Черновики скарабея

Можно, я больше никого не буду любить?

Можно, я больше никого не буду любить?

Есть что-то пошлое в этих полётах, правда?

Научи меня пить Абрау Дюрсо

и взатяг курить,

целоваться,

закрыв глаза…

И пускай задержится завтра.

Посмотри, стали серыми дни,

зима замешивает крутую метель,

подливает для цвета в снежинки

побольше Бейлиса,

но всё равно белеет

смятой бязью чужая постель,

и шершавой позёмкою

прошлое стелется…

стелется.

Научи меня не смотреть назад…

А впрочем, не стоит,

молчи — я ведь тоже помню

про безымянную женщину Лота,

кстати, её всё-таки звали…

её звали Ири`т, мой стоик,

но это, понятно,

не важно…

И один глоток кислорода

для дышащей на ладан любви

может стать последним -

так давай его сделаем вместе,

и, прошу,

как можно

быстрее.

Пора расставить все точки —

над «I», и в любовных бреднях.

Ты отпустишь меня — насовсем,

а я — заведу скарабея.

Звякают льдинки слов…

Всё предельно ясно и холодно -

случай, конечно, запущенный,

но, говорят, поправимо.

А лечить — тишиной.

И не будем про долгие проводы.

Лишних слёз не бывает?

Бывают потёки на гриме…

Всё пройдёт…

Не впервой.

И на будущем, знаешь, не скажется,

отболит — и отвалится.

Дело осталось за малым.

Да, вернуться к себе с войны

удаётся не каждому,

но мы всё же…

Рискнём?

Что же, выпьем за это, пожалуй…

К чертям!

«Иди сюда, м е д л е н н о. Знаю, тебе понравится…»

Счастлив живущий в камине пламенный бог Марранов -

«пыльца» с белоснежных крыльев насытит любой огонь.

Она, от тёплого меха до сорванного стоп-крана,

открыта, как на ладони…

И так горяча ладонь.

Ночь с глазами подростка хлещет умело бренди,

греет бокал,

вдыхает,

курит, прищурясь, «Vogue».

Изящны её запястья…

Расставлены все акценты,

и чертит на глади вензель

отточенный ноготок.

Пусть самба и босса-нова совсем ничего не значат,

и время зовущих взглядов — в топку, за планом вслед,

но огненный бог Марранов сегодня решил иначе,

конечно, ошибся…

Впрочем, впервые за много лет.

Так что там насчёт спасенья?

Ах да, спасайся, кто может?

Отмучилось чьё-то лето,

отдавшись на откуп дождям.

Лезвие взгляда.

Кромка.

Момент обнажённой кожи.

М е д л е н н о…

Да-а-а…

Мне нравится…

Всё остальное — к чертям!

Ноль разделить на двоих

Если мне так… ну совсем…

Если так… одиноко,

это нормально, наверное?

Это такой этап.

И тьма кромешная, колкая,

что смотрит в меня из окон,

не более, чем метафора,

всего лишь банальный штамп.

Эта ночь будет не то, чтобы…

Думаю, просто будет.

Может, с этой минуты

начнётся иной отсчёт?

Мы с тобой, вероятно,

совсем нездоровые люди –

длим душевное мазо…

Сухо постукивает лёд,

ищет выход.

А выход один:

раствориться,

наполниться горечью

ровно на восемь восьмых.

Хочется спать.

Но тревожная птица

неумолчно стучит в голове.

Я запуталась без запятых.

К чёрту этот проклятый Т9

с его интуицией робота –

хуже только шаблонная фальшь

накладных sms.

Ты не слушай, пожалуйста.

Я быстро и шёпотом:

— Мне очень плохо…

Отмечаем прогресс — не позвонила.

Сдержалась.

К ограде добавила колышек.

Только бы вновь не накрыло волной мелочей.

Ты называл меня маленькой…

девочкой…

солнышком…

Нервы натянуты — хватит и тихого «эй»,

чтобы взорвать тишину.

Только ветер совсем не попутный.

Значит, и к лучшему…

Кто-то лукавый затих.

Мы на пороге нуля,

и уже абсолютного.

Всё, что осталось — его разделить на двоих.

Пыль ангелов на нервных пальцах

Ты многим бы сказал: «Не тронь…»,

другим бы только улыбнулся,

но в ней горел такой огонь,

что приравнять его к искусу –

не сделать вовсе ничего.

Пыль ангелов на нервных пальцах,

и смех, и взгляда колдовство.

Давя в себе неандертальца

/…так остро хочется сломать

упорство и сорвать одежду…/,

вести беседу ей под стать

и тешить слабую надежду,

что сказки всё-таки порой

случаются и в мире этом.

***

…Признав прошедшее игрой,

до фильтра смятой сигаретой

сложиться в пепельнице дней,

обыденных и пыльно-серых,

но думать яростно о ней,

не в правилах — без полумеры.

Учиться заново дышать,

лакировать «Мартелем» нервы,

сон принимать, как благодать,

вступая в тысяча не первый

кошмар, в котором кружит снег,

и Lady тает в нём бесследно.

…Но там, во тьме сомкнутых век,

твой демон празднует победу.

Закат тяжёл

«Прости мне всё, я выжил из ума».

Прощаю всё.

Давно сошла сама.

Как жизнь?

Вполне.

Пресна, как пресен порридж.

Полезно? Ну конечно, кто же спорит.

А горечь – это горе от ума.

Простила.

Всё…

Прости теперь и мне:

звонки, что вязли в топи инвективы,

и ночь без сна,

и грех казаться сильным,

и боль мою, что воздала втройне,

и тот рассвет

в слепом чужом окне.

Скончался слог, закончились романы,

почтовый сервер не признал пароль.

Проходит всё.

И это…

Но так странно

читать в ремарках сыгранную роль.

Я не скажу: «Любила…»

Я люблю,

но отпустила и сама ладонь разжала.

Большое плаванье — большому кораблю?

Ты прав, банально…

Небанальных — мало.

А что слова?

Молчать — куда верней:

сойдёшь за умную,

да и целей основы,

и, по большому счёту, всё не ново,

но что ж так больно?

Впрочем, не жалей.

Пусть отболит.

На новый круг вернётся:

и будет день, залитый щедрым солнцем,

и облака, и небо, и лужок,

и пес, шальной от света…

Да, Дружок…

В сухом остатке

пыль оттенка скуки

и ворох слов,

услышанных на треть.

Закат тяжёл.

В него бы умереть,

да не моё — привыкла вопреки.

Перетерплю, сшивая лоскутки

дней рваных

в полотно большой разлуки.

Цветущая сакура, бабочки, белый гравий

Хороших мальчиков так привлекают стервы —

избитая истина.

Много ли правды в ней?

Не важно.

В конечном итоге, проходит всё.

И бабочки-гейши в японском саду камней

наскучили жутко,

и больше не лечит нервы

согретый в ладонях коньяк,

а игра в серсо

забавит лишь томных лолит

и ручных собачек.

Но жажда кровавой мести

давно не значит

совсем ничего —

просто ночь и луна в окно,

и стук неумолчный,

навязчивый стук часов.

Галлонами кофе и в море больных стихов?

К чему эти глупости —

можно пышней обставить уход из реальности.

…Если бы только память ты мог отключить,

как недавний забытый сон.

Обрывки… моменты…

ласкающий жар мехов

и взгляд ускользающий…

…Тающей ночи дым

уже не дурманит ядом своим густым,

но помнит постель тонкий запах её духов,

и снова изысканной пыткою:

сад камней,

цветущая сакура,

бабочки,

белый гравий,

впитавший всю чёрную кровь

этих мыслей о ней,

и острая боль где-то возле…

Довольно, пожалуй.

Оставим.

Кофе должен быть тягучим

Согласна.

Кофе должен быть тягучим, как этот мозглый день.

Под грусть и сплин, под серым небом,

под свинцовой тучей, он пьётся ярче.

Жгучих мессалин оставим в прошлом…

Смятые постели, осадок чувств

и сколотый бокал,

и томность роз,

и стойкость иммортели

перечеркнёт короткое: «Устал».

***

И я устала от повторов драмы,

которой грош цена в базарный день,

сейчас страстям я предпочту пижаму,

уютный плед и тёплую постель.

А к чашке кофе — книжку, да попроще,

пустое чтиво, лучше ни о чём.

Прошло…

Ушло.

Тоскливо мокнет площадь

и вечер под уставшим фонарём.

А мне легко.

А мне уже не больно,

а мне уже…

А мне уже никак.

Останемся при личных колокольнях,

мой яростно любимый милый враг.

Совсем не итальянское

Уехать?

К Воланду, махнув на всё рукой,

и бог с ним, с Мастером, забывшим Маргариту!

Весь долгий день, немой /не мой! / покой,

и сад, и вечности вчерашние бисквиты

сменить на бег коней, покинуть страх

на складках обветшалых занавесок,

чтоб город древний на семи больших холмах

остался отпечатками на фресках.

Забыть! Забыть…

И можно не любить?

Как можно?

Оказалось, это просто.

Коль волки есть — сгодится волчья сыть:

любовь не милость у церковного погоста.

Он так далёк...

Но в чём его вина,

что в страсти есть пределы и этапы?

Молю о милости — фалернского вина…

иль, на худой конец, хотя бы граппы.

Тоска… Мигрень…

И завтра, как вчера.

О боги, всё до смерти надоело:

любить до гроба все мы — мастера,

а вот за ним… куда сложнее дело.

Плащи рвёт ветер, точно кливера,

срывает маски.

У последнего предела

ночь полнится прохладой серебра.

В седло!

Мы вместе, рыцарь Азазелло?

Пока горит свеча

Возможно, всё пройдёт: и боль, и гнев, и слёзы,

а яростный прибой залижет все следы.

Возможно, в тот покой уйдут стихи и проза,

свечой заполнив мрак предвечной темноты.

Возможно, будет так… Те, кто ушли, не скажут.

Мы можем лишь гадать — не нам срывать печать.

А мойры тянут нить из колкой звёздной пряжи,

и чей подходит срок, не вправе сообщать.

Пожалуй, нет нужды в вопросах и ответах,

поскольку наш — лишь день, сегодня и сейчас,

и если нужен смысл — он в этих вот моментах,

пока горит свеча и согревает нас.

Банальное

«Пей, выдра, пей!» под крики «Давай! Давай!»

Знаешь ли ты, как воняет, сгорая, шкурка?

Беличья шубка — отстой! Подавай манто!

…Вдавишь дрожащими пальцами плоть окурка

в блюдце. Покатится яблочко…

Всё не то.

Яблочко катится с миром — едина плоскость,

угол наклона задан — шансон-шантан.

Ахай, не ахай — банально, как вынос мозга —

пища духовная нынче уже не та.

Старые мальчики — вечные Питер Пены,

девочки — Кэнди.

Малиновый чупа-чупс тает в кармашке:

нимфетки вполне созрели

и разучили волшебную мантру «oops!»

Можешь, упорствуя, строить смешное счастье

или тонуть в абсенте чужих ролей.

Можешь, и ладно — ему-то нужна сисястей.

Хрена ли спорить с миром?

«Пей, выдра, пей!»

Знаешь, смотри попроще

«ты знаешь кто такие боб дилан и дилан томас

я знаю только то что я твой верный фанат

что я — когда я с тобой — бываю ручной как тормоз

а ты со мною — самой ручной из всех в мире гранат»

/Андрей Хаданович /

Здравствуй, мой милый.

Ты снова ручной, как тормоз?

Здравствуй, хороший…

Скучаешь?

И я, представь.

Как-то отчаянно тихо накрылась повесть –

ведь на роман не потянут двенадцать глав.

Да, я по-прежнему всё ещё та граната,

Что, не забыл?

Разумеется, вряд ли б смог.

Ладно, не будем…

Послушай, давай без мата.

Помню я тоже… Всё помню!!!

А в драмкружок будут ходить

ваши дети — когда родятся.

Ты будешь самый надёжный и верный муж,

только меня забудь, и про плазму с плацем

больше ни слова.

Ну здрасьте, поплыла тушь…

Слёзы?.. Вот глупости.

Знаешь, смотри попроще:

ломка прошла нормально — жизнь не в струю,

но буду жить — эпикриз…

Всё — пока, короче!

/…точно ведь тормоз — не видит, как я горю/

Спи, моя нежность, спи

Нежности прочь, в колкий сугроб,

вплоть до новой весны.

Чувства — игра.

Методом проб выбили со спины.

Кружево слов...

Буквенный код, жалящий простотой.

Кружево слов в марте уйдёт,

стает стылой водой.

Ну, а пока к зверю в сугроб:

думать новые сны,

трогать рукой стынущий лоб

нежностей сволочных.

Вечность придёт, сядет на край,

выпишет длинно «пи».

Прорубь — ещё не иордань.

Спи, моя нежность,

спи…

Где-то там, за горизонтом

Свежим снегом день засыпан.

Кошка смотрит в муть окна:

где-то там, за горизонтом,

зреет новая весна.

Здесь же спят в гнездовьях мыши,

крылья коконом сложив —

верно, верят, что проснутся

мотыльками.

Скрип пружин

вдрызг расшатанной кровати

разгоняет тишину —

делит кошка вместе с бабкой

старость на двоих одну.

Снег идёт, день тихо тает,

в смутный вечер уходя,

и ничто не предвещает

перемен в судьбе, хотя…

«Нам бы лишь дожить до марта,

дотянуть бы, а пока…»

Кошка морщит нос, чихает.

Ночь оттенка молока

в дом торопит.

Лапы мёрзнут —

шерсть не та, и всё не то.

Мир укрыт от звёздной бездны

плотным облачным щитом —

видно, гонит март погоду,

повоюет с февралём.

Кошка жмурится на лампу:

«…непр-р-ременно доживём…»

…Оттепель звенит капелью.

В муть стекла глядит сосед:

«Маня, слышь-ка, у Настёны

третий день, как дыма нет…»

Летчик, схорони меня под кленом

«в панцире — улиточьегo жёстче —

нa исходе, видимo, всегo —

проползает недобитый лётчик

@баногo сердцa твоегo».

Дмитрий Лазуткин

***

В панцире не хуже, чем в могиле —

звукам, проникающим извне,

кажет время рожу крокодилью.

Лётчик недобитый пикадиллит

и о чём-то томно шепчет мне.

Вроде бы, что время беспощадно,

хоть и крокодилово ревёт.

Гонишь, лётчик — время на попятный

отползает, оставляя пятна,

внешне так похожие на мёд.

А вот что на деле оставляет —

хрен его, мой милый, разберёт.

Панцирь мой в дерьме не потопляем,

хоть порой почти неуправляем —

ничего не ясно наперёд.

На исходе осени надсадной

треснет по-каштаньи скорлупой,

и порхну я молью шелкопрядной,

но подбитых лётчиков эскадра

налетит жужжащею толпой.

Тары-бары, лясы-переплясы

про любовь, с за@бами и без, —

вот судьбы пошлейшая гримаса,

вот он, мой бубновый интерес.

Лётчик, схорони меня под клёном —

я инопланетный артефакт.

Здесь гниют сердца и шампиньоны,

и кричат неистово вороны

главную из всех возможных правд.

Правда, лётчик, в том, что будет плохо —

но потом, конечно же, пройдёт,

и присыплет лиственной эпохой

осень, обрядившись скоморохом,

пятна, так похожие на мёд.

Письма в зимовье

«Пишу тебе неразборчиво —

И не кесарем, и не писарем.

Пою тебе мелким почерком,

Едким месивом, горьким бисером.

Пишу на деревню дедушке —

Забавляюсь свободой творчества.

За душою моей — безденежье

Да постылое богоборчество»

((«Зимовье зверей», «Пишу тебе»)

______________________________________

«Затвор — как запретную дверцу,

Приклад — как предлог между делом.

Назначь мне уютное место под сердцем —

И я сам обведу его мелом.»

(«Зимовье зверей», «Пистолетное мясо»)

_____________________________________

Напиши мне оттуда, откуда не пишут писем,

расскажи, так ли страшен мрак, как его малюют,

поиграй со мною в постылый, как вечность, бисер —

успокой больную.

Я забыла напрочь, как двери найти в запретах,

потому-то у этой записки не будет шансов.

Без надежды высмолю десятую сигарету.

Краткий адрес «сжалься»

без навешанных псов и серверных расширений

не даёт не то что амнистий, но даже права

ожидать, что читающие меня угрюмые тени

расположены справа.

На деревню дедушке, что в люльке укачивал чёрта,

я уже писала в истёкшем, как кровь, столетье.

Знаешь, милый, когда бы не два аборта,

то росли бы дети.

Как предлог, конечно, сгодится и эта тема,

но я помню, помню, как ты неразборчив в связях,

так давай вспоминать, что мы оба творили не с теми.

Аморальной грязью

вряд ли вымажешь тело гуще, чем тем, что носишь

за душою в уютном месте под пошлым сердцем.

Я тебя покину когда-нибудь, как пигмент альбиноса,

оборву заусенцем,

чтоб потом из пальца высасывать едким глумом

то ли яд оставшийся, то ли немое чувство.

Напиши хоть раз «я не спал допоздна и думал,

как тебе там…»

— Пусто.

Прогнозное

Напиши мне письмо на линованной плотной бумаге,

запечатай конверт сургучом и отправь в никуда.

Пусть хранит белый лист неизвестные тайные знаки,

как хранит пламя жизни замёрзшая насмерть вода.

«В никуда» — это много надёжней, чем «Почта России».

Тыщи лет наблюдений, статистика, верю, не лжёт –

доходили депеши и страсти, и даже мессии

уводили по этому адресу целый народ.

Я не знаю, когда, но письмо до меня доберётся,

и его передаст ранним утром седой почтальон.

Из сумы перемётной он вытащит мятое солнце

в штампах дальних галактик и с марками чьих-то времён.

Я раскрою конверт, обжигаясь и дуя на пальцы,

и достану линованный синим потёртый листок.

И в душе шевельнётся досадливо острое жальце –

шифровальщик, твой почерк почти нечитаем,

притом кособок.

Что ж… Похоже, всё тайное снова останется тайным,

но сгодится и это в преддверии бурной воды –

я сложу по линейкам кораблик и в кремовой спальне

буду ждать часа «че»…

Где-то тают полярные льды…

Прогулочное

Иногда так бывает: поблёкший вечерний бог,

торопящийся к ужину, время-деньгу обронит,

и медяк — час незвёздный, чуть звякнув, замрёт у ног.

Поднимай же, не брезгуй, без цели бредущий ронин.

Мы потратим его, как в далёкие двадцать два:

безвозвратно, бездумно, безбашенно, без оглядки,

позабыв, как безжалостно крутятся жернова,

истирая людей в незначительные слова,

низводя до белковых тел, до желе клетчатки.

Если долго идти, то находится общий ритм

и две тени срастаются накрепко воедино.

Я веду к обобщению, словно дороги — в Рим,

задержи меня здесь, где позлащена середина,

где слова замирают у губ, где тягуч закат,

где река в берегах бетонных течёт неслышно,

где во тьме под мостом неприкаянно спят века,

подложив в изголовье жестокое Пятикнижье.

Свечеревшую жизнь поглощает жерло метро,

опустевшая площадь, открывшись шагам и ветру,

широка, как седьмое небо, где Метатрон

обитает от века бескрайним слепящим светом.

Но довольно о горних — предвечный базар-вокзал:

поклонение, ревность, разброд в эшелонах власти…

Всё, что нужно сейчас, — отразиться в твоих глазах,

и тогда нас минует Его беспощадный ластик,

и тогда мы останемся, даже когда пройдёт

тихий час, что случайно был под ноги нам уронен.

Всё, что нужно, — немного: увидеть, как тает лёд

и в карманах пальто твоего отогреть ладони…