«Человеческое». Сборник поэзии 2025-2026

человеческое

Нас мерят по списку заслуг, по длине дорог,

по блеску наград и по сумме итоговых строк.

Мир требует пользы, как будто мы — лишь рычаги,

чьи жизни расписаны в счёт за чужие долги.

Свобода — не в том, чтоб взойти на крутой пьедестал,

а в том, чтоб признаться: «Я просто сегодня устал».

В праве не быть механизмом в чужом строю,

а просто беречь одинокую нежность свою.

Нас мерят полезностью, словно коней на торгах:

«Что держишь в натруженных, сильных своих руках?

Каков твой фундамент? Насколько твой голос высок?»

А жизнь — это просто в песочных часах песок.

И право на тихую радость «не делать ничто»

дороже, чем самое модное в мире пальто.

Дороже, чем титул, признанье и лепет толпы,

когда ты уходишь с наезженной общей тропы.

Ты ценен не делом, не вкладом в общественный строй,

а тем, что ты дышишь, что мир этот видишь живой.

Позволь себе роскошь — просто сегодня быть,

учиться не цели преследовать — а любить.

Мир чертит графики, требует дел и побед,

стирая из памяти твой настоящий след.

«Что ты построил? Какую оставил печать?

Что ты готов в оправданье своё прокричать?»

Нас учат, что жизнь — это вечный и тягостный труд,

где только полезных на борт корабля берут.

Но разве для этого сад под окном расцветал?

Чтоб ты, задыхаясь, в погоне за смыслом бежал?

Безмолвное право — остаться в тени, никем,

не став персонажем великих и сложных схем.

Ведь счастье не в том, что ты миру успел отдать,

а в том, что ты смеешь собою его наполнять.

Сад Смерти. Песнь Цветущей Памяти

В тишине, где не слышно ни вздоха, ни крика,

где коса отдыхает в углу,

Смерть в фартуке сером, под сенью великой,

склонилась к сырому узлу.

Не кладбище это — дивный дендрарий,

где нет ни крестов, ни имён.

Здесь каждый ушедший — живой гербарий,

в бутон и листок превращён.

Для воина — мак, безнадёжно багряный,

впитал он железо и пыль.

Для девы — подснежник, прозрачный и странный,

качается, как ковыль.

Для верных влюблённых — сплетение тёрна,

где роза бела, как луна.

Для грешника — чёрный паслён, что покорно

пьёт горечь из самого дна.

Для матери — ветка густой медуницы,

что пахнет парным молоком.

Для крохи — лишь ландыш, в чьих белых ресницах

спит ангел, прикрывшись листом.

Для странника — вереск, пропахший дорогами,

и синий, как даль, василёк.

Для мудрых, кичившихся строгими догмами —

тяжёлый, закрытый вьюнок.

Для старца — лоза со сплетением сложным,

где мудрость застыла в шипах.

Для тех, кто сгорел в мятеже невозможном —

лишь пепел на синих цветах.

Она не торопится. Тонкой рукою

разгладит у корня песок.

«Спи, милый. Теперь ты налился покоем,

мой новый, мой хрупкий росток».

Здесь нет увяданья. За гранью заката,

где время свернулось в кольцо,

цветут бесконечно — без боли и страха —

и Смерть им целует лицо.

разлюби меня, небо

тени на скалы ложатся, тушуются,

вечер в пучину закат запрятывает,

чайки над морем устало милуются.

а море плещется,

море волнуется,

море желание на звезду загадывает:

«пусть, пожалуйста, оно влюбится.

пусть небо тоской по земле изволнуется,

тучи, как письма, в конверты запрятывает.

только б во мне перестал отражаться.

пусть оно ливнем по крышам целуется,

зори рассветные в горы укладывает.

только бы нам навсегда разминуться.

пусть оно в сонные рощи вслушивается,

белым узором в окна заглядывает.

хватит же, небо, во мне растворяться.

ветром в степях пускай изревётся,

звёздным зерном чернозём засеивает.

только б не видеть, как солнце проснётся.

пусть хриплым эхом в лесах отзывается,

птичьи прощания с туч стряхивает.

сердце моё от него разрывается.

пусть оно в жёлтых огнях затеряется,

громом душу свою раскалывает.

брось, пожалуйста, за меня цепляться.»

пена у берега нежно любуется,

как горизонт небеса укладывает.

а море верит,

что желание сбудется....

я любил немногих

Я считал всегда, что Земля — долги.

Что у сердца нет ни одной ноги,

что любая стена — это просто повод,

чтобы чувствовать кожей колючий провод.

Я смотрю в окно. Там пустая площадь.

Человеку выжить гораздо проще.

Так за что же мне здесь, на Земле, болеть?

Если плоть — это просто пустая клеть,

если каждый ответ — это только эхо,

а любая слеза — суррогат успеха.

Я смотрю на тень. Она стала длинной.

Мир застыл в тишине, как кусок витринный.

По кому убиваться тогда, скажи?

Если нежность — симптом безнадёжной лжи,

если каждый маршрут — это бег по кругу,

где никто не протянет ладони другу.

В дверях — сквозняк. За спиной — усталость.

Я не знаю, сколько еще осталось.

Всё равно, что случится в конечном сне.

Чёрный пепел лежит на сыром окне.

Я не жду перемен и не жажду власти.

Тишина — это тоже обрывок счастья.

Я любил немногих. Но гаснут свечи.

Время — лучший хирург, но оно калечит.

Так за что же мне здесь, на Земле, болеть?

Если проще — молчать, чем красиво петь,

если город — как карта пустых колодцев,

где за каплю воды каждый третий бьётся.

Я стою у черты. За чертой — ни слова.

Ничего не забыто, и всё не ново.

По кому убиваться тогда, скажи?

Если вместо души — лишь сухие швы,

если тот, кто ушел, не оставил и тени,

а в углу только тяжесть твоих заблуждений.

Я смотрю на ладонь. Там случайный почерк.

Жизнь не любит дефисов и многоточий.

Никого не вини и ничто не жди.

За окном начинаются вновь дожди.

Я не верю в приметы и в знаки свыше.

Я шепчу, но меня никому не слышно.

Я любил немногих. И тех — напрасно.

остановка

Март вычитает из города лишний цвет,

оставляя лишь серый бетон и худую тень.

На конечной, где в поле уходит след,

начинается самый прозрачный и честный день.

Здесь ветер цепляет за ворот, как злой старик,

и в лужах чернеет еще не добитый лёд.

А внутри — тот мальчишка, который к теплу привык,

всё стоит у колонки и чьего-то прихода ждёт...

У него в кармане — каштан и пустой патрон,

у меня — ключи от машины и груз долгов.

Но над нами один и тот же пустой перрон

и невнятный ропот далёких чужих шагов.

Смотрит город глазницами выбитых чёрных окон,

где весна доедает подтаявший грязный снег.

Март свисает с карнизов тяжёлым сырым потоком,

и по лужам бредёт, как потерянный человек.

Там, за старым депо, где ржавеет остов мечты,

где сугробы осели, открыв прошлогодний хлам,

Я стою и молчу. И с пугающей высоты

детский голос зовёт меня по именам.

Не по имени-отчеству — просто, как кличут своих,

когда чай остывает и сумерки входят в дом.

И один этот миг разделяется на двоих,

застывая в гортани солёным и горьким льдом.

Он стоит неподвижно, зажав свой патрон в руке,

я курю в пустоту, ощущая во рту свинец.

Мы застряли на этом забытом материке,

где начало дорог превращается в их конец.

За шиворот лезет колючая сырость дня,

проникая под куртку холодною пеленой.

И молчание это — проклятая западня,

за чертой, что когда-то считалась моей спиной.

А потом загудит за спиною облезлый паз,

рассыпая по гравию искры и едкий дым.

И мальчишка уйдёт, не подняв на прощанье глаз,

оставляя меня...

бесконечно средь всех

чужим.

одуванчики мира

Я устал притворяться серьёзным и каменным,

запирать свои сны в коммунальных квартирах.

Если сердце моё полыхнёт этим пламенем —

дуну разом на все одуванчики мира.

Пусть они разлетятся седыми осколками,

застилая тревогой небесные своды.

Мы и так слишком долго кололись иголками,

ожидая от жизни хорошей погоды.

Рассыплется время трухой и кореньями,

обнажая под почвой холодные кости.

Я стану для всех роковыми мгновеньями,

непрошеным, странным и яростным гостем.

Пусть саван пушистый укроет проспекты,

где мы вечно спешили, не видя друг друга.

У любви не осталось ни прав, ни аспекта,

лишь белёсая, плотная, липкая вьюга.

Замрут города под седыми лавинами,

где память и боль перемешаны густо.

Над серыми, вымершими руинами

взойдёт ослепительно-белое чувство.

Я стою на холсте раскалённого лета,

одинокий безумец с душой пассажира.

Чтобы просто не ждать никакого ответа,

дуну разом на все одуванчики мира.

этой весной я начну выходить из комнаты

замки заржавели.

в углах накопилась пыль.

я слишком долго учил тишину по нотам.

время застыло,

впитав ядовитую гниль,

став непосильным и душным моим оплотом.

но календарь объявляет

большой прилив,

воздух сквозь щели щекочет виски и шею.

я, монолог затянувшийся прекратив,

просто решаюсь.

и, кажется, я сумею

сбросить засов.

перешагнуть порог.

там, за порогом, — не бездна,

а просто город.

сотни нехоженых, спутанных мной дорог,

там не покой,

а живой и целебный холод.

сердце стучит в унисон с торопливой капелью,

солнце врывается в щели,

как в старые раны.

я не хочу больше звать свою слабость постелью

и доверять пустоте

и самообману.

вновь вспоминают движенье затёкшие ноги,

стены молчанием плотно накормлены.

в прошлом оставлю

пустые свои тревоги —

этой весной

я начну

выходить из комнаты.

протокол износа

смотри:

небо крошится пиксельной пылью в овраг,

где каждый мой выдох —

лишь баг в коде вечного «завтра».

я выстроил замок из слов,

но внутри —

пустота и сквозняк,

и космос — как выцветший шрам,

что гноится под коркой заката.

вскрывай мою грудь,

там не сердце,

а старый гербарий,

где каждый листок —

это память о вымерших птицах.

мы — просто случайный, нелепый и злой сценарий,

записанный мелким шрифтом

на чьих-то ресницах.

разложи меня в спектр,

найди там лишь серость и стыд,

ведь личность — ошмётки того, что не съела культура.

пока твой Господь в облаках безучастно молчит,

мой голос стирается в шум

под давлением жёсткой цензуры.

мы — эхо в колодце,

где вместо воды — пустота,

и каждый наш звук —

это бунт против старой статики.

разбей зеркала —

в них застыла стерильная чистота,

как белое поле в учебнике простой математики.

мой дух — лишь оскал

в переплётах гнилых пустот,

где совесть грызёт провода, как голодная крыса.

мы гоним по венам отравленный злом кислород,

и каждый наш выпад —

лишь поиск утраченных смыслов.

взгляни на ладонь:

там дороги ведут в никуда,

меж линий судьбы проросла ядовитая сажа.

мы — просто субстрат,

закипевшая в венах вода,

и вечность для нас — не финал,

а всего лишь пропажа.

я вскрою фотон, чтоб увидеть изнанку лучей,

где свет — это боль,

что не встретила вовремя зрение.

мы — тысячи судеб

и тысячи пыльных ключей

от комнат,

в которых застыло моё поколение.

пусть гравитация тянет нас в жерло

к чертям,

я вырежу нежность из скрученных жил проводов.

мы делим себя по кривым и неровным частям,

оставив в наследство

лишь сжатый, безликий код.

пусть рекурсия съест этот стих,

начиная с хвоста,

мы — лишь запятые в отчёте о гибели вида.

и если над нами —

лишь мраморная плита,

то смерть —

это просто растянутый акт суицида.

дом безвременья

Где ложится туман на застывшую воду,

и холодные звёзды зарылись в песок,

стоит дом, сохранивший былую свободу,

и от мира живых он навек одинок.

Там в тёмных углах, где гнездится покой,

шуршат лоскутки от несбывшихся встреч.

Их можно коснуться прозрачной рукой,

но искру надежды в них нечем разжечь.

Там вдоль стен тянут руки пустые холсты,

и в углах колыхается пыльная нить.

Там сгорают зажжённые прежде мосты,

чтобы берег былой не сумел заманить.

Там часы не стучат, они просто молчат,

погружая мгновения в вязкий сироп.

Там столетья, как стая седых воронят,

залетают под крышу в свой вечный окоп.

Ты идёшь по коврам из опавшей листвы,

что когда-то была твоим садом в цвету.

Там не нужно носить на плечах головы,

чтобы чувствовать кожей свою пустоту.

Ступени скрипят, как суставы времён,

в камине не пламя, а призрачный дым.

Ты входишь сюда, тишиной опьянён,

и кажешься сам себе кем-то чужим.

На полках тома из засушенных снов,

где буквы мерцают, как старый янтарь.

Там слышен беззвучный, томительный зов,

что шепчет забытый давно календарь.

Хозяйка теней за зеркальным стеклом

поправит вуаль из седой пустоты.

Она улыбнётся: «мы в доме твоём,

который в себе не заметил и ты».

В тех комнатах эхо забытых имён

танцует в лучах запылённых зеркал.

Ты в этом пространстве навек заточён,

ты именно это всю жизнь и искал.

Ты спросишь у стен «это явь или бред?»

но стены ответят лишь вздохом стропил.

В окне догорает единственный свет —

тот самый, что ты в себе долго хранил.

И свечи погаснут. И дверь пропадёт.

Лишь ветер в овраге продолжит свой бег.

Тот, кто в этот дом добровольно войдёт,

останется в нём...

не на год,

а навек.

враг я себе или друг?

Вот бежит человек. Я иду на мерцающий свет,

где в витринах — рубины застывших колючих зрачков.

Сквозь проспекты дорог, сквозь сплетения прожитых лет,

мимо едких насмешек и колких, как тернии, слов.

Я не ведаю троп. Только в липких и сбивчивых снах

вижу синий излом перекрещенных кем-то ладоней.

Неужели весна затерялась в холодных снегах?

Кто я: враг себе верный иль друг в бесконечной погоне?

В душной кухне застыл недопитый холодный чай,

сердце бьётся в груди, словно в клетке безумный зверь.

Ухожу. Только стены прошепчут мне вслед: «прощай».

Резкий пульс по вискам бьёт сильнее и злее теперь.

В суете площадей, под неоном безжизненных зон,

в детских лицах, умытых не сажей, а зимним льдом,

эту грусть отыщи, слыша вьюги нестройный звон,

но себя сохрани под холодным седым дождём.

В битых стеклах из слёз, в ледяной неживой пустоте

не тони. Я по этой дороге уже прошёл.

Хочешь скрыться навек? Скройся в чистом и белом листе.

И стой твёрдо, покуда колено не встретит пол.

Вот бежит человек. Он знаком мне до боли в висках.

Я встречал его раньше. Мы с ним — как один в один.

В горле комом застрял леденящий и липкий страх,

он потерян, как я, среди этих пустых картин.

Я не знаю, кто я — верный враг или лучший друг.

Я не знаю, придёт ли когда-то в мой дом весна.

Снова видится синий излом перекрёстка рук,

что преследует в самых тяжёлых и тёмных снах.

Эти руки — мои. Я бегу, ускоряя шаг.

Пальцы дрожью свело, воротник теребя рукой.

Если кто-то меня найдёт сквозь полночный мрак,

я хочу в нём узнать, что я всё-таки — стал живой.

тормозной путь

в этом городе серых теней и простуд

я пытался держать горизонт,

но реальность вскрывает замок и заходит ко мне

на запретный фронт.

я чертил на асфальте маршруты надежд,

выбирая кратчайший путь,

только ветер ударил в стекло лобовое,

заставляя меня свернуть.

мой мотор барахлит,

в радиаторе лёд,

и пустеет бензобак судьбы,

я привык побеждать,

но сегодня смотрю на обломки своей борьбы.

я водитель своей головы,

но у меня отняли права,

и теперь вместо чётких команд в тишине прорастает трава.

кто-то сверху нажал на педаль тормозов,

обрывая полночный дрифт,

мои мысли застряли на пустом этаже,

пропуская последний лифт.

я смотрю из окна,

как чужие огни разрезают густую мглу,

оставаясь лишь гостем в салоне пустом,

прижимаясь щекой к стеклу.

не мигают приборы,

молчит навигатор,

застыл стрелок быстрый пляс,

я теряю контроль,

отпуская рычаг в этот самый недобрый час.

но быть может,

когда догорит этот день

и развеется едкий дым,

я сумею пойти по дороге пешком,

становясь наконец

живым.

никогда не рождаться

сбитый пульс,

трещина в чашке,

серая пыль на вещах.

мир — это сдавленный звук,

застрявший у горла в клещах.

чай завариваю,

забываю про него через пять минут.

стены давят.

стены...

они, кажется, дышат и лгут.

говорят: «ты на месте».

но я чувствую — я в бегах.

у себя в гостиной,

но в чужих, ледяных берегах.

ключи на тумбочке —

мёртвый, холодный металл.

я словно вышел из комнаты,

и в прихожей навечно встал.

вроде ем,

вроде сплю,

даже вижу знакомый порог,

но застрял между жизней,

как вырванный кем-то листок.

как это? жить и не быть.

улыбаться, когда тошнит.

моё тело — скафандр,

а под ним ничего не болит,

потому что болеть уже нечему.

выжжен нутряк.

я смотрю в потолок,

там плывёт бесконечный косяк

чёрных птиц или мыслей...

не важно.

всё — суета.

за порогом — весна,

а за рёбрами — мерзлота.

это как ждать трамвая,

которого нет в расписании.

забывать, как дышать,

задыхаясь в пустом ожидании.

телефон на беззвучном.

экран бесполезно горит.

я — заброшенный склад,

где замок безнадёжно забит.

всё вокруг — декорация.

пластик.

дешёвый муляж.

я смотрю на себя,

как на серый, немой репортаж.

никаких «завтра нет».

есть одно бесконечное «был».

я не просто устал.

я, похоже, совсем остыл.

это странный гибрид —

быть живым, но уже остыть.

сквозь стены чужие пытаться себя нащупать

и сшить.

быть тем, кто смотрит в упор,

но не видит привычных вещей,

а внутри только холод —

до самых сухих костей.

смотришь в зеркало:

там кто-то ходит, ест и молчит,

а внутри только пепел...

он под кожей зудит.

никаких катастроф.

просто гаснет в прихожей свет.

меня здесь так много...

и меня здесь физически нет.

шаг.

вдох.

тишина.

слишком громко тикают сны.

я боюсь этой долгой, бесцельной, немой глубины.

за окном кто-то курит,

смеётся, куда-то идёт,

а у меня под ногами —

тонкий, предательский лёд.

в этой правильной жизни,

где не за что даже сражаться,

я просто хотел бы

никогда

не рождаться.

гимн мёртвой стране

здесь когда-то дышала в ладони весна,

рассыпаясь по окнам цветным витражом.

а теперь — лишь глухая, слепая стена,

и заброшенный сад под холодным дождём.

только ржавый каркас, только скрежет зубов,

и обрывки газет на холодном полу.

город сбросил с себя шелуху из домов,

оставляя лишь кости безликих фигур.

не ищи здесь огня — этот город остыл,

он застыл в тишине, как немой манекен.

кто-то куклу забыл среди ржавых перил,

она смотрит в провал облупившихся стен.

в тех домах, где в дверях не осталось петель,

ветер крутит страницы разорванных книг.

там качается чья-то пустая постель,

сохраняя в себе нерастраченный крик.

тени прошлых жильцов просочились в бетон,

оставляя на стенах неясный пунктир.

каждый вздох здесь — лишь эхо, и каждый балкон —

это выход в иной, обезлюдевший мир.

вместо солнца над нами — лишь марево дня,

вместо улиц — траншеи, забитые тьмой.

город больше не знает тебя и меня,

он забыл, что когда-то он вёл нас домой.

нас не выведет компас, не встретит порог,

карта битых дорог превратилась в труху.

мы — лишь тени на стыке забытых эпох,

что остались пылать на холодном ветру.

рассыпается в прах обветшалый скелет,

обнажая нутро из прогнивших стропил.

здесь от прошлого больше спасения нет,

здесь лишь кладбище чьих-то истраченных сил.

телефонные нити свисают петлёй,

не пропустит сигнал онемевший металл.

этот мир перепахан и сдавлен землёй,

он от собственных стонов смертельно устал.

слышен лязг тишины в переулках пустых,

где когда-то огнями светилось окно.

мы стоим на костях у кварталов немых,

где и небо, и з;мли — теперь заодно.

ни молитв, ни проклятий — лишь ровный гул вен,

что пульсируют в такт этой мёртвой стране.

не поднимется город с разбитых колен,

проиграв в бесконечной и страшной войне.

только тени скользят по щербатым камням,

ищет памяти след одинокий конвой.

этот город поделен теперь пополам —

на того, кто ушёл, и кто стал тишиной.

память корчится шрамом на битом стекле,

смерть гуляет по залам в наряде пустом.

забывай о родном.

забывай об огне.

спи спокойно и крепко,

мой брошенный дом.

гостья из будущего

Секунды стекали в песочную бездну,

вязла в зените медь.

Пытаться быть вечным — совсем бесполезно,

важно — уметь смотреть.

Застыл на пороге несбывшийся график,

тот, что берёг для нас.

Смерть рядом сидела и ела мой завтрак,

не поднимая глаз.

Крошилось пространство, как чёрствый мякиш,

в тонких её руках.

Того, что уходит, уже не удержишь

в жадных своих замках.

Она не просила ни слов, ни поклонов,

просто пила мой чай,

вне всех человечьих и божьих законов,

словно бы невзначай.

Растаяла тень, допивая мгновенье,

холод коснулся рук.

Осталось лишь чистое прикосновенье —

в вечность открытый круг.

На белой тарелке — лишь крошки и тени,

в комнате — тишина.

Мне больше не страшно упасть на колени,

выпив покой до дна.

Я вышел за дверь, где привычное солнце

плавило чей-то страх.

Но жизнь теперь — эхо на дне колодца,

зеркало в небесах.

Всё те же прохожие, те же трамваи,

скрежет пустых обид.

Но я в этом шуме, того не скрывая,

странно и остро сыт.

Мне больше не нужно копить и бороться,

клянчить у дней взаймы.

Я видел, как вечность легко прикоснётся

к краю полночной тьмы.

Безмолвие стало единственным домом,

смыв шелуху имён.

Я сделался кем-то совсем незнакомым,

выйдя из всех времён.

Но в этой немой и пустой передышке,

в шуме иных миров,

мы кажемся просто случайной вспышкой

чьих-то великих снов.

Лишь капля дождя на оконной раме —

весь мой нехитрый сказ.

Мы живы, пока не застыло пламя

в бездне любимых глаз.

больше мне некому позвонить

город укрылся озябшими крышами,

в небе запуталась тонкая нить.

сделался голос напрасным и лишним мне.

больше мне некому позвонить.

стынет на кухне заварка вчерашняя,

память пытается что-то хранить.

стала ненужной храбрость домашняя.

больше мне некому позвонить.

бьётся в стекло темнота одинокая,

сердце не может её приручить.

небо над бездной — немое, глубокое.

больше мне некому позвонить.

ветер гуляет по комнатам проседью,

хочется окна покрепче забить.

жизнь обернулась затяжкою осенью.

больше мне некому позвонить.

вечер ложится на плечи усталые,

трудно дышать и нелепо грешить.

гаснут в душе угольки запоздалые.

больше мне некому позвонить.

числится имя моё между строчками,

в книге, которую некому вскрыть.

жизнь рассыпается мелкими точками.

больше мне некому позвонить.

смолкли гудки, бесконечно протяжные,

тонкую связь не дано воскресить.

стены молчат — неживые, бумажные.

больше мне некому позвонить.

трубка молчит, словно камень отточенный,

связь оборвалась — и нечего шить.

мир мой, на вечное «нет» обречённый.

больше мне некому позвонить.

пусть за окном всё сильнее беснуется

ветер, решивший меня погубить.

сердце моё больше не повинуется.

больше мне некому позвонить.

эхо незримых касаний

Мы не знаем конца. он маячит где-то вдали,

может, эти слова ты читаешь в последний раз.

Кто в них мысли вложил — вдруг исчезнет, забрав свои дни,

или жизнь оборвётся внезапно — здесь и сейчас.

Посмотри в небеса — там из облака пара ладоней

сплетена на мгновенье, чтоб вскоре бесследно пропасть.

Всё, что видишь в зените, в невидимой бездне утонет,

над изменчивым миром имея короткую власть.

Ты ласкаешь собаку — одну из непризнанных тысяч,

ей неведомо, будет ли «завтра» в собачьей судьбе.

Этот запах цветов, что из камня сумели высечь

свой нектар, может больше не встретиться вновь тебе.

Разговор о больном, тихий голос из пустоты —

всё иллюзия, дым, что под утро готов испариться.

Тот, кто рядом сегодня, сожжёт за собою мосты,

лишь на миг задержавшись в когда-то любимых лицах.

Даже случайный вкус, ставший вдруг неожиданно ярким,

завтра станет лишь тенью, забытой в потоке времён.

Жизнь не балует нас постоянным и щедрым подарком,

всё уходит, как старый, давно недосмотренный сон.

Не тяни со словами, их смысл истлеет в разлуке.

будь сегодня с тем другом, кому одиноко до слёз.

Мы не знаем конца. Мы — всего лишь короткие звуки

в бесконечной симфонии гаснущих в небе звёзд.

Береги этот миг, что зажат в беззащитных ладонях,

словно хрупкое пламя на остром, холодном ветру.

Кто познал вкус сейчас, тот в унынии вечном не тонет,

принимая как дар и закат, и сестру-темноту.

Слышишь шёпот в тиши? Это эхо забытых надежд,

голос из ниоткуда, зовущий тебя в глубину.

Он исчезнет внезапно под гнётом тяжёлых одежд,

погружая пространство в полночную тишину.

То, что важно сказать, не храни до иных времён,

завтра смысл тех слов может просто в пыли сгореть.

Тот, кто был в твою жизнь и в мечты навсегда влюблён,

может завтра бесследно из памяти улететь.

Если кто-то сейчас безнадёжно один в пустоте,

просто руку подай, не считая минуты за труд.

Ведь на самой последней, незримой и тонкой черте

лишь тепло и любовь нас от гибели верной спасут.

Мы не знаем, когда догорит этот яркий фитиль,

и когда замолчит этот пульс в онемевшей груди.

Всё, что было живым, превратится в дорожную пыль,

оставляя лишь то, что сумели мы дать в пути.

Может, этот закат — лишь прощальный и трепетный жест,

золотое письмо, что сгорает в руках у небес.

Мир — не вечный причал, а сплетенье путей и торжеств,

где мгновение — самый великий из всех чудес.

Не гонись за мечтой, что мерцает в туманной дали,

всё, что нужно душе — здесь, у самого сердца, дрожит.

Мы — как искры костра, что от чёрной и тихой земли

поднимаются ввысь, где великая тайна лежит.

Так лови этот вдох и сердец учащённый прилив,

каждый луч принимай, как великий из щедрых даров.

Пусть проходит черта, этот призрачный мир разделив, —

просто чувствуй сейчас. Просто будь к этой встрече готов.

я не хочу свобод

Слишком крут и опасен судьбы ледяной поворот,

я заложник у собственных мыслей и мнимых дел.

Я, быть может, совсем не хочу свобод.

Я, быть может, всего этого не хотел.

Мне бы просто застыть, стать прозрачным, как утренний иней,

чтобы мир перестал отражаться в усталых глазах.

Между ложью и правдой — тонкая-тонкая линия,

и на ней невозможно стоять, не внушая страх.

За окном суета — бесконечный и душный поток,

миллионы имён, адресов и напрасных затей.

Я из этой системы свой выдернул проводок,

чтобы больше не слышать фальшивых и громких речей.

Мне не нужно наград, не пугает отсутствие виз,

я не строю соборов и хрупких мостов из песка.

Это право на выбор — мой самый тяжёлый карниз,

на котором веками сжимает виски тоска.

Я устал от советов, от правильных, вычурных слов,

от прозрачных намёков и липких, тягучих сетей.

Я хотел бы не видеть своих опостылевших берегов

и не знать новостей от чужих и случайных людей.

Я не строю мостов и не жгу за собой города,

я не жду перемен в этой мёртвой и вязкой тиши.

Пусть замёрзнет в колодцах до дна ледяная вода,

забирая остатки моей утомлённой души.

Я захлопнул все двери, сорвал все свои ярлыки,

я не верю ни в силу, ни в право на чью-либо власть.

Мои серые дни, словно камни, сухи и легки,

им теперь в эту бездну уже суждено упасть.

Пусть другие штурмуют вершины и ищут свой брод,

я же просто хочу, чтоб огонь мой в груди догорел.

Я, быть может, совсем не хочу свобод.

Я, быть может, всего этого не хотел.

забытый на орбите

Я умер с утра в своей старой, остывшей квартире.

Не крикнул —

лишь выдох короткий упал на паркет,

и в трещине потолка, в неподвижном немом эфире

застыло сознанье, как спутник, забытый меж лет.

И тело молчало, и мир не сменил выраженья,

звенела в ушах тишина ледяною струной,

а жизнь за окном, без трагедии, без удивленья,

шуршала листвой, провожала рассвет за стеной.

Вот чашки забытой смолистое дно на столе,

вот тени ползут по обоям, стирая следы...

Казалось, что кто-то почует меня в полумгле

и вздрогнет,

спросив у густой тишины: «это ты?»

И понял я вдруг, уходя в бесконечность блуда,

что жил, как сквозняк меж чужих, незнакомых дверей.

И смерть — это та же пустая и пыльная груда,

но без ожидания писем и новостей.

А после — лишь свет, непосредственный, без изъяна;

разлитый повсюду бездонный и вечный покой.

Но я оставался в тени, из угла дивана

я видел весь мир — неприкаянный, и…

не мой.

каменный плен

В холодной глыбе, в безмолвном плену,

где мрак затаился в зернистой тиши,

я видел не камень, я видел одну

святую мечту обнажённой души.

Он спал под корою веков и обид,

сложив свои крылья в гранитном мешке.

«Я здесь!» — мне шептал неподатливый вид,

и пульс отзывался в тяжёлой руке.

Я резал и бил. Отлетал чешуёй

тяжёлый, ненужный, безжизненный пласт.

Я знал: под суровой и грубой бронёй

он свету лицо своё скоро отдаст.

Снимая оковы, дробил я кристалл,

чтоб выпустить нежность из плена оков.

И мрамор под сталью молил и роптал,

смывая налёт вековых холодов.

Ударил резец — обнажился изгиб,

явилось сиянье из каменных недр.

Творец в этой глыбе навеки погиб,

чтоб ангел воскрес, безграничен и щедр.

Он волен. Он дышит. Он смотрит в зенит.

Избавлен от груза земного хламья.

Не я сотворил его — камень хранил,

а я лишь помог обнаружить «себя».

хранитель снов

В одной коммуналке старенькой

жил человек, маленький.

Носил он пальто поношенное

и верил в мечту заброшенную.

Скрипели полы под тяжестью

минувших веков и шалостей.

А в окнах дома соседнего

искал он огня последнего.

Варил он овсянку постную,

ругал тишину несносную,

и в тесной каморке сумерек

писал, будто он не умер ещё.

А ночью, когда за шторами

луна шла к нему дозорами,

он делался выше здания,

вмещая в себя мироздание.

Считал он копейки медные,

встречал холода победные.

За старой дверной задвижкою

дружил он с пугливой мышкою.

Кроил он судьбу заплатками,

в блокноте писал украдками

о том, как на небе ситцевом

летают стальные ибисы.

На кухне под лампой тусклою

делил он печаль закускою.

Соседи шумели за стенами,

пугая его переменами.

А он лишь кивал им вежливо,

берёг своё сердце бережно.

Боялся, что в мире каменном

растопчут его нечаянно.

Но в ящике, в самом донышке,

хранил он письмо о солнышке,

и в этой бумаге выцветшей

был смысл его, невыплаканный.

Однажды под утро зимнее,

покрылось стекло инеем.

В каморке запахло мятою,

и тишиной несмятою.

Пальто на крючке сутулилось,

а небо в окне зажмурилось.

Ушёл человек нехоженым

путём, лишь ему положенным.

Не стало души испуганной,

судьбой и людьми поруганной.

Осталась тетрадка тонкая,

где песня звенела звонкая.

И в той коммуналке старенькой,

где жил человек, маленький,

теперь лишь луна полночная

хранит его сны пророчные.

всем женщинам-Вселенным

Они умеют верить и прощать,

сквозь пепел войн высаживать цветы.

готовы мир собою заслонять

и строить в небе звёздные мосты.

Они — соавторы великого Творца,

в чьих жилах пульс проснувшейся вселенной.

нет власти выше и мудрей лица,

чем лик Любви — святой и сокровенной.

в них бьётся жизнь — то яростно, то тише,

Они — опора, берег и причал.

и если Бог когда-то нас услышал,

Он в них Свою молитву обвенчал.

не покорённые ни бурей, ни судьбою,

с сиянием в измученных глазах —

Они ведут планету за собою,

держа весь мир на собственных плечах.

в них — нежность стали, мудрость тишины,

и дар такой, что не объять умом:

хранить тепло среди большой зимы

и на руинах снова строить дом.

за каждым вдохом, подвигом и словом,

за каждым шагом в неизвестный путь —

стоят Они, надёжною основой,

готовые сквозь бездну заглянуть.

в их именах — истоки всех начал,

в их голосах — весенняя капель.

для тех, кто сбился, Женщина — причал,

для тех, кто слаб — и щит, и колыбель.

их плечи тоньше нити, но на них

покоится всё небо и рассвет.

Они — покой в сраженьях мировых,

источник всех познаний и побед.

нет меры той, чтоб этот дар измерить,

нет слов таких, чтоб подвиг их воспеть —

лишь бесконечно ждать, любить и верить,

и в их огне душою пламенеть.

не просто спутницы — они и есть тот путь,

та ось, на коей вертится земля.

в них мирозданья истинная суть,

и высший смысл простого бытия.

их именами мир благословлён,

в них — жизнь сама и светлые мечты.

священным словом «Женщины» спасён

наш хрупкий мир, восставший из войны.

пускай ветра беснуются во мгле,

сметая судьбы, храмы и мосты —

пока Они проходят по земле,

мир не утратит вечной красоты.

радужный мост

далеко за грядой облаков,

там, где вечное лето цветёт,

тень пушистая бродит меж снов,

и хозяина преданно ждёт.

больше нет ни одышки, ни ран,

и глаза не слезятся от лет.

сквозь густой золотистый туман

пробивается ласковый свет.

здесь в углу — опустевший причал,

миска, коврик и старый мяч.

дом как будто совсем замолчал,

хоть кричи, хоть за стенкою плачь.

ты всё ищешь их взгляд в пустоте,

слышишь цокот когтей по ночам.

они живы в твоей доброте,

прислонившись незримо к плечам.

улыбнёшься в ночной тишине,

вспомнив мокрый и преданный нос —

он откликнется тенью в окне,

светом самых далёких звёзд.

и когда станет грустно в пути,

вдруг почувствуешь рядом тепло.

это кто-то помог дойти,

подставляя своё крыло.

там, где радуга встала мостом,

он узнает тебя по шагам.

вновь вильнёт долгожданным хвостом,

и покорно прильнёт к ногам.

смолкнет в сердце былая тоска,

вспыхнет радость в сиянии дня.

и прижмётся к руке голова:

«здравствуй, друг! ты нашёл меня».

время смоет печали следы,

растворит одиночества лёд.

там, за тонкой грядой облаков,

твоё вечное солнце взойдёт.

скорость

В суете перекрёстков, в кофейном дыму,

где закаты в каналах тают,

ты когда-нибудь замечал ту скорость,

с какой люди тебя бросают?

Только вчера вы делили рассвет,

пили ром и клялись до гроба,

а сегодня — короткое «времени нет»,

и в молчании тонете оба.

Это не взрыв, не прощальный костёр,

не финал оглушительной драмы.

Просто кто-то ластиком память стёр,

оставляя лишь белые шрамы.

Был человек — и остался гудок,

тишина в опустевшем чате.

Мир застелил одинокий ледок

на бетонном холодном асфальте.

Пролетают года, обрывая листву,

лица в памяти пылью осядут.

Я живу сквозь эту прозрачную мглу,

где никто не останется рядом.

Это похоже на сбой в сетевом узле,

на щелчок запертой дверцы.

Мы летим на огромном, пустом корабле

с ледяным механизмом в сердце.

Ни записок в дверях, ни разбитых зеркал,

никаких театральных жестов.

Тот, кто клялся тебе и во всём доверял,

просто в графике ищет место.

И стираются профили, даты и сны,

словно волны смывают подписи.

Мы стоим у порога великой стены,

на краю безымянной пропасти.

Эта скорость страшнее, чем пуля в висок,

чем обвал или гул лавины.

Как из пальцев уходит сухой песок,

оставляя в душе руины.

инъекция пустоты

Я искренне рад, что однажды смогу уснуть.

мне бы веки сомкнуть, как стисается темнота.

В опустевшей палате хлебать из тарелки муть

обречён до прощального вздоха, увы, неспроста.

Ночь испачкалась блеском, глядит на меня в упор,

восхваляет меня, как убитого драмой поклонника,

Пожирает глаза неразбавленный чистый хлор.

мне б набрать высоту да в сугробы нырнуть с подоконника.

Мне б вдыхать горький дым, исходящий с твоей одежды,

мне бы зреть непробудный сон на твоих коленях.

Богоматери лик изгоняет с палаты нежить,

а намаянный бес с головы всё никак не слезет.

Мой срок утекает сквозь пальцы, как серый песок,

заполняя лакуны в изношенном напрочь теле.

Я слышу, как тикают вены и бьётся в висок

тот финал, что мы оба когда-то признать не смели.

Сквозь железную койку пробилась сырая полынь,

прорастая в суставы так тихо, уветливо, жадно.

Я кричу тебе в пустошь «оставь меня и отринь!»,

но эхо в палате твердит «невозвратно. ладно».

По стерильным бинтам расползается звёздный ожог,

это ночь примеряет на нас золотые оковы.

Я испил эту горечь, я сделал последний глоток,

я не жду от небес ни прощения, ни полуслова.

Я слышу, как стонут под тяжестью тел этажи,

и ржавчина коек вгрызается в бледные спины.

В холодном фаянсе купаются злые ножи,

стирая из памяти лица, дома и витрины.

На тумбочке молится в пыль обращённый сухарь,

а небо в окне словно выцветший старый подрясник.

Я сам себе — жертва, сам себе — злой пономарь,

устроивший в сердце кровавый и тягостный праздник.

Пусть каратель за дверью ломает гнилой засов,

пусть яд разливается в лёгких свинцовой прохладой —

я под звуки твоих неизменных, родных шагов

принимаю свой ад, как единственную награду.

Пусть белая плесень укроет мой выжженный след,

и в карточке медик черкнёт: «безнадёжен. оправдан».

Я выменял вечность на этот безумный рассвет,

где смерть оказалась единственной, горькою правдой.

Сквозь мутные окна я вижу, как звёзды дрожат,

впиваясь в сугробы огнём раскалённого цинка.

Я в этой палате — последний, кто выкупил ад,

и жизнь моя здесь лишь случайная, злая заминка.Я искренне рад, что однажды смогу уснуть. мне бы веки сомкнуть, как стисается темнота. В опустевшей палате хлебать из тарелки муть обречён до прощального вздоха, увы, неспроста.

Ночь испачкалась блеском, глядит на меня в упор, восхваляет меня, как убитого драмой поклонника, Пожирает глаза неразбавленный чистый хлор. мне б набрать высоту да в сугробы нырнуть с подоконника.

Мне б вдыхать горький дым, исходящий с твоей одежды, мне бы зреть непробудный сон на твоих коленях. Богоматери лик изгоняет с палаты нежить, а намаянный бес с головы всё никак не слезет.

Мой срок утекает сквозь пальцы, как серый песок, заполняя лакуны в изношенном напрочь теле. Я слышу, как тикают вены и бьётся в висок тот финал, что мы оба когда-то признать не смели.

Сквозь железную койку пробилась сырая полынь, прорастая в суставы так тихо, уветливо, жадно. Я кричу тебе в пустошь «оставь меня и отринь!», но эхо в палате твердит «невозвратно. ладно».

По стерильным бинтам расползается звёздный ожог, это ночь примеряет на нас золотые оковы. Я испил эту горечь, я сделал последний глоток, я не жду от небес ни прощения, ни полуслова.

Я слышу, как стонут под тяжестью тел этажи, и ржавчина коек вгрызается в бледные спины. В холодном фаянсе купаются злые ножи, стирая из памяти лица, дома и витрины.

На тумбочке молится в пыль обращённый сухарь, а небо в окне словно выцветший старый подрясник. Я сам себе — жертва, сам себе — злой пономарь, устроивший в сердце кровавый и тягостный праздник.

Пусть каратель за дверью ломает гнилой засов, пусть яд разливается в лёгких свинцовой прохладой — я под звуки твоих неизменных, родных шагов принимаю свой ад, как единственную награду.

Пусть белая плесень укроет мой выжженный след, и в карточке медик черкнёт: «безнадёжен. оправдан». Я выменял вечность на этот безумный рассвет, где смерть оказалась единственной, горькою правдой.

Сквозь мутные окна я вижу, как звёзды дрожат, впиваясь в сугробы огнём раскалённого цинка. Я в этой палате — последний, кто выкупил ад, и жизнь моя здесь лишь случайная, злая заминка.

встречный в окне

В пустоте пролетающих мимо безлюдных равнин

гаснут искры огней, растворяясь в кладбищенской мгле.

Я в вагоне ночном — нелюдимый, больной властелин,

и глядит темнота из зрачков, застывших в стекле.

Смотрит двойник мой сквозь лживые маски и вымыслы,

в ту глубину, где не нужно казаться сильней.

Всё, что из памяти мы малодушно вынесли,

блещет в холодном стекле среди тусклых теней.

Я пытаюсь забыться, но тень не уходит во тьму,

она ловит мой взгляд, обнажая за слоем слой.

Я теперь не подвластен ни слову, ни даже уму,

сроднившись с холодной и мертвой зеркальной мглой.

Призрак в окне не боится ни лжи, ни утрат,

смотрит из бездны, где гаснет проторенный путь.

В вечность открыт этот хрупкий и призрачный ряд,

чтобы в глаза самому себе смело взглянуть.

Стук отмеряет мгновенья растраченных лет,

в бездне полночной не видно огней и дорог.

Там, где кончается мир, проступает сюжет —

бесстрастная правда, венчающая итог.

Пусть же колёса по рельсам чеканят обман,

жизнь унося в холода наступающей тьмы.

Этот двойник, как старинный и вечный изъян,

правду достанет из выжженной нами тюрьмы.

Утром виденье растает в рассветных лучах,

встретив со мною чужой и пустой горизонт.

Истина стихнет в покорных и горьких речах:

сердце лукавит, а зеркало — не соврёт.

морем стань

чьей-то быстрой и нервной рукой

что-то вписано

в тесные складки.

кто нарушил бумажный покой?

кто оставил свои отпечатки?

ты в траве по колено

застыл.

море зелени.

белый корабль.

без надрезов, усилий и сил

сложен

словно бумажный ансамбль.

просто выдохнуть.

сделать шаг.

где-то там,

в бесконечном просторе,

перестать

быть листом в руках.

стать не текстом,

а просто — морем.

сезоны юности

Мы пьём этот вечер, как терпкое злое вино,

смеёмся в лицо ледяному и звёздному небу.

Нам кажется — время в часах замерло,

и страх увядания кажется сказкой и фебом.

Но в зеркале холла, за тонким и светлым стеклом,

я вижу, как тень подбирается к самым ресницам.

Всё то, что сегодня сияет живым серебром,

завтра осядет в гербарии жёлтой страницей.

Мне страшно смотреть, как немеет и сохнет трава,

как в каждом «сейчас» проступает тяжёлое «было».

Юность — как будто на птичьих правах голова,

что слишком поспешно и жадно весь мир полюбила.

Я мерю шагами заброшенный, солнечный сад,

боясь пропустить хоть одну золотистую пору.

Но в пульсе застрял этот тихий, пустой камнепад —

мы все, задыхаясь, ползём в бесконечную гору.

И нежность запястий, и этот отчаянный бег —

всё станет однажды историей, пылью и сталью.

Мы — самый красивый, но самый недолгий ковчег,

плывущий к зиме за незримой и чёрной вуалью.

Я больше не жажду земного покоя и сна,

я в ужасе жду рокового, немого финала.

Мне нужно, чтоб в сердце до крика гремела весна,

которой до смерти мне будет отчаянно мало.

комната ожидания

мир сузился вдруг до размеров комнаты,

где каждый шорох —

как чей-то голос.

здесь стены молчанием плотно скованы,

и время теряет

свою опору.

сдавило грудь,

не вздохнуть, не выдохнуть,

сценарий будней до боли ломаный.

мне больше нечего в небо выкрикнуть,

я заперт здесь,

тишиной окованный.

слова на бумаге —

как знаки прошлого,

что больше не знают путей обратно.

всё ценное стало ничтожно крошечным,

а мелкое —

значимым и необъятным.

сдавило виски ледяными стенами,

где каждый кирпич —

это мой порог.

я чувствую кожей и каждой веною,

что на плечах моих

потолок.

ни шага назад,

ни рывка спасительного,

лишь в горле застыла немая робость.

всё кажется зыбким и относительным:

под ногами теперь не земля,

а пропасть.

лабиринты памяти

в лабиринтах памяти гаснут свечи,

мы идем по следу,

где тает нить.

наступает тихий, холодный вечер:

вспомнить все —

значит уже забыть.

слишком ярко вспыхнет —

и сразу пепел,

если кадр застыл,

в нем движенья нет.

тот, кто в прошлом был бесконечно светел,

стал лишь строчкой

в ворохе старых газет.

мы храним не лица, а только слепки,

не живое пламя,

а лишь ожог.

память держит разум в стальной и цепкой

клетке слов,

запертых на замок.

как песок сквозь пальцы —

секунды, лица...

стоит сжать ладонь —

пустота внутри.

позволь этой книге самой закрыться,

просто чувствуй сердце.

и не смотри.

пепел городов

Скелет кирпичный обнажён и нем,

осыпалась извёстка белой солью.

Здесь трещины ползут по рёбрам стен,

пропитанные многолетней болью.

Где раньше липы кутали бульвар

в медовый запах и густые тени —

теперь стоит обугленный нагар

и пепел оседает на колени.

Раскрошен камень. Выбита слюда.

В пустых глазницах — выцветшее небо.

Вдоль улиц, не ведущих никуда,

лежат тела, не знавшие ночлега.

Пробит насквозь чердачный потолок,

истлела штора в кухонном проёме,

и каждый покосившийся порог

свидетельствует о затихшем громе.

Сад превратился в свалку битых рам,

там вместо роз — зазубренные мины.

И солнце, проходя по вечерам,

лишь золотит холодные руины.

Нет звуков сна, нет шороха шагов,

лишь ветер бьёт в железные ладони.

Под гнётом новых, страшных берегов

мой город в тишине своей утонет.

эхо разбитых кварталов

Застыл февраль в разбитых зеркалах,

проспекты спят и выцвели фасады.

Лишь ветер бродит в брошенных дворах,

стирая след былого мироздания.

Забытый чайник на пустой плите

покрылся слоем едкой, серой гари.

В звенящей, безнадёжной пустоте

затихли все, что мир когда-то ждали.

Железо гнётся, словно камыши,

под тяжким вздохом рухнувших пролётов,

и в этой увядающей глуши

не слышно ни шагов, ни самолётов.

Там, где в проёмах корчится металл,

сквозняк листает старую тетрадку.

Тот, кто её когда-то заполнял,

оставил жизнь, как почерк — без оглядки.

На детской горке — ржавчина и прах,

скрипят качели погребальным стоном,

как будто память, поборовши страх,

пытается звучать в краю сожжённом.

Разбитый мрамор, битое стекло —

осколки чьих-то судеб под ногами.

Всё, что светилось, пело и цвело,

истлело под голодными кострами.

И горизонт, охваченный каймой,

глотает дым над выжженным кварталом.

Мой город не вернёт меня домой —

его под этим небом стало мало.

завещание

Я учусь меж строк дышать,

между швов у времени и сна,

чтобы в каждом вдохе воскрешать

всё, что выпила из нас весна.

Чтобы память, как речной песок,

сквозь ладони больше не текла,

и на каждый горький лепесток

находилось капелька тепла.

Я учусь в молчании камней

различать забытые слова,

чтобы в пепле промелькнувших дней

снова пробивалась синева.

Там, где память — выцветший атлас,

где туман съедает берега,

я ищу тепло любимых глаз

в каплях застывающего льда.

Я учусь не верить тишине,

что заносит снегом города,

и искать в полночной глубине

то, что не исчезнет навсегда.

Но в зазорах, в этой тесноте,

где секунды замедляют бег,

в первозданной, чистой наготе

прорастает новый человек.

Он не верит в призрачный финал,

в холод, что сковал былой уют.

Он из тех глубин себя поднял,

где другие только дно найдут.

В нём не шрамы — линии дорог,

в нём не пепел — бережный рассвет,

он из каждой раны выжать смог

кровь, в которой боли нет.

Он не просит милости у тьмы,

не клянёт изменчивый узор.

Из обломков прожитой зимы

он возводит внутренний собор.

И сквозь трещины в земной коре,

где зима хранит свой вечный пост,

он находит в каждом октябре

к лету нерушимый мост.

И когда замкнётся этот круг,

разрывая сумрак полотна,

он увидит за чертою вьюг,

как в нём зарождается весна.

пустой

стекло циферблата треснуло ровно по швам,

секунды стекают в ладони, как едкая ртуть.

ты шепчешь созвездиям, серым своим богам,

пытаясь из этого круга куда-то свернуть.

метель заметает несбывшихся встреч города,

где мысли, как птицы, замерзли на острых ветвях.

в колодцах надежды — лишь черная, злая вода,

и вечность танцует на хрупких твоих костях.

ты чертишь на белом листе силуэты молитв,

но грифель ломается, раня бумажную плоть.

весь мир — это старый, забытый в пыли монолит,

который нельзя ни обнять, ни мечом побороть.

рассвет за окном — словно бледный, немой конвоир,

ведет под уздцы монотонность пустых октябрей.

ты выпил до капли свой маленький, выцветший мир,

в котором нет окон и нет запертых дверей.

сквозь ребра растёт холодный, седой тростник,

и эхо стучит в пустоте, замерзая в гортани.

ты просто случайный прохожий, ты просто двойник

того, кто когда-то стоял у небесной грани.

летаргия

то была жалкая летаргия.

увы,

нам с тобой

её не избежать.

как в клетке, забившись от истерии,

нещадно время своё,

трать.

предавайся задумчивости искусно.

пусть совесть

съедает

твоё лицо.

весь род людской – преисподней узник,

а нам

зачем быть в толпе глупцов?

смотри, как рушатся своды храмов,

где мы

не молились

уже давно.

нам роль досталась — играть без шрамов

в комедии той,

что пошла на дно.

дай волю глазам, чтобы зреть утопию,

чей прах

хоронит былую чернь.

в глупцов отныне качают опиум,

чтоб страх в сердцах

на века

померк.

забудь, что истина — дева чистая,

она —

лишь оскал

в кривых зеркалах.

мы пляшем танго

под крики свиста,

развеяв совесть и бренный прах.

срывай печати с небесной темени,

где бог

позабыл

про своих детей.

мы — дезертиры в пространстве времени,

сбежавший цирк

из живых костей.

пусть разум плавится в тихом ропоте,

мы пьем этот яд,

как святую кровь.

в безумном, диком и вечном опыте

мы ищем смерть,

а зовем —

любовь.

пусть небо рухнет гнилым навесом,

мы в нем

не отыщем

своих имен.

мы правим бал в этом жутком лесе,

где каждый

был предан

и заклемен.

пускай созвездия выжгут раны,

на тех,

кто посмел

не сойти с ума.

мы в этом море, как два капитана,

чьё судно —

рассвет,

а балласт — тюрьма.

не жди пощады, не жди исхода,

здесь бал

для пропавших

навеки душ.

мы пьем по капле свою свободу

из горьких,

отравленных

черных луж.

очнись,

это жалкая летаргия.

увы,

нам с тобою

пора умирать.

как в клетке, забившись от истерии,

нещадно время своё,

трать.

эпоха псов

над миром тишина зловеще затаится,

когда накормятся гиены в белых шкурах.

их ложь — внутри, и блеск на сытых лицах,

а речи тонут в сумерках понурых.

им кланялись, им в жадную бросали пасть

последние плоды с избитых веток.

они росли, в тени смакуя власть,

скрыв хищный взгляд за святостью отметок.

но час придёт — и сытость выдавит оскал,

сорвёт клочки фальшивой благодати.

о, горе тем, кто в стадо к ним попал

и молча кланялся при этой лживой стати!

пусть в этот час сквозь рёв из алчных недр

родник, заваленный камнями, забурлит.

и стаи тех, чей дух высок и щедр,

восстанут — и их правда исцелит.

вновь будет слышен пройденный урок:

беда, когда у власти — оборотень.

и страшен не клыков его порок,

а то, что дух пред совестью безропотен.

мартовская песнь

Струится март по венам старых зданий,

смывая солью зимнюю печать.

Без лишних слов и громких расставаний

весна заходит смену принимать.

Она вползает в город, как ремонтник,

латая дыры в серой штукатурке дней.

Прохожий в спешке раскрывает зонтик,

спасаясь от капели с вымокших ветвей.

Весна берёт ведро и кисть из вербы,

смывает морозь с заспанных оконных рам.

И лечит март расшатанные нервы

просохшим тротуарам и дворам.

Вдыхает город запах мокрой пыли,

сырой коры и вскрытой льдом воды.

Как будто окна в вечность приоткрыли,

стирая зимней поступи следы.

Проспекты дышат свежею побелкой,

проснулся тополь, сбросив старый хлам.

И жизнь бежит по обновлённой стрелке

к теплу, надеждам и цветущим снам.

седая колыбель

здесь земля не поет — она глухо и властно молчит,

замирая под саваном вечных, нетронутых льдов.

в кузне кованых недр только сердце планеты стучит,

оглашая тайгу перезвоном незримых оков.

у небес над хребтами особенный, выцветший взгляд,

словно выпила высь ледяная прозрачность озер.

здесь кедровые стражи в косматых доспехах стоят,

и над миром вершат свой неспешный и правый надзор.

необъятная ширь — ни краев, ни имен, ни дорог,

лишь ропот бурана да искры застывших костров.

здесь берет тишина за бесценок тяжелый оброк,

очищая сердца от ненужных и суетных слов.

над миром воздвигнуты пики, как стрелы богов,

где в трещинах скал затаился базальтовый мрак.

здесь время течет из забытых и древних слогов,

и каждый гранитный уступ — это чей-то маяк.

там Спящий Саян охраняет сиреневый лог,

сложив на груди ледяные ладони свои.

он видит во сне, как у ног его бьется исток

ещё не рожденной, а только притихшей реки.

клыки Ергаков пронзают густой небосвод,

в лазурных озерах застыли осколки веков.

и только орел совершает над бездной полет,

свободный от страха и тяжести бренных оков.

пускай здесь метели ведут свой неистовый пляс,

и холод целует до боли, до хруста в кости.

Сибирь не пугает того, в ком огонь не погас,

кто в сердце сумел этот северный свет пронести.

здесь дух обретает и ясность, и сталь, и закал,

в союзе с землей, что не знает границ и преград.

в нас бьется Ангара и дышит седой Аксакал,

и звезды над нами, как вечный, бесценный клад.

низкий поклон этим кряжам и темным лесам

за то, что научат беречь каждый выдох и миг.

Сибирь — это путь, что ведет нас к самим небесам,

где истина в звездах, а не на страницах книг.

и когда засыпает под лапой метели Саян,

проступает сквозь иней великая стать бытия:

ты не гость здесь, не царь, а всего лишь случайный изъян

в этом белом покое, где вечность — вторая семья.