таланта писать умеет

каждый пятый, а то и первый, и кичится своим всезнаньем.

Без таланта – не знаешь меры, без него не поймешь тщеславья.

Распинай, уничтожь неправых, не услышишь ни слова против.

Только с ними в кострах сгорает ослепленная волчья осень.

Сказка с многоточием на обложке

Мы с тобою напишем сказку с многоточием на обложке,

нарисуем внутри кораблик, острова нарисуем тоже.

Мы изменим все-все сюжеты, превратим все ошибки в мысли,

перепутаем осень с летом.

Мы подарим Йоланде крылья,

Маргарите возьмем ромашек, леди Макбет – кольцо с рубином.

Все, что жило в словах, однажды станет терпкой осенней былью.

Зажигай в наших сказках лампы, разжигая костры в страницах.

Слишком много у нас неправды, столько лжи никогда не снилось

ни Стругацким, Дяченко, Шварцу, ни Булгакову, Рэю, Скотту.

Нас осталось, наверно, двадцать, тех, кто истину в книгах помнит.

Нас осталось совсем немного на созвездиях Крысолова.

Знаешь, Автор, играй с судьбою и не бойся играть со словом.

На стене нарисуй финалы полустертых, сожженых сказок.

Снова осень играет с нами, ну а мы ничего не скажем.

Осень и рок-н-ролл

Осень льет по чашкам крепкий рок-н-ролл,

приправляет Линкин Парком и Disturbed,

осень ставит нашу память на рингтон.

Знаешь, мальчик, снова рыжая нам врет:

говорит, что грусть сотрет со всех дискет.

Дулся в камерах угрюмый Купидон,

или леший, впрочем разницы ведь нет.

Видишь, милый, солнце крутит колесо

от заката до востока через дым,

колесо велосипеда с осью love.

Снова осень нам показывает сны,

желтый лес на пленках проявляет нас.

Листопадом в небе падает l'amour,

за березой щелкнет старенький затвор.

Знаешь, Серый, осень ставит нам в вину,

что на красный открывается сезон.

Знаешь, amor, лес так любит красный цвет,

что готов простить и бабушек в чепцах.

Видишь, волче, в небе катится рассвет,

это осень варит чай на наших снах.

Леший скрутится в клубок в моих руках

и подложит под щеку стрелу и лук,

застревают листья клена в волосах.

На ладонях солнце чертит желтый круг

от заката до Китая через угль,

через звонкие припевы Halestorm.

Знаешь, Серый, я, наверное, люблю...

Осень пишет в алых листьях рок-н-ролл.

Книжные дети

Ты не знал и не чувствовал зова битвы,

Не сжимали ладони стальной кинжал,

Верил каждому слову из старых книжек.

Я с тобой соглашался и нагло врал.

Мы дрались во дворах, как казалось, на смерть,

Мы считали, предатель - злодей и трус.

Мы считали, что если изменит память,

Не изменит девизу твой лучший друг.

Книжным детям казалось, мы - часть вселенной.

С деревянным мечом мы бросались в бой.

Мы не верили... Нет. Не хотели верить,

Что однажды не станет и нас с тобой.

Страх когда-то забрался под недра кожи,

Затаился, покуда наступит срок.

Мы росли, и кошмары взрослели тоже,

Превращаясь из ужаса в жуткий рок.

Книжным детям казалось, они для мира,

Книжным взрослым привычно, что мир для них.

Ну а мне, если честно, то все постыло,

Мне остался лишь верен былой девиз.

Знаешь, ужас ночами вступал в атаку,

Ты не веришь? А впрочем, пускай. Не верь.

Моя память безмолвствует под осадой,

А под кожей давно прорастает зверь.

В знаниях – сила

"В знаниях – сила", – ведь так они говорят.

"В знаниях – правда", – бормочут календари.

В шепоте слова закружится циферблат

Вдоль по секундно-минутной земной оси,

Стрелки вернутся в привычный системный ход,

Время течет по ладоням и городам.

Кажется, память обрезана так давно,

Что и не вспомнить нелепого счета дням,

Кажется, напрочь забыт и последний год.

Если и было – того уже не вернуть.

В прошлом учитель с раскрытым стоит зонтом,

Машет ладонью, мол, милые, в добрый путь.

Прошлое прячется в полупустой альбом,

В фото цветные, под пленки и негатив,

И засыпает, свернувшись простым клубком,

Ноги худые прижавши к своей груди,

Прошлое спит, ему снятся Ньютон и Хаббл,

Аннушка льет облака на Молочный рельс,

А по орбите вращался малютка-шар

В теплой ладони прозрачно-седых небес.

Прошлое спит, ему снится ночной трамвай,

Едущий с станции "детства" по шпалам "жизнь",

Он завернет, как всегда, в золотистый май

Встретиться с теми, кто ждет его у пути.

Может, однажды он встретится и тебе,

Встав у подъезда и весело подмигнув.

Нам говорили: "Есть шанс – упускать не смей".

Завтра потерпит, привыкло уже к тому.

Ты его встретишь у входа в пустой вокзал,

Он, как обычно, в ладонях сжимает зонт.

"Здравствуй, учитель, вернулся, как обещал,

Только, – шепнешь, – перепутал число и год".

Время замрет в циферблате секундных дат,

Час и минуты застынут в земной оси.

Прошлое спит, ему снится последний вальс

Бархатной осени в тонких руках земли.

Выстрел

Ты ведь знаешь, любить, молчать слишком больно, мой глупый мальчик.

Этот город не хочет ждать, он не терпит ни слез, ни плача,

он стреляет по нам с тобой не стрелой, а свинцовой пулей.

Я рисую на пальцах боль, чтоб она не пропала втуне,

расплескавшись слезой дождя между ребер, в костях и сердце.

Не-твоя теперь, не-твоя... От себя мне никак не деться.

Мой неряшливый Купидон перепутал людей и дату,

знаешь, трудно представить сном то, что было когда-то правдой,

знаешь трудно забыть глаза, что клялись "полюблю до гроба".

Посмотри, я теперь мертва, ну а ты... Ты обрел свободу.

Обними в предпоследний раз, мой (не-мой?) невиновный мальчик.

Выстрел.

Город стреляет в нас.

Отчего ты сидишь и плачешь?

Туу-Тикки

Туу-Тикки ставит морю грамофонные пластинки,

спят у пирса Муми-Тролли, чемодан завязан ниткой.

Все невинные сюжеты превращаются в кошмары.

Море смотрит в нас сквозь веки. Море к нам протянет лапы.

Крючковатым синим пальцем стиснет тоненькие ребра.

Шепчет на ухо загадки. Ошибешься – примут волны

твое щупленькое тело.

Ах, как хочется проснуться!

Корабли стоят без дела, паруса под ветром рвутся.

Море ластится к ладоням, Туу плачет у причала.

Признают тебя виновным.

Сказка сходится с началом...

Нуар

Но ты... притворялся, как будто играл со мной в бридж, небрежно держа золотые карты,

И твоя страсть к клеткам сегодня стала ясна. Мне все вдруг стало понятно, и все развеялось в дым,

Оставалось искать поле игры на своей обнаженной коже, в ней элемент расчета и элемент азарта:

«А» — четырнадцать«. Я отвечаю: «Убил».

София Баюн

Я гляжу в тебя, как в свое отраженье, моя несравненная, безумная, чистая тень,

Я касаюсь твоих бледных пальцев, очерченных памятью черной и белой краской.

Я хочу быть с тобой. Я хочу тебя видеть каждый проклятый, душный, затянувшийся день.

Я играю с тобой. И ставлю все фишки на красный.

Прикасайся ко мне, говори обо мне. И не хмурься: тебе злость не идет к лицу.

Раскрывай свои карты. Маджонг никогда не врет — врут слова и горечь несбывшихся обещаний.

Погляди мне в глаза: они меняют свой цвет с голубых на темную синеву.

Я играю ва-банк. Ложь опасней, чем ниже карты.

Я смотрю на тебя, пытаясь запомнить все: от височного шрама до прокушенных от ярости губ.

Я — такая, как ты, только вместо белого предпочитаю готически-мрачный черный.

Моя невинная параллельность, ты стираешь ладонями разницу между «влюблен» и «ужасно глуп».

Я играю в рулетку. Говорят — это очень больно.

Моя вера. Нет, наша. Изогнулась под рамки из правды, морали, пустых, незвучавших слов.

Обними меня крепче, дай почувствовать снова этот терпкий запах сигар с нежной и славной Кубы,

Этот запах портвейна, смешавшегося с горьким, ласковым: «Ты моя единственная любовь».

Я играю в шахматы, и серым очерчены руки.

Я касаюсь тебя, и ладони проходят сквозь воздух, как будто тебя и вовсе нет.

Ты смеешься. Твой смех ударяет по ребрам, сжимает горло. Ты знаешь, как я устала

Притворяться, что есть только два цвета в мире — черный и белый. Яркий и тусклый свет.

Открываю глаза. Никого.

Я все-таки проиграла...

Чтобы придумать чудо...

Небо рисует барашков серым карандашом,

Небо считает лисов, планеты, пилотов, принцев.

В хлопьях овечьей шкуры бродит по клеткам сон,

Пишет про Макса сказки в форзацах старых книжек.

Нау меняет железо: "Дайте одно крыло,

Чтобы взлететь под звезды в решетчатых гранях дыма.

Ласковый, теплый зверь прижмется к нему щекой.

Облако пахнет утром, Кубой, портвейном, ливнем.

Небо считает барашков: числа и номера.

Небо играет в кости, в шашки, маджонг и память:

Ноликом шиты дни, крестиком – вся игра.

Небо готовит кофе, варит настой и мяту.

Чудо гадает кроссворды, курит земной табак,

Мнет папиросу в пальцах, меняет ладью на пешку.

Небо рисует морю рыжий упрямый флаг,

Небо подарит морю песни про ночь и вечность.

Небо подарит морю пачку карандашей,

И нарисует ящик, там сладко сопят барашки.

Чтобы придумать сказку – достаточно верить ей.

Чтобы придумать чудо – достаточно верить в сказку.

Козы

Козы смотрят на небо, на Солнце и на Юпитер,

Козы бродят по краешку крыш и глядят в бинокль,

Через тонкие стекла мир снится таким далеким,

Что теряется время на черных витках орбиты,

Что мешается слово на дымных висках вселенной.

Козы смотрят на бархат и козьего ищут бога –

Он назвался на картах мечтательно Козерогом.

Козам нужно немного – зеленой травы и сена,

Пару томиков Скотта, и "Море" Хэмингуэя,

Красной ткани для паруса, каплю любви и счастья.

Козы чинит обшивку, копытцами вяжут снасти,

И читают по главам вино из рассказов Рэя.

Козы чистят под звездами стеклышки телескопа,

Собирают кораблик – отправиться в тень созвездий,

Чтобы бог, наконец, вспомнил долг и понятье чести.

Козерог усмехается в ус: нелегко быть богом.

Козы смотрят на небо всеверящими глазами,

Ждут вселенской любви, ищут чудо – находят чудо.

Козы верят: желанье исполнится – если думать.

Все исполнится – если рассыплете чудо сами.

Кораблик

Под обшивкой звенят монеты

и отважно стучится сердце,

там пираты горланят с эхом

сундуки позабытых песен,

открывают бочонки с ромом,

травят байки, да все пустое.

Спит кораблик в объятьях моря,

вертит зонтик над ним Лукойе.

Спит кораблик и слышит чаек,

видит гавань, заливы, порты,

шепчет старенькому причалу,

что его, бедолагу, помнит.

Спит кораблик и слышит ветер,

голубые долины неба.

Ах, как много чудес на свете,

вот бы все разглядеть успеть бы.

Темно-синие волны моря

бьют ладонью по старым доскам.

Спит кораблик и видит волю.

Эх, сбежать бы, пока не поздно:

спят в каютах глупцы-матросы,

капитан завернулся в парус.

Спал кораблик и хлюпал носом.

Оле смотрит опять устало.

Вертит зонтик, седой, как пепел,

Как седые ладони смерти.

Спит кораблик под песню ветра,

Спит кораблик и видит вечность.

Снегурочка

У Снегурочки в пальцах – снежинки и пара льдинок,

На манжетах – две капельки снега, туманы Ниццы,

У нее за улыбкой – улыбка Мадонны Винчи,

От холодного ветра седые дрожат ресницы.

Она чертит на стеклах узоры, рисует чудо,

Пишет сказки и верит им, пишет, читает детям.

Мы с тобой ей поверим, наверное, так, как будто,

Отчего в новогоднюю ночь волшебству не верить?

Она слушает Моцарта, Скорпионс и Плацебо,

Она ищет прохожих и сыплет на праздник счастье.

У нее в рукавах голубеет ночное небо.

Она пишет любовь и разделит ее на части.

Она смотрит в прохожих и дарит на праздник время.

Синеватые сумерки гаснут под строгим взглядом.

Только кто бы и ей подарил хоть чуть-чуть терпенья?

Только кто бы помог, наплевав на ее "не надо"?

По кольцу от Садовой к Сансаре по ветке "память",

Она пишет на север для дедушки пачку писем.

Мол, все чудно, волшебно, что все ее здесь встречают,

Приезжай, мол скучаю, до встречи мой дед родимый.

У Снегурочки в пальцах – обычно-простое чудо,

Она пишет наивно-печальные сказки детям.

А давай ей поверим?

Как раньше. Без лишних "будто".

Или мы чудесам разучились с тобою верить?

Умка

Мы плывем на льдине Как на бригантине, По седым суровым морям. И всю ночь соседи - Звездные медведи Светят дальним кораблям.

стихи Ю. Яковлева

Спит в берлоге Умка, спит звезда на небе,

Прижимаясь носом к шерсти медвежат,

Бродят в черных далях звездные медведи,

Смотрят вниз, на льдины, светят и глядят,

Как мешает ложкой ночь снега и ветер,

Пишут белой лапой ласковые сны.

Спит в берлоге Умка, спят в кроватках дети,

Вытирая слезы с розовой щеки.

Ночь идет большая, темно-синий войлок,

Шепчет сказки тихо колыбельным вслед.

В снежной бригантине спряталась берлога.

Месяц кутал вечер в мягкий, зимний плед,

Кутал тонким звоном все леса и север.

Спит в берлоге Умка, морщит черный нос,

Он влюбился в чудо, он в него поверил.

Чудо смотрит нежно с бело-синих звезд.

Небо пахнет снегом и прозрачной льдиной,

Сказка пахнет ночью и медовым сном.

Спит в берлоге Умка, спит и бригантина.

Слезы звездных мишек превращались в звон.