Четвёртая поза

Стая голодных собак

И всё кончилось, и будто сплю, и иду, как во сне, иду по полю бескрайнему, русскому, за горизонт уходящему, вижу коня трёхногого, иду к нему, чую, что этот конь особый, всем коням конь, убыстряю шаг, а он уже передо мной, и не конь это, а дедушка горбатый, старый – хроникёр трансформаций и скрытых энергий культуры, гуру, научит находить невидимые линии между людьми, событиями и небытиями, превращая их в мифологическую сетку, через которую нихуя не видно, да и не очень хочется смотреть да и ваще чё-то как-то не очень как-то так что-ли ну не то не то бля ваще ну как ну понимаешь да такие дела но не не катит понимаешь не катит

Созерцание, поклонение, принятие, смирение – изображал медвежонок поочерёдно, и каждая из четырёх его поз напоминала старику про день, когда тело повешенного Дмитрия Селиванова съела стая голодных собак...

Новый год

Прочитай стишок за полконфетки,

Пожелай гостям любви и счастия.

Только хрустнет ножка табуретки –

И никто не сможет придержать её.

Полконфеты и полмандарина

Тебе слаще золота, алмазов.

Ты читаешь стих очень красиво.

Ты не упадёшь, ведь ты привязан.

Весть за праздничным столом

Ангел смахнул слезу с седых ресниц

И леденящим голосом изрёк:

Только пятнистая, морщинистая кожа,

Только стекающее по ногам дерьмо,

Бокал игристого, и неуместно очень

Рассказанный похабный анекдот,

Две банки шпротов на столе дубовом,

Один патрон и ни одной руки,

Сгоревший провод, сажа на погонах,

И гной, текущий из прострелененной щеки,

Клубки личинок и червей в трахее,

Запёкшаяся чёрная земля,

И смех гостей, и ссадины на шее –

Вот и все планы Бога на тебя.

Красная молитва

Резреши мне, всемирный диктатор,

Бог-отец этой страшной планеты.

Развяжи, забери из палаты

И когда бронепоезд отчалит

И подальше отправит куда-то –

Где бы не было это «где-то» .

Обещай, что не будешь рядом.

Обещай, что не будешь рядом.

Обещай, что когда солдаты

В сыновей твоих выпустят пули,

Обещай, что когда сплетутся

Все в единой братской могиле.

Обещай, даже если будешь

Осязаем и даже реален.

Обещай, даже если заметишь

Что в тебя здесь никто не верит.

Ты накажешь, как глупое чадо

Ставит в угол, от злости, котёнка;

Как в горячем бреду алкоголик

Разбивает о лоб бутылку.

И, как совокупляются мухи,

Так естественно и безобразно,

Будут мокнуть гнилые глаза

Мокнуть красные наши глазницы.

Разреши присомкнуть на секунду

Подусталые жухлые веки.

Предрассветные тусклые звёзды,

Предрассветные красные солнца,

Похихи-

ки-

вая

Немного

Очень слепят глаза в темноте.

Форшмак

— Срала и ссала я на Вас, господа присяжные, — горячо прошептала Нюра, — Как делают мардонгу? Как сияют их погоны? Чья бибикалка в зале?

Хижина последнего исчезла без пяти восемь, как доложили ему со смехом двое близнецов. Малиновый пиджак ждал Алексея на балке между "Б" и первым блоком, и когда по нему всходили и опускались колосья весёлых, когда от пристани отталкивался их левый младенец, весь партком мог наблюдать, как раскачивается он и подрагивает на пару. Пока записывали главное ещё четверо, такие же измотанные ночной сменой, пока несчастная дочь В.А. карабкалась по узким стенкам ведра, пока жирные кафельные зубы покусывали пальчик брата, и Мойша обнаружил себя русским эмигрантом, под глазами его мелькало очевидное слово. Он силился выключить монитор, но член чёрного мужчины был слишком большим и гноистым, а под правильным углом напоминал странную червивую сливу. Кто-то сзади толкнул их. Послышался хохот. Двое близнецов, совершенно одинаковых, шли по мостовой, а из их одинаковых ртов вываливалась одинаковая рыжая масса, отсылающая к уже помытому, свеженькому минтаю; к дедушке, который любил приговаривать "ловись-ловись, колись-колись", и выпускал удочку, а потом – раз! Иуда очнулся в кладке, побитый, с обугленными ветвями, которые товарищ по труду не успел перевязать с ночи. Серп луны лукаво кривлялся в ледяном ковше – свет падал на рукопись, и только прикрывая глаза маленьким портфельчиком, вокруг становилось очень.

Тогда Зелёная Фея, как звал её унылый седой гражданин, исчезла в темноте девятого этажа, и Иуда, плюнув через плечо и сделав крестное знамение дрожащей рукой, наконец коснулся ветки. Та дрогнула под его пальцем. Иуда разочарованно вздохнул, развернулся и зашаркал изношенными подошвами по асфальту. Он шёл с достоинством, напускным даже, как-бы демонстрируя вдове и изрядно выпившему дяде Лёше своё безразличие – однако тень стыда легла на его зелёное лицо. Это заметил и мальчик с красным яблоком, встреченный в приёмной, в варёный час, и Илья, постукивая по черепушке каменного Маркса упал замертво, что говорилось в одномённой книге и передавалось из уст в уста парижскими школьницами и школьниками, милиционер же только почирикивал сломанным запястьем и говорил Мойше, который, не слушая его, уставился в окно и хмуро выглядывал там свою последнюю любовь. И что же сделал он, заметив припаркованный у подъезда катафалк? Неужели уродство Юли было вызвано мной? Неужели они строят башню только из тел жёлтого цвета? Неужели зацвёл художник? Почему прошедший ливень принёс столько горя семье Сердобольных? Как заработал генератор и на что жил вероломный детолюб Павел Михалыч? Когда закончится форшмак? Когда удалится ты, Иуда, куда исчез? Когда перевяжут темечко и многое другое перевяжут – это я знаю точно – перевяжут всё, что только можно перевязать, а что нельзя – перережут и перевяжут, да, именно так, перережут и перевяжут – так я и скажу этим сукам в суде.

Сифа в лагере «Заря»

Успокойся, успокойся,

В этом мире всё не плохо,

Вытри слёзы и умойся,

Жизнь конечна, всё конечно,

Нам осталось здесь немного.

Потерпи – и сразу в вечность...

Лепестки цветов кружатся над серебрянной рекою,

Сам Ильич тебя погладит

Вечно юною рукою...

Начинай с себя. Не думай

Про отсохший нос и уши.

Тело потерять – раз плюнуть!

Но когда не обнаружишь,

Как-то раз проснувшись, душу...

Лепестки цветов кружиться в танце радостном устанут.

Юный и красивый Ленин

Гладить тебя перестанет...

Вытри слёзы и умойся,

И чеши гнилые шанкры.

И сифозных комсомольцев

Полусгнивших не пугайся.

Прочитай простую мантру,

И лечиться не старайся...

И тогда тебя закружат лепестки в безумном танце,

И Ильич в объятиях чистых разрешит тебе остаться.

Похоронка

Сколько осталось ещё до конечной?

Сколько платить за проезд? Сколько станций?

Из "никуда" в "никуда" два билета.

Душно, плацкартный вагон весь набитый,

Некуда сесть. А повсюду медсёстры.

Перемывают культю инвалиду.

Поезд не едет – застыла на месте

Степь за окном. Только ветер колышет

Жёлтую штору со странным рисунком.

А наверху, где висит паутина

Стало темно, но тепло и уютно.

Что-то вкололи и снова, и снова –

Там, за стеклом города и руины

И поколыхива-

ет-

ся живое.

Там улыбаются добрые волки

И занимаются страшной любовью.

Под граммпластинку пляшут безногие

И отбивают героям поклоны.

А под ногами их невесомыми –

Дружно в обнимку уснули родимые.

Бравые лица застыли в счастливых

Благословенных, простых состояниях.

Только шинели немножко червями обглоданы.

А под шинелями – вкусное, мокрое сало,

Сальце зелёное, в мелкую красную точку,

Сало, и гной,

И родная, смиренная гордость

Переполняет меня в это чудное летнее время.

Четвёртая поза

Мёртворождённым вылез

Эдип.

У медвежонка позы

Четыре.

Веня добрался в свои

Петушки.

Дима снял шарф – было

душно

в квартире.

Встань и иди, и он

Встал

и

пошёл.

Вова раскрыл подопухшие

Глазки.

Громко захлопнул окно

Башлачёв

Полсапога в чернозёме

По

вя

зло.

Грохнет стул на пол –

Я не упаду.

Скрипнет верёвка,

Разбудит соседей.

Яна кидает

Объедки

коту.

Первый транслирует

только

комедии.

Вот что такое

Четвёртая поза.

Вот что такое

Четвёртая поза.