Былинки от Инки

Не бывать богатырям бобылям

Как богатыри за счастьем в болото ходили

— А на что нам, богатырям, счастье далося?

Едем туды-сюды, бьёмся

и без него не сдаёмся!

— Не, о счастье мы ничего не слыхали.

Поехали что ли его поискали?

— Сказали искать, значит, надо.

Найдём, нам же будет награда!

Собрались, отправились в путь:

по полям, по лесам прут, не продохнуть!

Лешего встретили, видели и русалку,

Мамая ещё раз убили, не жалко!

А про счастие слухи не ходят.

Богатыри по болотам бродят.

Наткнулись на водяного:

— Где счастье зарыто? «В броде!»

Ну в броде, так в броде. Полезли в болото.

Вот дуракам охота!

Увязли в трясине, стоят,

по сторонам глядят:

не квакает ли поблизости счастье?

К ним цапля носатая: «Здрастье,

знаю я вашу беду —

увязли по самую бороду!

Кто же спасёт вас теперя?»

— Слетай, Цаплюшка, позови Емелю!

Цапля покладистой оказалась,

долго не пререкалась,

а в путь отправилась за Емелей,

летала она две недели.

Это время Богатырям показалась адом!

Погибли б с таким раскладом,

да Емеля парень отзывчивый,

(он лишь к печи и прилипчивый)

доехал на печке к болотцу быстро

и вытащил сталкеров коромыслом.

— Вот это счастье! — богатыри вздохнули,

когда от грязей лечебных отдохнули.

— Да, да, и народу поведаем

где счастье сидит, кем обедает.

Поскакали добрые витязи дальше,

а цапля крылами машет

и курлычет тревожно:

— Спасать дураков разве можно?

______________________________________

Богатырь незнамо куда деться, я писатель и ненужность какая-то

Направо лес, налево дол,

рядом серый волк прошёл.

Промахнулась стрела,

угодила в зад оленя,

а рога на тебя мигренью.

Плюнул, до хаты поплёлся.

Лес стоит, не шелохнётся,

берёза шуршит и осина,

леший куда-то сгинул.

А дома ждёт домовой,

кашу варит, и как постовой,

в окно выставился и смотрит.

— Не хочу идти домой,

пусть нечисть сдохнет! —

развернулся богатырь и в горы!

А под горами ссоры

птиц и зверья лесного.

— Мне б чего-нибудь неземного, —

вдаль глядя, подумал

и как полоумный,

поскакал на кобыле до неба. —

Вот, там я ещё не был!

Доскакал до Луны, там сухо

и большущая серая скука,

машут Печали вдали:

— Бога-бога-богатыри...

Осерчал богатырешко крепко:

— Ну посадят меня, чи репку,

в пыль неземную

печали эти, не забалуешь! —

натянул поводья и к Земле,

долетел да уселся на мне.

Теперь я сижу и пишу:

богатырь к богатырю —

очередная пьеса.

Это кому-нибудь интересно?

Нет! Брошу я род людской, кину

и далече куда-нибудь двину

на святую звезду Андромеду,

там стихами поеду,

поплыву по умам, по душам.

И там мне ответят: «Скучно,

скучно, Зубкова, молчи,

тихонечко сказки пиши

про русалок и воинов диких,

ну а если про власть напишешь,

не видать тебе белого свету,

посадят, как репку эту!»

Пойдём, богатырь, нас нет тут,

мы стёрты, забыты. Задеты

тобой и мною их чувства

о князьях, королях и капусте.

______________________________________

Богатырь и будущее неведомое

Приключилась, значит, с богатырём оказия: поехал он в лес нечисть всякую пострелять да и заблудился. Плутать хорошо, но домой охота к блинам, пирогам. Ну сами понимаете, а дальше стихами пойдём.

Заблудился богатырь, не вылезти!

Плутал день, плутал два, не выползти.

Вдруг в огромную яму провалился,

а как на ножки встал, так открестился

от него мир прошлый да пропащий.

Будущее стеной встало: «Здравствуй,

проходи, посмотри на наше лихо,

только это, веди себя тихо.»

Отряхнулся богатырь и в путь пустился,

на машины, на дома глядел, дивился

как одеты странно горожане:

каждого глазами провожает.

— Почему же на меня никто не смотрит,

по другому я одет, походно? —

удивляется детина богатырска,

а от вони уж не дышит носопырка!

И не знал богатырь, не ведал,

что он «дурак-театрал» пообедал

и с кафе идёт в свою театру, —

так прохожие думали. Обратно

захотелось в прошлое вояке,

страшно ему стало, чуть не плакал.

Машины, дома, вертолёты,

ни изб, ни коней, ни пехоты!

Лишь одна бабуля рот раскрыла:

— Чи Иван? А я тебя забыла!

Плюнул богатырь и провалился,

белый свет в глазищах обострился,

засосало воеводушку куда-то.

Родные его рыскали по хатам,

не найдя, вздохнули облегчённо:

— Кончился век богатырский, почёстным

пирам даёшь начало!

Только жалобно Настасья кричала.

Да кто ж её, Настасью, будет слушать?

Народ брагу пил, мёд кушал.

______________________________________

Смотрят богатыри в небо

Вдаль глядящими глазами,

внутрь сидящими сердцами,

смотрят богатыри в небо.

Что там, враг или стебель

колыхнулся от ветра?

А вокруг бед то:

беда налево, беда направо,

беда позади, из-под ног и прямо,

от потравы подохли кони

(вражина шпионит).

— Сила, сила, сила,

сила така не всесильна!

Был бы я выше ростом,

как башня матросска,

тогда я б над врагами склонился

и как мух прихлопнул, не поленился!

Вот тогда бы я был, как Батый!

(слух такой о Батые ходил)

Хорошо что ты не Батый, сынок,

хорошо что ты богатырь и смог

за родную мать постоять!

И отец гордится: «Сына не взять!»

А на небе туча-предтеча.

Слушали б вы мои речи

и на врага шли смело!

А я подвиги ваши набело

новой краской перекрашу.

Знай, что ли, наших.

______________________________________

Кого наши привыкли бояться

— Вы направо, воины, не ходите,

там лес плохой,

леший и водяной.

Прямо тоже не суйтесь,

там самый шумный

монгол кочует,

ваш дух уж чует!

Езжайте, братцы, налево,

там жёны верны,

дворы и хаты,

коровы, козы, ребята.

Задумались бравые:

— Мож, каменюга и правая?

Налево, оно вернее.

Направо смерть виднеет.

Видать, одна нам дорога — прямо!

— Ух, Иваны упрямы! —

пыхтит булыжник

(а кони пыжат,

летят вперёд)

Монгол вас враз приберёт!

Но кто монгола боялся,

тот дома всегда оставался.

А наши привыкли пужаться

лишь лешего с водяным. Да, братцы?

______________________________________

Богатырь суздальский

Ой, богатырь суздальский,

ой да, сокол ты ясный!

— Не сокол, а медведь.

Да всё равно. Не напрасно

ездил ты на охоту,

вон «языка» какого славного справил!

— Сдохнет, пока до дому доставит.

А сдохнет, так за другим отправят

и на пир почёстный посадят!

— Вина нажрётся, никуда не поедет.

Ну водою окатят

и на кобылу посадят.

— Да не кобыла это, а конь.

А ты что, рассматривал?

Ничего, яичко по голове покатают —

порчу снимут, отправят

в поход далёкий!

— Во лес глубокий

к Соловью разбойнику прямо.

Ай, с Соловьями

привыкли мы расправляться:

в прошлом году столько

их наловили силками!

Королей не хватило,

которым их продавали,

чтоб во дворцах пели трели.

— Что-то мы с тобой не туда залетели.

Ах, да!

Ой да, богатырь ты суздальский,

да сколько ж в те силы!

— Да уж, красивый,

смотри и тебя под себя подомнёт.

Ну и пущай себе подомнёт:

подправит плохонький род.

______________________________________

Богатырь Илья Муромец

Илья Муромец большой богатырь,

его боится сам хан Батый,

его пугается вся округа,

дети, родня, подруга

и даже любима жена.

Вот такой у нас Илья,

он весь в походах,

он в воеводах

над всеми богатырями,

у него папа с мамой

живут в почёте.

— А батя Илюшеньку ещё и сечёте.

Илья Муромец богатырь видный.

— Его за версту ни с кем не перепутаешь.

Завидно?

У него рука, как две в обхвате:

как ухватит

врага за горло!

— Довольно,

расскажи-ка лучше,

как он бочку вина выпивает,

а потом кур по дворам стреляет.

Ну, на Руси не без греха.

Зато ворога Илья

побил, перелопатил!

— Хватит,

надоели мне ваши сказки,

они напрасны

покуда

жив я буду.

А ты кто таков?

— Критик Петров.

Вот те и здрасьте,

а ну с былин моих слазьте!

Автор Зубкова.

— Я больше ни слова.

______________________________________

Как богатырь Аркашка за Жар-птицей в поход ходил

Спорили наши спорщики,

спорщики, разговорщики,

спорили о силе богатырской

да об удали молодецкой,

кому что по плечу:

одному по плечу баба,

другому — награда,

третьему — целое войско,

а четвёртый сидит в печали

и не хвастает своими плечами,

старой матушкой и женой молодой.

— Ты чего, Аркаша, смурной?

— Да думаю думу я, сотоварищи,

как бы не заливать вином глазищи,

а в поход отправиться далеко

за Жар-птицей, золотое перо!

— За Жар-птицей,

так за Жар-птицей,

нам ли ни материться?

Собрались и пошли,

до дальней калитки дошли

и присели: пили, ели,

снова хвастались силой,

боевыми конями красивыми,

старыми матерями,

жёнами, батями, псами…

— А как же Жар-птица?

— Нам ли не материться,

сиди, Аркашка,

полна чеплашка!

И опять, десять мамаев срублено,

Соловьёв-разбойников сгублено

ой немерено,

всё проверено!

Устали смеяться девушки у околицы,

да сочинять пословицы:

коль богатырь пьяница —

на кол и не поганиться!

______________________________________

Как старый богатырь от жены по лесу шастал

Она:

— Ой да не сокол ты ясный,

не добрый пехотинец,

ой да не молодец щекастый

и не удалец самозваный.

Дед ты старый-престарый,

по дремучему лесу плутающий,

нечисть всякую собирающий.

Ох, повывели до тебя всех разбойничков,

что же надо тебе от покойничков?

Какую воду живую полез искать,

каких клещей собирать?

Воротися домой, возвернися,

без тебя рассохлось коромысло,

без тебя козёл уж не телится,

без тебя и курица не птица,

да за плугом стоять некому,

и дом на бок — уж век ему!

Он:

— Не заводись-ка, старая, до вечера,

тебе делать, чтоли, нечего?

Я коня немного поразмяти,

на него клещей пособирати.

Я вот думу думаю тяжёлу:

где найти мне воду да медовую,

чтоб ты выпила да позаткнулась,

на меня красивого не дулась,

не серчала на меня, на молодого,

старая ты, дряхлая корова!

Скачет конник ратный,

плачет конь крылатый:

«Я хочу к кобыле,

воротися, милый!»

А на небе то ли месяц, толь луна.

Чувствую я, люди, что схожу с ума.

______________________________________

Рыбаки, богатырь и три кита

Плыли, плыли мужики,

так, обычны рыбаки,

но вдруг разговорились, расшумелись,

руками размахались, переругались!

А повод то был пустячный: спор великий

о великане безликом.

— Какой такой БОГатырь, как наши?

— Не, наши-то краше:

деревенски мужики

и сильны, да и умны!

— Нет, тот повыше,

чуть поболее крыши!

— Врёшь, он как гора,

я видел сам БОГАтыря!

— Да за что вы БОГАтыря ругаете?

Сами, поди, не знаете,

шеломом он достаёт до солнца могучего,

головой расшибает тучу за тучею,

ногами стоит на обоих китах,

а хвост третьего держит в руках!

Вот на третьем том киту

я с вами, братья, и плыву!

Тёрли, тёрли рыбаки

свои шапки: «Мужики,

уж больно мудрёно,

то ли врёшь нескладёно;

наш кит, получается, самый большой?

Почему же не виден БОГатырешка твой?»

— Да потому БОГатырь и не виден,

народ его сильно обидел:

сидят люди на китах,

ловят рыбу всю подряд,

а БОГатырю уже кушать нечего.

Вот так с байками и предтечами

мужики рыбачили

и не бачили,

как история начиналась другая

про огромную рыбу-карась.

— Вот это про нас!

______________________________________

О чём молилась поляница удалая

Помолилась я солнышку ясному,

помолилась закату красному,

помолилась иве плакучей,

помолилась сосне колючей.

Зарубила я чудище злое,

завалила змея дурного

о семи головах,

о семи языках,

о семи жар со рта,

два великих крыла;

отлеталась гадина,

пахнет уже падалью.

— Ты прости меня, мать,

что пошла я воевать;

ты прости меня, отец,

что растёт не пострелец,

а сила, сила, силушка

у дочери Былинушки!

Старый, старый ты козёл,

сам Былиной дочь нарёк.

Как обозвал, так повелось:

она дерётся, ты ревёшь.

Сейчас помолится,

за меч и в конницу:

доскачет аж до Урала,

тунгуса там повстречает,

вернётся брюхатая.

Огреет соха твоя

по её пузу,

и не дождёшься ты тунгуса,

и никакого другого внука.

Вот наплачетесь вы со старухой!

А дочь родная Былина

лет под сорок доспехи снимет

и грехи ваши уже не замолит.

Кто же с этим поспорит?

______________________________________

За что богатырь Оротая зарубил

«Оротай, Оротай, Оротаюшка,

пошто пашешь от края до краюшка

нашу Русь такую раздольную?

Ты мужицкую душу привольную

не паши, Оротай, не распахивай,

ты сохою своей не размахивай,

дай пожить нам пока что на воле,

погулять на конях в чистом поле!»

Вздохнул Оротаюшка тяжко,

пот холодный утёр бедняжка

и кивает башкою аршинной:

«Ах, богатырь былинный,

пока ты на коне катаешься,

шляешься да прохлаждаешься,

плачет земля, загибается,

без мужика задыхается!» —

и дальше пошёл пахать

от края до края Русь-мать.

Богатырь былинный задумался:

«Землю нужно пахать, но не думал я,

что от края до края надо её испохабить.

Ах ты, пахарь похабник!» —

и пошёл мечом на Оротая.

Осталась лишь горка крутая

от нашего Оротаюшки.

Так пахать иль не пахать:

как вы считаете?

______________________________________

Как народ вилами заколол Илью Муромца и Соловья разбойника

Соловей, Соловей,

ты не пой, ты не пей

больше положенного,

ты не делай нашу жизнь, без того сложную,

ещё хуже, ещё сложнее,

не свисти над головой, бери левее.

Вот поедет на тебя Илья Муромец

да зарубит он тебя, яко курицу,

привезёт до нас он твою голову

и отдаст на съедение злому борову!

Слушал, слушал Соловей да ухмылялся,

как народец глупый бахвалялся!

Посидел, подумал да как дунет,

свистнет, крикнет, ноздрища раздует

и сметёт полсвета — полдеревни!

Сдует мужиков, те скажут: «Верно,

верим, Соловей, тебе разбойник,

(и когда ты будешь уж покойник?)

ты у нас на свете самый мощный!

А мы чё, мы хилы, яки тощи.»

Но на этом сказка не кончалась.

Туча над деревней собиралась,

туча грозная, похожа на Илюшу.

Муромец нагрянул грома пуще:

— Где разбойник Соловей?

А народ ему: «Не пей

больше положенного,

жизнь у нас тут без тебя довольно сложная.

Ты, Илюшенька, на свете самый мощный!

А мы чё, мы хилы, яки тощи,

нас сживает со свету Соловушка.

Защити, буйна твоя головушка!»

И поехал Муромец Илья

прямо на свистуна Соловья.

Как доехал, так кричит

(тот на дубище храпит):

— Эй разбойничек, проказник да Соловушка,

мне нужна твоя буйна головушка!

Выходил из леса Соловей,

говорил: «Хошь бей, а хошь не бей!» —

сам ноздрищи как раздует,

крикнет, свистнет, ветром дунет!

И полетели дворы по задворкам,

покатились мужики за дальню горку.

Устоял один Илюша Муромец,

лишь одёжу унесло, но он не курица,

меч в руках, идёт на разбойника

(ветер дуй на срамота). А мы покойника

ждём, сидим под горкой, поджидаем

и удары богатырские считаем:

раз удар, два удар, три удар...

У Ильи, несомненно, есть дар!

Ох, устали мы сидеть под этой горкой.

Вдруг выходят мужики вслед за Егоркой.

Что же видят? Сами не поймут:

на полянке Соловей и Илья пьют.

Пьют не воду, не живую

и жуют не ананас,

а пьют горькую, родную,

поминают плохо нас:

— Мужики, мужики, мужичочки,

тощие, худые дурачочки,

ни ума, ни мяса на костях!

Ну мы взяли вилы и на «ах»:

ни Ильи, ни Соловья не оставили,

так обоих по реке Оби и сплавили.

Вот как было то на самом деле,

и не слушайте, что вам другие пели.

Гой еси, гой еси,

ходят слухи по Руси.

______________________________________

Сердце на метелицу

На метелицу сердце не стелется:

на тёмны леса,

на белы волоса

да на грусть, печаль.

Ты меня не встречай!

Кому борозда бороздится,

кому пшеница родится,

А я на пределе терпения:

нет силе моей применения,

нет супротивничка рьяного,

поединщика нет буяного

удалому молодцу,

не ходившему к венцу!

Век на век, день на день:

бередень, бередень, бередень.

Карчет с ветки ворона.

Она долдонит,

надо мной надсмехается.

Или чёрт чумной изгаляется?

«Ай ты, старый мужик Будимирович,

ну и дурень же ты, гриб корзинович!

Ты б не шлялся по лесу без совести,

глянь, колтуном уже волосы.

Коль на Руси тишь да гладь,

надо дома сидеть да ворон считать:

раз ворона, два ворона, три ворона.

А до коня вороного

как дотронешься,

так умом, богатырь, ты и тронешься.»

______________________________________

Песнь Добрыни Никитича

Не пугалась бы ты, Русь, добра молодца,

добра молодца Добрыни Никитича:

хоть и грозен взгляд, хоть и ус в вине,

ай и посеку то, что не по мне,

но за плутов князей я не прятался

и на бабской доле не сватался,

да словами не грешил,

а на ворога спешил!

Эх, Россия-мать, — песни ей бы слагать.

Два раза не умирать,

а один раз помру так помру,

слава вечная мне к лицу!

Слава вечная,

человечная,

не во каменных плитах отлита,

а в сердцах смутным чувством разлита:

не ври, не воруй,

враг пришёл — так воюй!

______________________________________

Подвиги Соловья Будимировича

— Что вы смотрите, други-недруги,

чего душу мою мозолите,

рты раззявили непотребные,

пошто коней своих холите?

Одевайтися, собирайтися,

поехали-те силушкою мериться,

боевым духом обмениваться,

челами биться, помирать ни про что!

— Да за что ты, Соловей Будимирович,

над нами так изгаляешься,

от силушки своей маешься!

Зачем умирать нам зазря,

али сила тёмна пришла?

— Да нет, не пришла. Просто негоже

воинам по пирам сидеть,

силу молодецкую пропивати.

Надо б в поле чистое лететь,

удаль молодецкую тренировати!

Приужахнулись мужики, притихли,

что было в прошлый раз вспоминают:

Соловей Будимирович

погубил десять тысяч ребят,

вот чёрт окаянный!

— Ой не мозоль мне душу, земля-мать,

я хочу да требу воевать!

Токо где найти ту «рать на рать»,

если все пьют горькую сидят?

— Будимирович да наш ты Соловей,

ты присядь, поешь, попей:

пир почёстный идёт!

Эх дурной мужичий род,

Соловей присядет да поест, попьёт,

захмелеет, а захмелев, осмелеет

да без боя и поножовщины

передавит, перемнёт

весь великий Новгород!

А мы хвалу ему споем,

так как в Житомире живём.

______________________________________

Наш воевода

— Наш воевода самый красивый!

— А народ говорит, спесивый.

— Нашему воеводе ничего не страшно,

татара потоптал: тьма!

— Ага, и бабы ваши

от него без ума.

— У Илюшеньки-воеводушки

руки аршинные.

— И как колодушки,

ножки не длинные.

— Коренаст, не спорим,

зато плечист.

— И языком доволен,

уж больно речист!

В общем, гуси-лебеди полетели,

пока хвалу воеводе мы пели.

Гуси-лебеди крылами махали,

нашу песню с собою забрали.

И разнесли по белому свету:

лучше Илюшеньки нету

имени для мальчугана!

Беги, Илюшенька, к маме,

вырастай большой да могучий,

и будешь ты Муромца круче!

______________________________________

Богатырь Алёша

Алёша богатырь самый молоденький!

Он по реченьке нейдёт,

идёт по броденьку.

Он и спит, что не спит,

глаз открытый свербит.

Он и матерью с отцом обласканный,

говорят они ему очень ласково:

— Береги себя, сын,

ты у нас пока один,

тебе всего лишь двадцать лет,

да и стынет твой обед!

А как жить молодым,

когда ты несокрушим,

когда тебе лишь двадцать лет,

а в душе ты старый дед?

А «старому деду»

на то ответа нету.

Надо в поле воевать,

силу, удаль прожигать!

Надо в бой идтить,

чтоб года свои ложить

на меч да на копьё.

Сколь осталось там ещё?

А как домой воротимся,

так не наглядимся

на башку свою седую,

молоду-молоду-молодую.

И мысли, как у ребёнка:

— Не сгорит ли родная сторонка?

______________________________________

Богатырь и Сила Сильная

— Ты покуда, воин, скачешь?

— Покуда умом не тронулся.

— А куда путь держишь, не скажешь?

— На Кудыкину гору.

— Понятно.

— Понятно, так и проваливай!

— А ты меня идти с собой не отговаривай.

— Вот чёрт чумной привязался!

— Ты, рыцарь, сам в любови мне признался.

— Когда ж это было?

— Сам сказал, хочу, чтоб сила меня любила;

вот я и есть твоя Сила могучая!

— Что за зараза скрипучая

за мной увязалась?

Хочу, чтоб ты отвязалась!

Как сказал, так и стало:

Сила сильная от него отстала.

Стало плохо герою сразу,

пошёл искать на себе заразу,

лопнул блоху, две.

— Всё не то! Что за тяжесть во мне? —

развернулся, домой поскакал.

Забыл, покуда скакал.

А дома жена с пирогами,

тесть с ремнём да тёща с блинами.

Хорошо! Да так хорошо, что больно.

Не думал воин о воле вольной

больше никогда в жизни,

Кудыкину гору не поминал,

он и так всё на свете знал.

А силищи лишней нам отродясь не надо,

нам со своей нет сладу!

______________________________________

Иди, Добромир, махайся

Добромиру дома сидеть было плохо,

о «Вавиле и Скоморохах»

читать уже надоело.

Не наше бы это дело

махать кулаками без толку.

Но если только...

на рать, пока не умолкнет!

Выйдем, мечами помашем,

домой поедем с поклажей:

копий наберём браных,

одёж поснимаем тканных

с убиенной дружины.

Ну что же вы в горе, мужчины?

Не плачьте по сотоварищам мёртвым,

они рядком стоят плотным

на небушке синем-синем,

и их доспехи горят красивым

ярким солнечным светом!

Оттуда Добрыня с приветом,

Вавила и Скоморохи.

И тебе, Добромир, неплохо

там в общем строю стоится.

Дома тебе не сидится?

Не сидится, бери дубину!

И про тебя напишут былину.

______________________________________

Как Добрыня Никитич в Ростов за пловом ходил

Дело было почему-то в Ростове.

Пошёл Добрыня туда за пловом,

там восточное блюдо научились готовить.

Грех не попробовать, а попробовать стоит.

Попёрся во двор к ростовскому княже:

— Кто меня пловом обяжет?

Ну, пловом не обязали,

а повязать, повязали.

А как повязали, плачет:

— Я пожрать пришёл, а вы так, значит?

— Ах, пожрать он пришёл! А мы то глядели:

гора прёт! На всякий случай оковы надели.

Развязывай его, ребята!

Плов готовь, Добрыня невиноватый.

Лиха беда: лишь начало.

Мы, ростовские, хлебами встречаем

(ну если не сразу, то позже)

и угощаем пиром почёстным!

А у князя глаза соловелые,

щёки от вин раскраснелые,

брюхо откормлено.

И дочка его помолвлена

за купца непростого,

за Тугарина-змея плохого.

Князю эта женитьба не нравится!

Ведь Тугарин всё время буянится:

то деревню какую спалит,

то Ростов по бокам подпалит.

Даже войско его боится,

он на зверя похож и бриться

сроду не собирается.

Княжья дочка слезой умывается.

Пока пир почёстный гудел,

да плов Добрынюшка ел,

припёрся Тугарин на праздник,

сел за стол, умял плова тазик.

Добрыню сие разозлило:

— Некрасиво так есть, некрасиво!

Отрыгнул на него Тугарин

и промеж ног богатырешке вдарил.

Никитич согнулся разочек,

разогнулся, разобиделся очень,

схватил змея и давай вертеть!

Повертел, покрутил да позволил лететь

до самого Киева-града,

до богатырской заставы, там рады

будут новой забаве поляницы удалые.

(Они у нас незамужние,

вам случайно не нужные?)

А как Добрынюшка змея закинул,

так проклятый век сразу сгинул.

Разгулялся ростовский люд:

— Где тут плов за так раздают?

Князь на Добрыню Никитича не нарадуется,

сватает ему дочку свою. Тот отказывается:

— Мне б до заставы родной добраться,

богатырям помочь драться! —

говорит Добрынюшка князю,

а сам задом, задом

и бегом до Киева-града!

— Не женился чего? Такая награда! —

друзья к Добрыне пристали.

— Э, вы невесту ту не видали,

она маленькая, с мой мизинчик,

не влезть мне в её «магазинчик»!

Да, богатыри — это не люди!

Но о срамном мы писать не будем.

______________________________________

Не бывать богатырям бобылям

Не бывать богатырю без воли.

Да что ты смотришь в это поле?

Али рожь не красна,

аль весна не мила,

иль не семеро по лавкам,

то ли не при родах Клавка?

Ай и рожь золотится,

ай весна серебрится,

да и семеро по лавкам сидят,

нарожает Клавка семерых ещё ребят!

А как ребята подрастут,

пойдут в богатыри,

час ищи их, два ищи и три ищи:

на какой заставе сидят,

во какое чисто поле глядят?

То ли рожь им больше не красна,

ой ли милая весна им не мила?

Может, семеро по лавкам да люли?

Уж лучше так,

чем страшны, сильны бобыли.

______________________________________

Никто не откликается

Гой еси! Никто не откликается.

И кажись, уже смеркается.

Гой еси! Домой поворачивается.

Враг, зараза, где ж он прячется?

Ты, кобыла, не думай, что тихо.

Всё одно: кругом сплошное лихо.

И что мир вокруг, ты не решай сумбурно.

Сама знаешь, люд в округе буйный!

Глянь, окрест и до крест

крест, крест, крест.

И крестов понатыкано тьма!

Нет, не схожу я с ума,

я на татара обижен:

друже лежит недвижен,

другой друже, третий...

А по полю гуляют эти!

Ты, Сивка, вот дура дурой

с раздобревшей от сена фигурой.

А вдруг, скакать и скакать?

Мангола тебе не догнать!

— Ты и сам разжирел, детина! —

вздохнула кобыла. И в спину

подул богатырский ветер.

Гой еси! Есть кто на свете?

Все овраги поперепрыгали,

Вражий род не курлыкает.

Гой еси! Поскакали.

Мужики нас догнали

и спросили строго:

— Как рубежи?

Да как у бога

за пазухой: вроде тихо,

только слышно, как бродит лихо

по бескрайним равнинам.

— У, богатырь, ты точно былинный,

беспокойный, как сама природа.

Верно, она ж наплодила уродов!

Вот и бегай теперь, ищи бел свет, добрую зиму.

Гой еси! Я камень в мир ваш кину.

______________________________________

Скачи, витязь

Скачи, витязь, от мытарств,

скачи от бед на обед,

скачи, пока конь не дрогнул.

И чего же ты там припомнил:

о царевне-королевне задумался,

о жене, о дожде? Не думал ты,

что дорога к дому так коротка!

Скачи, потому что устала рука

меч булатный держать,

устала губа клич бросать.

Для губы твоей каша наварена

не царевной, а простою Варварою:

вар-вар-вар, Варвара кашу варила,

витязя любила,

любила красивого,

самого милого!

А как звать его, величать — забыла.

Щас вернётся к тебе милый,

память то и подправит.

А после полмира

от зла, напасти избавит!

______________________________________

Буян и бой

На буяна и боя не надо:

ему по полю шастать награда!

Ивану б сеять да пахать,

к ночи до смерти устать,

омыться и спать ложиться.

Но буяну не до сна,

голова свела с ума,

надо поле объезжать,

злого ворога искать:

— Где сидит, в какой канаве,

притаился где, каналья?

Тёмна, тёмна, тёмна рать,

я иду тебя искать!

Эй, Иван, скачи домой,

щи поспели, дети в вой!

Хватит шастать по полям,

в хоровод вернись-ка к нам.

— Я вам дам, село, бузить.

Воеводе тут и быть,

на посту, на боевом!

(Не пойти ли мне домой,

что полям этим будет?

Ночь постоят, не убудет.)

И отправился буянище спать:

выпить мёду, курей пострелять!

______________________________________

Доброму витязю для родни ничего не жалко

Доброму витязю и дракона не жалко:

— Чтобы больше, гнида, не алкал

малых детушек кровопийца

да жён беззащитных убийца!

Головы драконьи срубил и задумался:

— Вот если б я раньше додумался

оседлать летающую змеину,

то полетел бы над краем родимым:

как там родные шведы,

что у них на обеды?

Они бы кричали: «Эй, рыцарь,

дома чего не сидится?»

Или: «Великий воин,

хорошо ль тебе там, на воле?»

А может быть: «Викинг,

глаз драконий выколь!»

Вот это, мать вашу, слава

от меча до забрала!

А сейчас чего будет, вон:

рты раззявят: «Дракон!»

Ну на кол башку повесят,

позабавятся дети.

Победитель три раз плюнул,

голову змея засунул

в сумку свою великую

и с наимощнейшим криком

домой на кобыле помчался:

— Я самый могучий, встречайте!

______________________________________

Витязь над тушей дракона

Над тушей горного дракона

рука зависла Андрагона:

— Мой меч,

твоя голова с плеч!

Ну и рыло,

чтоб ему пусто было.

Сам знаю, что не летаю,

по горке крутой спускаюсь, мечтаю:

зуб драконий в кармане,

подарю его маме,

вырежу статуэтку,

малу драконью детку,

и пущай её внуки играют!

А маме

подарю коготь:

крючочек выточу, дёргать

отец будет рыбу-кита!

Маманьке же привезу кусочище языка,

жена нажарит,

половину соседям раздарит.

Но что же всё-таки маме?

Сын живой, здоровый и сами,

вроде бы, ничего.

Поживём, родная, ещё!

______________________________________

Кто накормил нас былинами

— Нету силы-силушки

у Ильи, Ильинушки! —

раскряхтелся старый дед,

доедая свой обед.

Что, состарился, Илья?

Ты ж живьём не видел богатыря,

тяжелей топора не держал оружия,

а на пирищах бил себя в груди:

— Я да я,

где правда моя?

В бороде колючей!

Вот чёрт живучий.

Соседи гутарят:

— Сто лет тебе вдарит?

— Сто не сто,

молодой я ещё!

Ну, молодой не молодой,

а как лунь лесной, седой,

молодецкая, правда, душа:

— Подавай, мать, жрать сюда! —

орёт ещё на старуху,

пятую в своей жизни подругу.

— И за что тебя бабы любят?

Нас то так не приголубят.

Старый Илья хохочет:

— А надо морду то не ворочать,

а петушком, петушком,

завалишь её и бочком.

— Ну да?

— Подавай заветну книгу сюда

и записывай за мной:

был я Ильёй богатырём...

Вот так первая былина и родилась,

а родившись, понеслась

по белу свету!

Мы искали белый свет.

Говорят: «Нету.»

______________________________________

Не отдай меня, мать, куда зря помирать

Не отдай меня, мать,

зарубеж умирать!

Не отдай меня, отец,

заграницу под венец!

Не отдай меня, родня,

я у вас чи как одна!

Не пущайте меня к князю —

чужеземнейшей заразе!

Двери позапирайте,

никуда не пускайте!

Замков навесьте,

на каланчу залезьте

и смотрите в поле чистое:

не идёт ли сила нечистая

во главе с князем Володимиром

да с воеводой Будимировым.

Как увидите их, так кричите,

скоморохи из ворот выходите

и спляшите же пред дураками,

замордуйте моими стихами!

И падёт князь, падёт войско!

А вы силок бросьте

на Будимирова,

богатырешку всеми любимого,

и волоком к нам тащите,

да под замки заприте

вместе со мною,

красой молодою.

А там и за свадебку

хвалёну да сладеньку!

Гуляй Украина

без Будимира!

Вот и мы в Саратове

ничем не хвастали

доселе,

пока на богатыря не насели!

______________________________________

До меня доехать всё-таки надо

Ты не привык отступать,

ты не привык сдаваться,

тебе и с бабой подраться

не скучно,

но лучше

всё же на князя ехать,

руками махать и брехать:

— Один я на свете воин!

Я и не спорю,

поезжай хоть на князя,

всё меньше в округе заразы!

Но до меня доехать всё-таки надо,

я буду рада

копью твоему и булату,

а также малым ребятам

и может быть, твоей маме.

Дай бог, жить она будет не с нами.

<

Былинки от Инки

Как степные казаки за чудом ходили

Ай, степной казак,

да всё ему не так:

— Надоела родна степь,

за бугром бы умереть!

Вот собрался сход:

— Надо нам идти в поход

во Индию далёкую,

во сторону глубокую,

посмотреть на Чудо-юдо.

Знать бы, ждать его откуда?

Ну надо, так надо,

выползли из полатей,

взяли штыки боевые,

пищали (пушки полевые)

и в поход!

Тяжело, но вперёд.

А где и сядут, помечтают,

серых уточек постреляют,

костерок запалят,

поедят и в путь вдарят:

идут, предвкушая с драконом сразиться,

пищали ж должны пригодиться!

Долго ли шли, не долго

(пусть дни считает Волга),

но пришли в далёку страну.

Видят там гору одну,

которая жаром дышит,

а из её дышла

выползает огромный мужик,

светел у него лик.

И говорит мужик казакам:

— Вы дни считали по дням?

Вас уже год дома нету,

жёны одни, плачут дети,

скотина то мрёт, то дохнет,

поле ржаное сохнет,

пока вы тут прохлаждаетесь

бесстыжие и ведь не каетесь!

Оторопели казаки, попятились,

пушки свои попрятали

и ползком, ползком до дома,

до самого града Ростова!

А в Ростове на Дону

я который год тону,

и собрался народ:

— Высшее существо

потонет или потонёт?

______________________________________

Иван в поход пошёл

Как Иван в поход собирался,

об одном только не догадался,

что до роста отца

ему не хватает два-три,

а может и все четыре вершка!

Ничего, он берёт меч

и бегом (а то тятенька будет сечь)

до тёмного леса!

Через ёлку пролезет,

устанет.

Что делать дальше не знает.

Но тут, на беду, занятие нашлось,

Чудо-юдо откуд-ниоткуда взялось

и говорит: «Куда путь держишь, дурак,

меч то не тянет в руках?»

Иван чего-то аж растерялся.

Нет, он никогда ничего не боялся,

но отсутствие роста

преимущества не давало:

— Ты б, Чудо-юдо, мне идти не мешало,

я на войну собрался,

дома с маменькой поругался.

— Чего ж ты с мамкой не воюешь,

а по кустам от бабы сачкуешь?

Опять Ивашечка растерялся,

он мал ещё, не догадался,

что мамку надо было куснуть

и тихо-мирно уснуть,

иль на случай самый насущный,

на деда в бой идти большущий,

а не бегать по тёмному лесу

в поисках волчьего интересу.

Малец лобик свой почесал,

развернулся и побежал,

на весь лес: «Маманя!» — ревел.

Чудо-юдо над ухом пел.

В свой дом Ивашечка забёг,

аж взмок,

а меч в лесу оставил.

Батя нашёл и розгами вдарил.

С тех пор рос сыночек послушным,

на войну ходил, как на службу,

с мечом деревянным на батю родного:

разок в зад уколет, не более.

______________________________________

Сказка о плохих наследственных генах

Было у отца три сына:

старший вредный такой детина,

средний был от разных баб,

а младший сызмальства дурак.

Выросли братья, собрались жениться.

А невест то нет, не в кого даже влюбиться.

Деваться некуда, надо ехать

за невестами, хватит тут брехать!

Вот оседлали два брата коня,

а младший полез на осла.

Оседлали и поскакали,

а где невесты живут не знали.

Да и где бы невесты ни жили,

они б братьев всё равно полюбили,

ведь богатыри знают крепко:

любовь, она любит зацепку —

ум или силу могучую.

А у нас братец братца покруче!

Едут: силой, умом бахвалятся.

Глядь, на дороге валяется

с почёстного пиру баба.

— Не, мы порядочной были бы рады! —

два старших брата сказали

и бабе помощь не оказали.

Третий, на голову сам убогий,

поднял хмельную на ноги,

закинул её на осла

и процессия к дому пошла.

А два брата вперёд ускакали

и ещё долго невест искали!

Нашли или нет — неизвестно.

Зато младшенький обзавёлся «принцессой».

Проспалась баба гулящая,

окинула взглядом бодрящим

нашего недотёпу

и говорит очень строго:

— Раз от смерти меня избавил,

я тебе буду в подарок,

как супружница али невеста.

Свадьбе быть, приготовьте тесто!

Свадьба прошла замечательно!

Пироги удались, что совсем примечательно,

и дитятко народилось хорошее:

малость со скошенной рожею.

Народ судачил: «Плохое наследство.»

Ну, что есть, от того не деться!

______________________________________

О том как мужики сначала жили без баб

Жили-были все на свете:

мужики, деды и дети.

Только бабы не было ни одной,

даже завалящей какой.

Не было баб и не надо!

Только какая ж отрада

дедам, мужикам и мальцам

шастать без баб по дворам?

А дворы то у нас большие:

на них лавочки. Мысли крутые

о щах, борщах и капусте

да чтоб в округе было не пусто.

— Не пусто в деревне и ладно, —

скажут они прохладно,

вздохнут тридцать третий раз

и друг другу выколют глаз.

Вот так мы и жили, значит,

друг от друга пряча заначку,

детей никогда не целуя,

на пьянках совместных балуя.

Жили б мы так и дальше,

да какой-то маленький мальчик

во сне вдруг что-то увидел:

— Мама, мама! — кричит. — Поймите,

есть ещё бабы на свете,

они как мужики и дети,

только с губами такими

и волосами прямыми,

длинными волосами,

они их зовут косами.

Слушали старики, дивились:

— Вот нам бы такие приснились!

А мужики осерчали,

в путь далёкий собрались,

на лошадей и в поле:

— Надоела нам такая доля!

Доскакали до первой кочки,

(а дома ведь плачут сыночки)

и развернулись обратно,

домой едут, на душах отвратно.

И дальше всё, как по кругу:

работа, сарай, простуда,

от мальцов головная боль,

от стариков — мозоль.

А малец то губу закусил,

обиду отцам не простил:

всё рос-подрастал

и о бабах тихонько мечтал.

А как вырос сынок,

то на кобылку скок

и галопом по тёмному лесу

в поисках матери либо принцессы.

Долго ль скакал он, не помню,

сам выбрал такую долю,

но однажды наткнулся на избы

и загадочные коромысла.

Огороды вокруг, на них бабы

матерятся, стоят кверху задом.

И от этой то вот картины

стало плохо нашей детине.

Раскраснелся, пошёл знакомиться,

не дошёл, упал у околицы.

Бабы его откачали,

пирогами, блинами встречали.

Ну и далее, всё как положено...

В общем, сложил он

меч да забрало,

и жизнь его укачала!

Но долго так жить надоело,

опять же, обида заела:

мужики сиротливо маются,

детки без мамок жалятся.

Стал паренёк баб уговаривать

собираться и к ним отваливать.

Бабы в стойку встали: им неохота

на невесть что менять свои огороды.

Видит парень, дело с точки не сдвинется:

у баб зад большой, не поднимутся.

И поскакал один,

лишь Настасью с собой прихватил.

До деревни родной доехали.

Мужичьё столпилось, забрехали:

— Надо нам идти туда жить,

или баб сюда приводить.

Но бабы, они не коровы,

пришлось мужикам здоровым

в деревню к женщинам перебираться.

Вот с этих пор и пошёл ругаться

народ: кто с кем спит,

кто с кем пьёт,

кто с кем гуляет,

кто кому изменяет.

Времена наступили тяжёлые,

вздыхают бабы: «Плохо быть жёнами.»

И мужики частенько вспоминали,

как запросто деньги спускали:

— Вернуть бы всё вспять да обратно!

Хочется иногда. Ай, ладно.

______________________________________

Мужики и Черномор

Мы ходили по морю синему,

слова говорили сильные:

«Море синее расступитися,

волны черные растворитися!»

Море синее расступалось,

волны чёрные растворялись,

а из белой пены морской

выходил наш друг Черномор.

Говорил Черномор: «Негоже

с такой холопскою рожей

море синее беспокоить,

самого Черномора неволить!»

Кланялись Черномору мы низко,

жалились ему: «Уже близко

корабелы чёрные надвигаются,

до тла нас спалить собираются!

Помоги, Черномор, чем сможешь,

ведь ты их быстро уложишь

на дно морское пучинное.

На народушку глянь, в кручине он.»

Хмурился Черномор и злился,

пеной морской белился,

отвечал: «Эх, жизнь ваша,

как трёх-крупяная каша

овсянка, перловка и гречка:

от отрочества к пьянкам да к печке.

Так зачем на земле вам маяться?

Пущай корабли потешаются!» —

и полез в своё море синее.

Мы кричали ему, да сильно так!

Но Черномор могучий

тяжело ступал, волны пучил.

Да так он волны допучил,

что шторм поднял. «Это лучше, —

обрадовались мужики, чуть не плача. —

Потонет враг, не иначе!»

И корабли затонули.

Черномор от досады плюнул,

спать отправился дальше.

А мы с берега ему машем

руками, платками! Однако,

сразу ж в кабак и к дракам:

напились, забылись. И ладно,

зато недругам неповадно.

Так и жили: с рожденья на печку!

А то и сколотим скворечник,

домища побелим, покрасим.

Вот и жизнь уже не напрасна!

______________________________________

Как мужики Ивана-дурака проучили

Как бы не был пригож Иван-дурак,

да всё у него было не так:

не оттуда росли ноги и руки,

хата кривела от скуки,

отсырела поленница, дрова не наколоты,

на голове колтуном стоят волосы —

мыться он в бане не любит.

Кто ж такого полюбит?

Но мнения о себе он глубокого:

бровь дугой и роста высокого,

волосы кучерявые, русые,

губы алые, пухлые

и поступь мужская тяжёлая,

прям богатырь, не менее и не более!

Молодой молодец,

а где твой отец,

и чего ж он тебя не высек?

— На выселках

мой батяня,

против царя буянил.

В кандалах, а может, скончался.

С мамкой более никто не венчался.

Понятно, баловень материнский,

вот откуда норов былинский,

а дел на копейку,

не Иван ты — Емелька!

Бери лопату, бегом на кладбище:

копай, мужичок, себе днище

да ложись в глубоку могилку,

закопаем навечно детинку.

Погнали Ваньку на сопку:

вскопал он ямку и лёг кверху попкой.

Земелькой его засыпали

и: «По домам, не выплывет!»

Ванька кричит: «Ой простите,

работать пойду, не губите!

В бане полюблю мыться,

уже надумал жениться,

и хату с печкой поправлю,

в сарай скотину поставлю.»

Пожалели мужики Ваню:

— Вылезай да не будь болваном!

Иван вылез, домой побёг.

И обещания выполнить смог:

умылся, побрился,

печь побелил, женился.

Хату всё село ему ставило,

корову маманя справила.

В работёнку с головою ушёл.

Второй, третий годок пошёл...

Родились, подрастали дети:

дружно пашут! А плетью

достаётся быку да кобыле.

Иван-дурак так и не бил их,

деток своих, ни разу:

его не лупили, и он не зараза!

А как в могиле лежал, не помнит,

то ли некогда вспоминать, то ли больно.

______________________________________

Чудо лесенка для бабки

Чудо, чудо-лесенка,

лесенка-чудесенка!

Я по лесенке пойду,

прямо к господу приду,

приду к богу на порог

и узнаю жизни срок.

Скажи, скажи мне, боженька,

только осторожненько:

сколько мне осталось жить,

сколько в девушках тужить?

Только, только, боженька,

не скажи мне ложненько!

Бог поохал, повздыхал,

недолго думая, соврал:

— Ты не бабою помрёшь,

а в сидя в девках отойдёшь!

Ой бяда, бяда, бяда!

Зачем залезла я сюда?

Вниз спущусь по лестнице,

мне больше ни невеститься!

Год идёт, другой проходит.

Уж какой жених уходит

с распечальной головой.

В девках я помру, к другой

поскорее уходи,

не стой у бога на пути!

Так я жила десятки лет,

соблюдая свой обет.

Постучался дед седой:

— Двери, старая, открой!

Подала я деду обед,

рассказала свой навет.

Дед печально кушал,

вроде бы, не слушал.

Потом встал да и сказал:

— Иди в погреб, доставай

лесенку-чудесенку,

хватит куролесить тут!

Я за лестницей сходила,

её к небу прислонила,

хмыкнула: «Да полезай,

помирать мне не мешай!»

Дедок кряхтя, да и полез.

Что ты, богу кака честь!

Эй, а спросишь ты чаго

да у бога самого?

— Я чаго? А я ничё,

я за смертью. Ты чего?

Смерти ждала, полезай!

Дед, с судьбою не играй!

Мне тут сказано сидеть

да в окошко всё глядеть.

— Бабам чё ни скажешь, верят!

Кто ж те жизню так отмерит?

Бог, он любит ткань холщё,

яйца, крупы, молоко...

Собирай да полезай,

время даром не теряй!

Я собрала ткань холщё,

яйца, крупы, молоко.

Плюнула на свой обет

и за дедом лезу вслед.

Ох, крута как лесенка,

лесенка-чудесенка!

Как бы то бы ни было,

делегация прибыла

на самое то небо:

был тут бог иль не был?

Кричали мы бога, кричали,

накричались, устали.

— Доставай, бабка, обед! —

говорит мне трезво дед.

«Дык ведь это богу!»

— Ишь ты, недотрога.

Давай, вываливай

иль иди, проваливай!

Ну я вывалила, плачу.

Дед жрёт. Что всё это значит?

А хрыч наелся, вниз полез:

— Значит, бог уже не здесь!

Ну и я полезла.

Жизнь прожила честно,

а сегодня в тупике,

объясните, люди, мне:

бога надо слушать,

иль всё, что есть, то кушать?

______________________________________

Жабо-люди и учёные с их дурацкими генами

— Ну здравствуй, моя подружка

зелёная, блин, лягушка;

давай-ка, милая, целоваться,

а потом пойдём заниматься

делами совсем хорошими:

детей делать красиво сложенных

и жить долго, и счастливо!

Но подозрительно безучастливо

в руках Ивана лягушка сидела

и с тоской вселенской глядела,

выпучив серые глазки:

— Целуй меня, мой прекрасный!

Поцеловал Ванятка её и случилось:

лягушка вмиг превратилась

в красивейшую полубабу,

зелёную полужабу!

Ну что случилось, то и случилось.

Невесту повёл домой (в какую уж превратилась).

Как привёл, так и лёг с ней в постель,

а на душе то ли вьюга, а то ли метель.

Дети ж родились на удивление удачные.

Мальчик, девочка, мальчик:

все полулюди —

зелёное тело, а про остальное не будем.

Но главное даже не в этом,

а в том, что другие дети

жаб-малышей полюбили:

играли с ними и били.

Когда же выросли жабо-детки

и поняли, что они ни те и ни эти,

а какой-то новый невиданный вид,

так сразу к учёным пошли:

— Так мол и так... Изучайте,

опыты на нас ставьте,

да дайте полное нам довольствие:

крышу, мыло и продовольствие!

Определили жабо-людей в зоопарк,

тем более, что там был парк

для гуляния.

И опыты-испытания

проводить в зоопарке раздольно,

удобно и даже привольно.

Животные полужаб полюбили:

играли с ними, ластились.

Не жизнь началась, а сказка!

Отец приходил, давал травки.

А мать в зоопарк не пускали,

её саму туда чуть не забрали.

В остальном же всё было неплохо:

то каша, то суп с горохом.

Впрочем, история биологически тупиковая.

Учёные мониторили

жаб, но безрезультатно,

какой-то ген у них был непонятный:

совсем безхромосомный.

В общем, дурдом для науки полный!

А пока учёные бились,

полужабы в людей влюбились:

в посетителей зоопарка

Машу, Колю и Жаннку.

У молодых наших свадебки скоро.

Глядишь, и ген появится новый,

какой-нибудь нереальный.

Слух пошёл по стране: «Виртуальный!»

_____________________________________

Плач царевны лягушки

Без Ивана, без буяна

жизни нет, сплошная грязь!

Без Ивана, без болвана

в девках засиделась я.

Ой да на зелёную царевичи не смотрят,

ой да об махоньконькою спотыкаются.

А дети найдут,

так обязательно плюнут,

чтоб они провалились все

сквозь землю окаянные!

А маменька говорила:

я в помёте самая красивая,

я в болоте самая приметная.

Тьфу на тебя,

аист распроклятый!

Оп-па, стрела упала,

да в соседку дуру попала.

Поскачу,

труп в болоте утоплю,

а стрелу засуну в рот.

Что ж Иван ко мне нейдёт?

______________________________________

Как кот Васька ходил за совестью

Старик со старухой поспорили:

кому идти за совестью?

У старухи

болит ухо,

а у деда голова.

Эх, была не была,

пойдёт за совестью кот.

А что ему, коту?

Окромя блох

и бед нету.

Собрался Васька, взял узелок,

залез в сапог,

вылез, плюнул,

так за совестью дунул!

Пока шёл, устал,

лёг, поспал,

потом бегал за бурундуками,

за мышью, за птицей с силками,

пожрал, опять поспал,

каку свою закопал,

почесался, умылся;

понял, что заблудился,

жалобно замяукал, плюнул

и домой без совести дунул!

А Совесть ходила кругом

под самым толстенным дубом

и всё ждала кого-то,

наверно, Ивана из сказки.

Закрывай, Егорка, глазки

спи да думай о совести крепко:

это тебе ни репка,

её не посадишь в землю

и поросям не скормишь,

а за ней лишь, как кот Васька,

в лес ходят и ищут, и ищут...

______________________________________

Книга, брага и кощей

— И зачем тебе, дед, писания,

когда брага поспела? «Сказания

в письменах сокрыты великие.

Видишь книгу, молчит открытая.

А копнёшь поглубже, раскрывается:

Кощей Бессмертный из нее усмехается,

ведуны, колдуны… Слышишь, бабка,

неси-ка брагу, коль сладка!

Я под брагу читать как-то пытался,

да язык у меня заплетался,

а любить под брагу я умею:

потоптал не одну Пелагею!»

— Пелагея это я, ты дед, рехнулся!

— Да нет, родная, обернулся

я конём да тридцать три уж раза!

— Эх ты, старый пень! «А ты зараза!»

Вот так мило и поговорили,

бражки тридцать третий раз налили

и пустились в пляс!

Пускай хохочет

Кощей Бессмертный,

видно, тоже хочет.

______________________________________

Жилец

Жил-был Жилец.

Все говорили:

— Какой Жилец молодец,

живёт долго,

гуляет по Волге,

сеет да пашет,

хвастается кашей

да руками могучими.

Нет круче его

никого на свете

(это знают даже дети).

Но вот однажды

(не один раз, а дважды)

его поборол Илья,

и молва богатыря

наградила велико!

А Жилец возьми бы и сникни,

так нет же,

жив как прежде:

сеет и пашет,

на дуде играет, пляшет

и ждёт царской воли.

— Сидеть бы тебе в неволе! —

мирской народ судачит.

(Это что-нибудь да значит?)

— А то! На воле скучно,

а в яме получше, —

отвечает царь Горох.

— Да что б ты, батька, издох! —

желает ему Жилец

и ведёт под венец

Настасью русскую красу.

Золоту её косу

по корень срезает

и строго так бает:

— Не ходи краше царицы,

а то будешь материться

из-за серых облаков! —

сказал Жилец и был таков

(увез семью в Сибирску глушь).

— Ну уж? —

народ дивился

и отчаянно постился,

чтоб на свете дольше жить,

и царю верней служить.

*

Волки солнце подгоняют,

но лишь время злое знает,

как текут наши года.

Не увидим никогда,

где схоронил жену и внуков

дедок Жилец. Но та порука

была замечена людьми.

Царской морде донесли:

— Царь Горох тридцать второй,

говорят, в лесу есть свой

дядька маг и чародей,

а ведь лет ему... длинней

токо жизнь богов на небе,

вот тебе бы, вот тебе бы

тожеть долго так прожить.

Царь намерен ворожить!

Он послал гонца к Жильцу

(нашёл, откланялся отцу):

— Ты, Жилец, молодец!

— А ты гонец в один конец! —

Жилец расправился с гонцом

очень острым топором.

Ну а дальше жил он скушно:

сбёг на север, но там душно

ему плуталось средь снегов,

решил припомнить праотцов.

Поднялся он на Кудыкину гору.

Телепался старик до измору,

но залез и поставил флаг —

платок жены: «Хоть так, хоть так...»

И унял тот платок его страхи,

скинул шубу, остался в рубахе.

Но метель его живо прибрала,

(долго мудрить не стала),

а после по сопкам всё выла:

— Жаль Жильца, но я его убила!

Вот. Морали нет тут вовсе:

растащило зверьё его кости.

И мы не узнали о том,

как пушнину «царю на отъём»

заныкивал нищий старик,

да бегал от людей — привык.

Карась Ивась

Карась Ивась и хлопцы бравые

Как в озёрах глубоких

да в морях далёких

жили-были караси-иваси

жирные, как пороси!

И ходили они пузом по дну,

рыбку малую глотали ... не одну!

Говорили иваси с набитым ртом.

А о чём шли разговоры? Ни о чём!

Но говорят, от разговоров тех,

да от прочих карасьих утех

озёра тихие дыбились,

моря глубокие пенились!

И жил средь них один карась

по фамилии Ивась,

а по прозвищу ... пока не придумали,

да и не о том они думали,

а о новых морях мечтали,

старые им стали малы!

И сказал тогда Ивась:

— С насиженного места слазь

и бегом на разведку!

Судачат, что где-то

есть у наших вод суша,

вот там пенить пиво и будем

да раков едать полезных!

Решил и смело полез он

на сушу, на берег моря,

воздух глотнул: «Нет соли».

Встал на хвост свой могучий,

пошёл по траве колючей,

доплясал какой-то до деревни,

встал перед первой же дверью,

плавником тихонько стучится.

И надо ж такому случиться,

дверь карасю открыли,

хозяева дома были.

А в хозяевах у нас

хлопцы Бойкие. Припас

достают и ужинают,

зовут гостя дружненько:

— Ты поди, карась Ивась,

да на стол скорей залазь,

у нас вяленые караси-иваси,

ну а к ним картоха, щи!

Как услышал Ивась:

«Ты на стол скорей залазь,

у нас вяленые караси-иваси…» —

так вон из хаты, и ищи-свищи!

От хлопцев Бойких открестясь,

побрёл дальше наш карась

себя показывать,

на людей посматривать.

Доковылял он до града большого,

града шумного Ростова.

Видит, дедок Ходок на ярмарку едет.

Запрыгнул Ивась к нему в телегу

и начал речь вести

о той местности,

где жил он в озёрах глубоких,

плавал в морях далёких,

да про то как они,

караси-иваси,

друг с другом смешно разговаривают:

ртами шлёпают, пузыри идут!

Слушал дедок Ходок, слушал, плюнул:

— Везти тебя я передумал, —

и скинул рыбину с телеги. —

Погуляй, сынок, побегай!

Угодил карась прямо на лавку торговую,

там пузатый продавец гремит целковыми,

а на прилавке караси-иваси лежат грудами,

чешуя блестит на солнце изумрудами!

Обрадовался Ивась родственникам,

обниматься полез плотненько:

пощупал, потрогал рыб, а они мёртвые.

И полились из глаз его слёзы горькие!

Прыгнул карась на мостовую,

да прокляв толпу людскую,

запрыгал куда глаза глядят,

подальше от людей, а то съедят!

Допрыгал он до речки Горючки,

зарыдал у какой-то колючки.

Глядь, а это крючок рыболовный

для рыбной, так сказать, ловли.

Заметили горемыку мужички Рыбачки

вот и выставили крючки:

к себе зовут порыбачить,

ну или как сами ловят, побачить.

Подкатился к рыбакам Ивась

уселся на свой хвост, не слазь!

И задумчиво в воду уставился:

что-то ему там не нравилось.

А в воде удила клюют,

Рыбачки разговоры ведут:

про уловы свои рассказывают,

усищи длинны разглаживают.

А в ведре караси-иваси

да рыбы лещи

плещутся, задыхаются,

в тесноте да в обиде маются.

И налились тут кровью глаза

у отважного карася,

пошёл он на Рыбаков ругаться,

просить, молить, заступаться

за карасей-ивасей

да рыб лещей,

чтобы их на свободу выпустили,

в речку Горючку выплеснули.

Засмеялись мужички Рыбачки,

пригрозили самого его в сачки

да в ведро посадить надолго!

Тут умолк он:

не пожелал карась поганой участи,

он и так на земле намучился!

Прыгнул Ивась в речку буйную,

и понесло теченье шумное

его в озёра глубокие,

в родные моря далёкие.

А как домой воротился,

отъелся, карась, откормился

и стал приставать ко всем рыбам:

рассказывать то, что сам видел,

пугать и стращать морских тварей

человеческой, то бишь, харей!

Ртом шлёпает, пузыри идут,

ничего не понятно. И тут

прослыл Ивась дурачком великим,

не-от-мира-сего-ликим!

Ай люли, люли, люли,

живите долго караси!

Ай люли, люли, люли,

плывите в море, Иваси.

Ну на этом и хватит.

А мы пойдем по полатям

таких дурачков выискивать,

гостей дорогих обыскивать:

сказки старые искать,

из карманов изымать

да подкладывать новые,

а взамен брать целковые.

____________________________________

Гордость карасей и предубеждение царей

Как еси на небеси

жили-были иваси,

иваси-карасики

по небу-морю лазили!

И у этих карасей-ивасей

каждый день другого был чудней:

ай, расхаживать на длинных хвостах,

говорить на разных языках

да на землю смотреть свысока.

Вот такая у них душа!

Но про эту душу вам скажу:

мне молчать велели, ни гугу!

А рассказ я поведу о другом:

жил средь них карась Ивась, он не ртом

разговоры глупые вёл,

а мозгами жирными плёл

паутину думок своих:

— Вот спущусь на землю, под дых

дам любому кто ниже меня:

кто на небе, тот и главный, то есть я!

Как сказал, так и сделал, свалил

он с небес на землю, а за ним

то ли слухи, а то ли молва:

мол, упал Ивась, разъелся как свинья!

И летел карась Ивась до земли,

а вослед ему смеялись караси,

насмеявшись, разошлись по домам:

по кучнистым, белым, серым облакам.

А карась упал в ту среду,

где я, братцы, тотчас умру:

опустился он на дно глубоких вод.

Глядь, там кружат дружный хоровод

жирные такие караси,

а за ними сельдь иваси

быстрыми хвостами гребёт,

косяками холёными прёт!

Стало дурно карасю Ивасю:

«Как же так, я что-то не пойму

почему карась и ивась

раздвоились, жизнь не удалась?»

Но не смотрели рыбы на него,

веселились, плавали, на дно

опускались и снова всплывали,

да зачем-то ртом воздух глотали.

Захотелось карасю Ивасю

тоже глотнуть воздух, он по дну

своим мощным хвостом пошёл

и до берега быстро дошёл.

Вышел он на сушу голяком

да на брюхе по песочку ползком.

Так добрался он до центра земли —

до скрипучей деревенской двери.

Постучалась скотинка и вошла,

а семья в дому не поняла

чи корова, чи бык перед ней?

И к столу зовут его: «Смелей!»

А на ужин у них уха

из карасей, ивасей... Потроха

затряслись у гостя, он вскипел,

вылил на пол уху и скорей

из страшного дома вон!

Бежал и бубнил: «Это сон!»

И домчался до Ильмень-реки,

там сидят, рыбачат рыбаки:

то плотва попадётся, то карась.

Увидали Ивася, кричат: «Залазь

поскорее в наше ведро!»

Глядь Ивась, там рыбы полно,

задыхается она и бьёт хвостом.

— Не о том мечтал я, не о том! —

схватил наш герой то ведро,

прямо в реку выплеснул его.

И поплыли караси по реке.

Взбеленились рыбаки, айда ко мне:

так и так «Иванна, твой Ивась

нам житья не даёт, эка мразь!

Унеси его отсель на небеси,

где гуляют толсты караси,

жирными боками трясут,

разговоры ни о чём свои ведут».

Я вздохнула глубоко и поняла:

зря с небес Ивася содрала,

то гордыня была не его,

моя душенька вселилась в него!

Как же быть? Да надо б душу изымать

и свою гордыню усмирять.

Но что станет тогда с Ивасём,

как же будет он с пустою душой:

куда пойдёт, зачем и что поймёт,

может, кинет кого или убьёт?

Так я думала долго, год-другой.

И решила: надо жить уже самой!

Вылезла из Ивася я и ушла.

Села, Азбуку пишу, а сама

наблюдаю: как там мой карась?

Рыбаки кричат: «Иванна, слазь,

уходи из сказки, пошла вон!»

Всё, ушла! Ивась пошёл домой.

И ведь дом придумал он себе:

в топком иле сидит на дне

да глазами пустыми глядит:

не пройдёт ли мимо бандит?

Тут пришёл бы ему конец,

да захотел покушать молодец.

И додумался ведь покинуть дом:

вылез, по дороженьке побрёл.

А дорога деревенская узка,

прёт лошадка на него! Глаза

рыбьи округлились до небес,

и воскликнул Ивась: «Мне трындец!»

Но протянулась до него рука

и схватила молодого едока —

это дед Ходок-туда-сюда

пригласил в телегу паренька.

И карась смекнул, сообразил:

разговоры длинны заводил

о жизни той в заоблачных мирах,

где караси-иваси в облаках

на землю глядят свысока:

дескать, боги мы, такие дела!

Разозлился дедок Ходок,

слез с телеги, Ивася поволок

прям в торговые ряды, туда

где в продаже караси да плотва.

Кинул рыбину на лавку и бегом,

прыг в свою тележищу. «Пошёл! —

дёрнул за уздечку коня. —

Видно, бес попутал меня!»

Огляделся карась Ивась

и сказал дохлой рыбе: «Ну, здрасть!»

Не услышали его караси,

в ряд лежат, в зрачках застыло: «Спаси!»

Растолкать Ивась пытался друзей.

— Ишь ты, выискался тут добродей! —

продавец отпихнул Ивася. —

На убой отправлю; жирный, как свинья!

Заплохело божьей твари, спрыгнул он

и до дома нового ползком!

Как дополз, запыхавшись упал,

в ил зарылся, отлежался, встал

и о небушке вспомнил своём:

— Как же мне вернуться домой?

Ох, пытался он прыгать и летать!

Но важну тушу где там оторвать

от земли, от матери сырой.

Зарылась рыбина в песок с головой

и сидела там тридцать три дня,

море сине вспоминала, где плотва,

караси, иваси живут,

плавают да песенки поют.

Захотелось и ему туда:

— В море братья мои, в море, да!

И нырнул Ивась в Ильмень реку

да пошёл на хвосте по дну,

добрался до устья реки,

глотнул солёной воды

и поплёлся искать своих

хвостатых, таких родных!

Но куда там! Ведь он ростом с мужика,

убегает от него плотва,

караси в друзья не идут,

а иваси в холодных водах живут.

Тут взмолился карась Ивась:

— Тётя Инна, с детской Азбуки слазь

и верни меня, пожалуйста, домой!

Ручку бросила я: «Чёрт с тобой!»

Да как дуну в небо! Бог вздохнул,

он мой замысел сразу смекнул:

и посыпались с небес караси,

прямо в море бултыхались их хвосты,

а размером каждый с мужика,

плавники — могучая рука.

Они застлали море собой!

Что мне делать с такою горой?

И решила всё пустить на самотёк,

коль сожрут акулы их, знать, срок истёк!

Но не тут то было, подплыла

к ним поближе морская свинья

и зовёт за собой на бережок:

— Айда бока прогреем, там песок!

И пошли караси-иваси

косяком по суше, а хвосты

закрыли собою весь брег!

В ужасе крестился человек,

чайки плакали: «Сожрут нашу жратву

эти твари, мир идёт ко дну!»

Ан нет, не угадали, мир стоял

и по швам нисколько не трещал,

только рыбой пропахло вокруг.

Вон смотри, и наш шагает друг

карась Ивась впереди.

Он здесь видел всё уже, за ним иди!

Вот дошли они до центра земли,

до скрипучей деревенской двери.

А что было дальше, не скажу,

лишь на руках, на пальцах покажу.

В общем, те мужланы,

что что плотву да щуку жрали

есть её больше не будут.

Про карасей так и вовсе забудут!

Ибо... на небе они, ребята.

Иваси их тогось!

(Сообщаю об том виновато).

И до ярмарки иваси добрались,

с торгашами рыбы расквитались.

Стал тут думать уездный люд:

как разбойников изжить иль обмануть?

И зовут они на помощь мужика

деревенского Ивана Большака.

Но Большак, он вовсе не гора,

а всего лишь как три мужика.

Потёр Иван лобище и смекнул:

длинны сети рыбацки развернул

и накинул их на карасей.

Свистнул мужикам, а те быстрей

волокут их к центру земли,

к царской размалёванной двери.

Выходил царь на злато крыльцо,

чесал пузо, в ус дул, тёр чело

и решил, что скот нельзя терять,

приказал их в армию отдать.

Ай, как шили мундиры сорок дней

швеи, мамки, няньки! И взашей

гоняли ребят-пострелят,

приходили те глазеть на солдат.

Вот истёк срок: сто дней, сто ночей.

Не узнать карасей-ивасей,

бравые ребята, на подбор,

сабли востры, головной убор,

под шеломами морды блестят,

порубить желают всех подряд!

«Мы готовы сечь, рубить!» Царю

вложить бы в голову умище суму,

а не толстые, смешные калачи

(предупреждали ведь его врачи).

А теперь… глазища рыбьи глядят

выстроившись в бесконечный ряд

и готовы искромсать весь народ.

Ещё минуты две и вперёд!

В ужасе зовёт царь Большака,

но пока Иван ходил туда-сюда,

потоптало наше войско народ

и уже до Германии прёт!

А в Германии кричат: «Эх, пора

звать богатыря Большака!»

Скорописную грамотку пишут

да почтового голубя кличут,

и по ветру письмо пускают,

мол, голубка дорожку знает.

И пока голубка шла туда-сюда,

на Руси стояла тишина,

да в живых оставшийся народ

нарожал новых деток и вперёд:

пашем, жнём да снова сеем,

себя никогда не жалеем!

Вот и Ивану от печки зад открывать неохота:

— Больно надо спасать кого-то!

Пока поднялся, обулся, оделся,

из дома вышел, осмотрелся,

караси пол-Европы помяли,

стеной у Парижа встали

и уходить не хотят,

вернуть себя требуют взад:

то бишь, обратно на небо!

Но во Франции не было

умных в голодные годы.

Побежали спрашивать у Природы.

Природа молчала долго,

потом кивнула на Волгу,

откуда шагал Большак

примерно так:

— Ать-два, левой,

нам бы с королевой

хранцузкой породниться —

на фрейлине жениться!

Подходит Большак туда,

куда его не ступала нога,

а там караси в мундирах

и бравый Ивась командирах:

стоят, сыру землю топчут,

о небесищах ропщут.

И попёрся Иван

по крестьянским дворам:

— Нужна машина кидательная

увеличенная стократенно —

тварей божьих закинуть на небо.

Плотников сюда треба!

Прибегали плотники: рубили,

пилили, строгали, колотили

и сляпали огромную махину —

камнеметательную машину.

Как сажали в неё солдатушек

да забрасывали в небо ребятушек,

и так до последнего карася!

Ой, вздохнула мать сыра земля!

А на небе синем иваси

глотнули своей среды

и давай расхаживать на длинных хвостах,

говорить на разных языках

да на землю смотреть свысока.

Вот такая у них душа!

Ну, а Ванька в героях ходил,

так как всей Европе угодил.

Королев да принцесс целовал,

милу фрейлину к замужеству звал.

Теперь точно сказке конец.

Большак ведёт под венец

девку нерусску, та плачет:

увезут далеко её, значит,

а там жизнь, говорят, нелегка —

у царя больна голова!

Да и на небе не легче,

ведь господу мозги калечат

стада карасей-ивасей,

и нет никого их мудрей!

Емеля еси на небеси

Было дело,

лежал на печи Емеля,

а что делать теперя

он не знал.

Ходил, в кулак собирал

свои прошлогодние мысли:

— В доме чисто,

хата побелена

не чужая, Емелина!

И на селе дивились:

— На Емелю б мы матерились,

да не за что, вроде.

Был Емеля уродом,

а теперячи Емельян!

Глянь, мож во дворе бурьян?

Мы во двор к Емеле заглядывали,

бурьян да репей выглядывали,

но ни крапивы, ни чертополоха,

лишь капуста да репа с горохом!

Но что же это такое?

— Дело есть непростое

у меня до тебя, Емельян,

сооруди-ка мне эроплан! —

царь-батька пристал к детине

и план той махины вынул.

Долго тёр ус Емеля

и промолвил: «Дай токо время

да наёмных работников кучу

и самый быстрый получишь

ты, царь-батюшка, аэроплан!»

— Хороший у тебя план!

Но Емеля, он не дурак,

чтобы думу думать за так,

поэтому речь зашла о целковых.

— Ну ты кумекать здоровый! —

лоб почесал царь-батька. —

А не легче тебя сослать-ка?

И выслал Емелю в Сибирь.

Эх, после поговорим!

А в Сибири народец дружный:

топориком самых ненужных

и закопать ближе к речке,

чтоб поалкать сердечней.

Вот в тако душевно село

Емелю на печке несло.

А там его уже ждали:

строганину строгали

да колья вбивали в землю,

чтоб ссыльный не бегал

далече отсюда,

царь кумекал покуда.

Встретили с плясками, хороводами,

заговорами и обводами

по осиновому кругу:

— Да кто ж его знает, паскуду?

Емеля ж не удивлялся,

лежал на печи, ухмылялся

и знал ведь, собака,

что хошь не хошь, будет драка!

А как ему карму почистили,

так за стол посадили и выпили,

а затем закусили слегка:

вкусна свиная кишка

набитая кровушкой!

Повёл Емельянушка бровушкой

стукнул в грудь кулаком

и повёл разговоры о том,

как он был повелителем щуки,

а селяне его, то бишь, слуги.

Не понравилось это сибирякам,

хвастуна напоили в хлам

и с суровыми кулаками:

— Дни коротать будешь с нами!

Дальше всё пошло по накатанному:

больше всех доставалось невиноватому.

А Емеля устроился писарем:

сидел и описывал

свою жизнь приключений полную,

и сдавал их в школу церковную,

там их слегка подправляли

и за свои выдавали.

Вот такие людишки таёжные:

и не то чтобы сильно сложные,

а в массе своей хамоваты.

Мол, климат злой, не виноваты!

***

А тем временем царь пригорюнился,

над планом своим задумался:

— Не построить мне эроплан!

И пошто я Емелю сослал?

Но верстать его гордыня мешала,

да и царские сказки читала

вся Рассея, купцы да бояре,

которые щедро клали

золотые червонцы в казну.

— Я, царь, тебе подмогу! —

сказал звездочёт Аристарх. —

Вот жили бы мы впотьмах,

да оракулы народились,

а народившись влюбились

в звёздные эти силы,

и судьба за судьбой красивой

натальной картой легла.

Ты сам знаешь где у меня?

Царь-батюшка уже знал:

и звездочёта сослал

на далёки сибирские руды

выспрашивать у Гертруды

направление местных комет

да передать Емельяну привет.

Ну, сибирь не была бы зла,

ежели б ни пригрела даже козла!

А нашего звездочёта

обожали там и без счёта.

Бесконечное количество раз:

— Аристархушка, с крыши слазь,

золотишечко мы намыли,

барыши сосчитай нам, милый!

И звездочёт наш слазил,

кряхтел, считал. И вдруг сглазил

все полезные ископаемые:

перечисляли ему по названиям

облагаемые оброком камни —

золото, платина, сланцы...

Аристарха в итоге сослали

к Емеле на печь: ведь знали —

полезно ссыльным быть вместе.

Им приглядели в невесты

бабу Ягу с подружкой,

так нужно.

Но Яга быть смерду женой отказывалась.

И у ведьмы, подруги её, не складывались

отношения с звездочётом:

то бишь, орден почётный

на бабьей груди, как седло,

к земле тянуло оно.

***

И придумали ссыльные братья

над царём продолжать насмехаться,

а сибирь так и вовсе покинуть:

— Ну, смогём ароплан тот осилить?

Заказали кузнецу скелет машины,

тот кивнул и молот вынул.

А двигатель паровой

делал местный мастеровой.

Бабы крылья шили,

новосёлов материли:

— Шоб вы не вернулись обратно,

хватит в тайге разврату

и без ваших наук мудрёных!

Но Емеля, он опалённый.

А звездочёт Аристарх

и вовсе в Иисусах Христах

не разбирался,

он на небо глядел, не сдавался!

Поэтому наша дружина

села в конструкцию, двинула

не куда-нибудь, а на Луну:

там воля вольнее! Угу.

На Луну они долго летели,

а прилетев, обомлели:

там безоблачно, серо и сухо,

в кратере спит Плакса-скука,

а рядом летают Печали:

— Вы бабу Ягу не встречали?

Смутились наши герои:

— Баба Яга в загоне,

пыхтит в таёжной заимке,

числится в мамках у Инки,

её сватали даже к Емеле,

но он ноги унёс еле-еле!

А зачем вам баба Яга?

— Да как-то сдохла здесь она

и призвала Степного духа,

он ей шептал чего-то в ухо,

а потом унёс отсюда на Землю.

Вот и мы бы хотели ейну

судьбу развесёлу такую.

— Печали, вас не пойму я,

дык, вроде у нас аппарат,

вас завсегда буду рад

доставить в родную Рассею,

седлайте сюда скорее! —

зареготал Емельян.

Печали за словом в карман

не полезли,

на аэроплан залезли.

И вот рулевой звездочёт

Печалей на Землю прёт.

***

А на земле без них было грустно:

в огородах весёлая брюква

и на ярмарках смех да пляски,

а в руках у детей раскраски.

Вот такое большое горе:

плескайся себе на море

и не жди беды ниоткуда,

Печалей несёт покуда

нелюбимый людьми Емеля.

Вот и теперя

потеря грядёт за потерей?

А, впрочем, сиди и жди!

— Царь, в небо сине гляди! —

кричал ему писарь Яшка.

Но за тучкой не флаг-разукрашка,

а аэроплан летит:

Емеля на нём сидит,

звездочёт Аристарх и бабы.

— Не, это не бабы, а жабы! —

царь-батюшка сжался в комок. —

Никак Емеля беду приволок.

А Печали сорвались и вниз,

уселись на царский карниз,

свесили ноги, поют:

— Баю-бай, баю-бай, баю…

Уснуло все государство.

Емеля взобрался на царство.

Звездочёт починял эропланер.

Хорошо каторжанин правил:

народ вповалку лежит.

Дух Степной к Печалям летит.

Прилетел и спрашивает:

— Чего вы не накрашены?

Хохочут печали: «Ох,

кабы царь наш батька издох,

вот бы было на Руси счастье.

Протеже у нас есть...» Участливо

дух Степной на Емелю взглянул:

— Красавишнам помогу!

И навалившись на царя

вынул дух его: «Зазря

я к вам что ли прилетал?

Другое заданье давай!»

Вздохнули Печали тяжко:

— Хочется нам, бедняжкам,

стать настоящими бабами

и замуж пойти нам надо бы!

Дух Степной покумекал,

облетел спящий люд, нагрехал

четыре души из старух

и запустил их дух

в безобразных Печалей,

те сразу стали

румяными девками-плаксами,

которые тут же заквакали:

— Хотим женихов себе справных!

— Да хоть самых на свете славных! —

вздохнул дух Степной, улетел.

Звездочёт на девок глядел

и непривычно крестился.

Емельян в царя превратился,

и издал свой первый указ:

— Найти женихов для плакс!

А так как песня печальная смолкла,

проснулся народ и толком

не понял причин смены власти,

поклонились Емеле: «Здрасьте,

а что делать с телом царя,

может, рыбам скормить? Зазря

жрал что ли он щи да сало!»

— Этого ещё не хватало! —

нахмурился грозный Емеля. —

Ложите его в мавзолею.

Но нахальный народ

сделал всё наоборот,

скормили царя медведям

и к Емеле: «На печке поедем?»

А Емеля, он не дурак

щуку гонять за так,

за поездку брал по рублю:

— Скоко ж смердов ещё подавлю!

И опять невзлюбил народ

Емелю, ведь печка ж прёт

по бабью, мужичью и детям!

И неважно, что на ней едет

не новый царь, а свои

родные, честны мужики.

Но народ — не Емеля,

знал что делать теперя:

— Посадить самозванца на кол,

нечего трон наш лапать!

Завидя такое дело

девки-плаксы не захотели

лишиться батюшки-царя

и сама смелая пошла

белой грудью на крестьян:

— Ну-ка, кто из вас Иван?

А Иваны — это мы,

стоим, ковыряем носы

да чешем репу:

— Нам бы хлеба!

Но хлебов мы давно не едали,

их бесплатно не раздавали,

нас дразнили лишь оплеухами

да тыкали дохлыми мухами

на барском столе, а во сне

нам мечталось о деве-красе.

— О, по этой части ко мне! —

одна из Печалей сказала

и девкой-плаксою зарыдала.

Иванам пришлось жениться,

не век же в постель материться

да семки на лавке грызть.

А посему свадьбе быть!

Пока свадьбу играла страна,

а заставушка крепко спала,

Емеля и звездочёт,

взяв за печь последний расчёт,

в аэроплан свой сели

да спокойненько улетели,

а мирянам махали с неба:

— Трогать убогих не треба!

***

Прилетели друже в лес.

Емеля с машины слез

и понял:

— Не умищем Русь я тронул,

а ногами потоптал!

Потом шёл, дрова рубал

на постройку дома:

— Буду сызнова, по-ново

жизнь свою проживать

да добра не наживать.

А безумный звездочёт

надумал строить самолёт.

Так они и стали жить:

Аристарх мастерит,

а Емеля рубит двор.

Такой у них, мол, договор.

В помощь Яга приходила,

но нос от неё воротило

всё мужско населенье заимки,

та грозилась, что Инке

пожалится на мужланов.

— Иди, иди отседова, сами

справимся со своею потребой!

А вскоре отправились в небо

на самолётике братья,

долетели аж до Хорватии,

там заправились и во Францию.

Дескать, вынужденная эмиграция,

а у самих глаза так и зыркают:

звездолёт чи ракету выискивают!

Но у французов прогресс

лишь в шар воздушный залез.

Аристарх как шары те в небе увидел,

то сам себя тут же обидел:

— У них планиды растут как грибы,

я за такими ходи!

Припёрся к ним на самолёте,

рассмотрел поближе: «Э-э, врёте!»

А у Емели глаза загорелись, как звёзды:

— Космос! — орёт. — Настоящий космос!

На том им пришлось расстаться.

Емеля в шары влюблялся:

шил и штопал их за пистоли,

да млел на вражеской воле.

Звездочёт же улетел в Израиль:

говорят, там к богу отправят

очень быстро да без скафандра.

А нам того и нада.

***

На этом сказка не заканчивается.

Емеля назад ворачивается,

но не в родную деревню,

а куда-то подальше. И тему

о иси-небеси продолжает.

Собрал всё село и гутарит

очень строго да по-нерусски:

— Видел я во Франции шар

высокий, но и не узкий,

очень большой, колеса поболее,

по небу плывёт, по воле.

И надо бы нам, содруги,

от зависти, а не от скуки,

такую же смастерить шарину.

Ну, смогём головою двинуть?

Закивали крестьяне дружно:

— Смогём, коли богу то нужно!

— Тогда тащите льняную тканю,

бабы сошьют полотняну,

какую я укажу,

по их французскому чертежу!

Хошь не хошь, а баб засадил за работу,

мужикам же придумал другую заботу:

плести большую корзину,

а сам за верёвками двинул.

Девки тем временем шьют

и песни поют,

старухи порют да плачут,

утки голодные крячут,

а нам до уток какое дело?

Лишь бы шарина взлетела!

Мужики корзину плетут

да приметы про тучи врут,

коровы мычат не кормлены,

не до них, пусть стоят хоть не доены!

Тут дело великое, братцы:

с неба бы не сорваться!

Ну вот, шар вышел косой, зато наш!

Рот раззявил последний алкаш:

бечёвки ведь крепко натянуты,

кострища спешно запалены

и дымом заполняем шарину,

Емелю сажаем в корзину

да с богом!

Шарик воздушный с порога

в небо поднялся.

Емельян чего-то там застеснялся,

кричит: «Снимите меня!»

А народец благословя,

машет Емеле и плачет:

— Вот сила прогресса что значит!

Но дальше что было? Да ничего

разговоров ещё лет на сто,

а потом историю эту забыли.

Теперь вот вспомнили,

и говорят: «Шар тот (Емелин, значит),

до сих пор в небесах маячит

и не хочет Земле сдаваться!»

Вот таки дела на небушке, братцы.

А в Рассеи царь новый прижился.

Люд шибко в него влюбился,

но через столько-то лет передумал.

Народ, он тоже не умный,

дурной на планете народ:

не прёт же на Марс? Не прёт.

О нас, дураках, попе и попадье

Маленькая пьеса для маленьких людей.

А большие люди большие деньги гребут

да на нас кладут,

ну... может быть, ложат.

Зато их совесть не гложет!

На ярмарку много дорог.

— Почём нынче горох?

— Десять пощёчин!

— Дорого очень!

А бобы?

— Мимо ходи!

Но мимо ходить мы не хотели,

гусёнка себе присмотрели,

приглянулся нам поросёнок,

телёнок, козлёнок, курёнок,

позолоченный самовар

да прочий необходимый товар.

Но нас почему-то гнали,

говорили:

— Вы денег не дали!

Но про деньги мы не слыхали,

мы привыкли дровами, грибами,

жиром медвежьим

и даже работой прилежной.

— Держи векселя надёжные:

долги наши прошлые!

Но зачем же по нам кочерёжкой?

Лучше расписной ложкой,

а ещё бочкой с пивом,

чтоб мы стали совсем красивы!

— А ну валите отсюда,

и без вас тут народу запруда!

Вдруг откуд-ниоткуда поп

широченный такой идёт,

всех животом раскидывает!

Люд тощий ему завидует.

Подползает поп до прилавка,

смотрит (пущай, не жалко!)

и говорит устало:

— Мне вон тех дураков не хватало! —

и на нас пальцем тычет.

Васятка малой уже хнычет.

Хнычь не хнычь, а у попа веселее!

Мы за грош продались скорее

и бегом за хозяином следом

к самому, что ни есть, обеду.

Наелись, поп танцевать нас заставил,

еле-еле в живых оставил:

спели, сплясали, поели,

снова сплясали, повеселели!

Так прошло лет десять, наверное,

по застольям да по тавернам.

А когда мы песни уж еле мычали,

то за собой замечали,

что на лавках больше не помещаемся.

Или дюже к себе придираемся?

Но попадья говорила:

— Зачем дураков раскормила?

А сама тощей коромысла!

И вот, всё это осмыслив,

решила она нас прогнать.

Да Васятка успел сказать

попу веское слово:

— Изменяет тебе Прасковья

со звонарём Антошкой!

Поп побил жену немножко

и та сразу смолкла.

Так и жили мы чи зайцем, чи волком,

пока не пришла беда.

Заголосила как-то утром попадья:

— Пропала у меня сковорода!

Искали ржавую, орали и вопили.

Затем слух по Руси пустили,

мол, живёт в Московии попадья,

и пропажа у ей — сковорода.

А на самом то и деле

мы сковородку эту съели.

Переваривалась суровая долго,

плотом вышла. По Волге

сплавилась вниз куда-то.

Но с тех пор виновато

на попадью мы смотрели,

когда яишенку ели.

Но попадья дело так не оставила,

семье ультиматум поставила,

мол, в хозяйстве нужна

новая сковорода!

***

А на ярмарку много дорог.

Поп с дураками прёт,

подходит к торговым лавкам.

Товар лицом ему кладут (не жалко)!

Поп спрашивает:

— Почём сковородки?

— Три рубля.

— Дорого очень.

— Остаток на чай.

— Не серчай, но на водку!

Продавец щурится:

— Её тоже в охотку.

— Чтож, придётся брать по три рубля,

нужна жене сковорода.

Так расступись же, народ,

поп с дураками прёт!

А и задавит кого ненароком,

так его ж родню и обложит оброком:

— Налог на смерть, понимаешь?

Мы попу завсегда киваем,

даже когда он нас матом:

— Народ, он кругом виноватый,

даже ежели пашет прилежно

иль бурлачит по побережью.

Куда сковородку дели?

Мы немножечко оробели.

И были мы так наказаны:

к его колокольне привязаны.

Да, да, прямо к колоколам.

Поп отгулы дал звонарям.

Дин-дон, дин-дон,

колокольный этот звон

сделал нас совсем глухими

и на левый бок кривыми.

А попадья на мужа ругается:

— Дураки ж по хозяйству стараются!

А кривых как работать заставишь?

— Промеж глаз кулачищем им вдаришь,

и пойдут натирать сковородки:

ходка за ходкой.

Попадье такой расклад не нравится.

Ходит по двору, убивается:

— Глухим, что ни скажешь, кивают

и ничегошеньки не понимают!

Придётся их гнать взашей.

— Винца напоследок налей!

У попа жизнь была хороша,

об еде не болела у нас голова.

***

И пошли мы искать свой слух,

выспрашивать у старух.

Но старухи нас не понимали,

головами на лес кивали.

Эх, по лесу мы шлялись долго,

добрались до самой Волги,

а там и до гор Урала.

Лешего повстречали.

А тот марево марит,

и смело так нам гутарит:

— Здесь нельзя забавляться,

спугнёте лису. Лиса зайца

не завалит. Вот будет худо!

Вы идите, идите покуда.

— Покуда, это куда?

— А туда, ребятки, туда! —

и показывает на Кудыкину гору.

Да что же это такое?

Побрели мы до той горы.

Леший с нами, чёрт побери!

А Васятка, он не дурак,

думать думу мастак,

говорит нам всем:

— Давай по-хорошему,

от простого пройдёмся к сложному.

Раз у нас ни здоровья, ни слуха,

поможет нам лишь проруха.

А Леший вдали телепается,

всё ниже к траве пригибается,

прислушивается к земле:

не скачет ли кто на коне,

на ступе ли кто не летит,

а может лаз где прорыт

до самого дальнего царства,

заморского государства?

***

Вдруг Васятка в норку провалился,

мы за ним, ну чтобы он не злился.

И Леший, не крестясь, туда же:

— А вдруг там пловом обяжут?

А летели мы вниз ни много ни мало,

в Виево царство попали.

Сидит там Виюшка, правит,

медь на олово плавит,

гномы ему прислуживают,

да дюже так!

Вий говорит:

— Чего надобно, смерды?

Дурак Васятка сказался первым:

— Потеряли мы слух, окривели,

и об жизни мирской сомнений

накопилась целая куча!

Вот кто на белом свете круче:

батюшка поп или бог?

Вий:

— Я б в этом вопросе помог,

но ни черта не вижу.

А ежели я лавой брызжу

из гор могучих,

то я всех круче!

А Леший ему:

— Ты не прав,

немного у Вия прав.

Вот кто волков по лесу гоняет,

тот всем миром и управляет,

то есть я, Леший.

Вий:

— Ты слова свои взвешивай,

гниль болотная!

Где моя одежонка походная?

Несите, гномы, доспехи,

пойду отсчитывать вехи.

Итак, все вместе ползём наружу,

Вий с нами, как лучший друже.

А снаружи его души

вовсе добро не ищи:

упёрся глазами в землю:

— На пашню мне надо, в деревню.

А нам, дуракам, нет и дела

что душа его захотела

чего-то или куда-то.

Сок желудочный урчит виновато

в отощавших брюхах.

— Может, вернёмся к старухе?

Попадья, она нас любила,

по праздникам токо и била.

— Не, глухих не пустит обратно.

Вот слух разыщем...

— Ай, ладно!

Чтож, побрели калеки дальше,

каждому встречному машем,

но от Вия народ врассыпную.

— Эх, баланду поесть бы какую!

— Ага, щас засеем и будем ждать.

Надо б к людям, там могут подать.

Вий:

— Вспахать — идея хорошая,

тут нет ничего такого и сложного

***

Ну, пока Вий земелечку пашет,

нам удача крыльями машет

с площадей торговых,

с приходов моргает пловом.

Мы плюнули на пашню Вия,

Лешего в лес отпустили

и одни побрели до народа.

А миряне на нас:

— Уроды!

— Зачем же так?

Ведь мы поём и пляшем,

вразнобой руками машем

да гундосим невпопад.

Но ответом — камнепад!

А в ближайшей богадельне

поставили нас к молельне.

Стоим, крест кладём неправильно,

бьёмся челом об завалинку

и ругаемся грозно матом

(попадья научила, не виноваты).

Выгнали нас. Куда идти?

Одни беды на пути.

— Может, всё-таки поле засеем?

К осени урожай поспеет.

Домишечко рядом поставим.

С Лешим в картишки вдарим.

— Ну не, мы к трудам непривычные.

Не для того ребята столичные

мамок родами тужили.

Мы знаем дороженьку нужную:

пойдём-ка до бабы Яги,

у той две костяные ноги,

сумеет здровье вернуть.

Нелогично, но по лесу прём, не свернуть!

Вий с надела своего нам машет,

соха в ручищах злобно пляшет.

Отвернулись, смотреть неохота,

не наша, то бишь, забота.

А вон и избушка бабы Яги.

Заходим. Ей встать не с ноги:

сидит, в карты с Лешим играет,

тот ей байки смешные баит.

Дураки:

— Помоги нам баба Яга!

— Эх, прячьтесь, поп едет сюда.

— А что ему надо, попу?

— Да что-то я и не пойму.

А поп пузом хлоп и заходит.

Дух язычества сразу уходит

и сияньем наполняется дом.

Мы ж в дальний угол ползём.

Поп кричит:

— Привет, старуха.

Чую, пахнет русским духом.

Никак, суп из мужланов варила?

Гореть в аду тебе! Говорил я?

— Чего припёрся, паразит?

А в аду уже горит

твоя больная печень.

И тут... вытаскивает бабка из печи

румяны, пышны калачи.

Дураки не сдюжили,

вывалились дружно,

хвать по калачу и в рот.

Поп на дурней пузом прёт:

— Вас то я везде и шукаю.

Попадья без холопов пропадает:

то ревёт, то плачет,

то песни орёт, то скачет,

посуда из рук у ней валится,

гости от скуки маются,

песни ваши поминают,

требуют дураков. Пытают,

мол, я вас сгноил куда-то.

Но я ж невиноватый!

Не, поп ни в чём не повинен,

даже если он колокол сдвинул.

Ему там на небе зачтётся,

мол, где тонко, там и рвётся.

Поп:

— Ну тогда собирайтесь,

в дом поповский верстайтесь,

платить обещаю исправно

едой, водою, а главное

про розги и вовсе забуду

колокольней пытать не буду.

— Мы бы рады,

да ни слуха у нас, ни зрения,

ни певческого настроения.

Вот припёрлись до бабы Яги,

просим ведьму: помоги!

Яга:

— Вам поможет лишь работа

да о стариках забота.

Говорят же вам, Виюшка пашет,

помогите ему. И краше

дураков не будет на свете,

только эти, эти и эти.

С тоской оглядели мы поле.

Нет, нам охота на волю.

Раз берёт поп обратно убогих,

так и быть, хватаем руки в ноги

и ковыляем за ним прямо в город.

Яга:

— А не лучше ли в прорубь?

Что б от вас природа отдохнула.

Всё, идите, я б давно уже уснула.

***

Вот едет на повозке поп,

а мы бегом за ним бегом топ-топ.

Поп:

— Встречай, жена, холопов!

Попадья:

— А ну картоху лопай.

И потекли дни наши серой струйкой,

мы колышемся сбруйкой

по поповскому дому:

всё примечаем, плохому

учим поповских ребят,

те молится уже не хотят.

Вместо нас детишки пляшут,

поют, метут, капусту квасят.

Да заговор плетут очень смелый:

— Как вишня в саду поспеет,

оборвать её всю без остатка,

на базаре продать и тятьке

не отдать ни рубля!

А зачинщик этому — я,

то есть мы,

дураки.

Нет, так долго продолжаться не может.

Попадья наша снова хлопочет:

— Надо от дурней избавиться!

Эх, была бы она красавица,

приписали б мы ей любовей

поболее, чем на грядке морковей.

Но она тощее метлы,

и нету столько свеклы

нарумянить ей щёки.

Даже блины с припёком

краше её не делали.

— Так надо чтоб все поверили!

Мы пустим по городу слух,

мол, у древних старух

есть молодильное зелье,

Кто выпьет его, тот в веселье

начнёт тыщу лет проживать,

а может и все пять.

Вот от этого то зелья

попадья помолодеет!

Как сказали, так и сделали:

сплетни распустили

и сами в них поверили.

***

Вот прибегает как-то попадья:

— У соседки я намедни была,

та говорит: планида

скоро небом будет смыта,

а луна улетит далеко

в своё родное село!

И мол, есть на бел свете трава,

здоровье приносит она.

Пойдите-ка вы, дураки,

далече до той земли,

где молодильный отвар

людям раздают, как дар.

И ползем мы опять в поход

вперёд и только вперёд.

Добрались до бабы Яги:

— Каргушечка, помоги,

надобь нам такое зелье,

чтобы попадья в веселье

дни коротала и ночи,

и чтоб нас не гоняла.

— Точно!

Яга:

— Тут токо брага поможет.

— Нет, ейна совесть пить её гложет.

Ты б дала волшебной травы

для буйной бабьей головы.

— Так и быть, я наварю отвара

из змейгорыныча перегара.

Но токо сами не хлебните.

А то это, угорите.

А как сварила бабка зелье,

Тут и началось веселье.

Жить тыщу лет ведь всем охота.

Отхлебнули дураки. Колотит!

***

Так и ушли из ведьминого двора

куда нога их побрела.

А побрела нога на Кудыкину гору,

ведь именно там растут помидоры,

что сами прыгают в рот.

На пути вырос Вий-урод:

— Я уж земельку засеял,

всходы взрастил, развеял

все сомнения, жду урожай.

Помогите! Ведь я слеп.

Может всходы ест медведь,

а я мохнатого не вижу.

Оставайтесь! Не обижу.

— Не, у нас тоже…

нет рук, ушей и глагола.

Поэтому ждать помола

токо и остаётся.

— Значит, ваш брат сдаётся?

Васятка:

— Давайте поможем, а чё?

Дураки:

— У меня кривое плечо.

— А меня мать ещё дитяткой уронила,

и ушли от мя ум, похоть да сила.

— А я пойду, помогу, — сказал Василий.

И стал он немного красивей.

Гля-ка, гля-ка, народ,

Васятка сеет и жнёт,

да помидоры сажает.

Усталый ждёт урожая.

А как урожай собрал,

так он, как Муромец, стал:

остро зрение, слух,

и поёт не для старух,

а для девок заводных!

И берёт он друзей под дых

и кидает далеко,

аж в соседнее село.

И приземляются те

не в светлицу к попадье,

а в большую навозную кучу.

— Вот там им будет получше!

***

— Ну а дальше о чём сказка?

А о том: друг, с печки слазь-ка

и поправь забор кривой,

да работая, песнь пой.

— А с дураками то что стало?

Ах, да... те как умерли,

так попадью простили.

Но на ярмарку более не ходили,

потому как денег они отродясь не видали,

и от ангелов крылатых не слыхали,

где сытую жизнь задарма раздавали!

А Василий с Вием жили сыто,

не ходил Васятка боле битым.

Лешего кормил он и Ягу.

Поминал всё ту сковорду

от которой повелись его несчастья.

Вы ещё на печке? А ну, слазьте!

Банник и Ставр Годинович

Ставил баньку отец Егорушки:

выкопал ямку для проруби,

она водицей то и наполнилась.

Поговорка старая вспомнилась:

место для бани готовь —

снимай травяной покров.

Так и сделал, поляну очистил,

сруб поставил с оконцем под крышей,

печку-каменку сложил,

камни сверху положил.

Закатил бочку и чан для купания.

Можно мыться. Ан нет, есть задание.

— Ходит по Руси такой, де, слух:

должон в баню войти банный дух.

Надо б курицу-чернушку изловить

и с несчастной кровушку спустить.

Пойди, поймай её, Егор, —

сказал отец и взялся за топор.

Побежал Егорка в курятник,

поймал чёрнушку, бежит обратно:

— Возьмите, тятя! Дальше что?

— А дальше всё б пошло само,

да надо шею ей свернуть

и под порогом дать «уснуть».

Банный дух и придёт ночью;

мы не узнаем это точно,

но будем ждать и в это верить.

Свернул мальчонка птичке шею

и закопал у порога бани.

А батя хлебушко оставил

для нового хозяюшки

и сына повёл баиньки.

Пока ели да спать ложились,

родители байки твердили,

какой Банник бывает злой:

— Ежели на постой

в бане остановишься,

но хозяину не поклонишься,

то тот до смерти тебя запарит

или баню подпалит.

— А зачем нам нужен он,

мы без него не проживём? —

спросил Егорка, засыпая.

Ответил тятенька: «Не знаю,

(вопросов он себе таких не задавал)

спи, сыночек, баю-бай».

А сам задумался: «Нет, нужен,

раз положено, пусть служит!»

Утром Егор проснулся

и к баньке новой метнулся

посмотреть, как устроился Банник.

Дверь открыл и кланяется:

— Хозяинушко-батюшко, здравствуй,

коль пришёл, так живи и властвуй!

А в ответ тишина,

банного духа нема.

Во все углы мальчонка заглянул,

бочку с кадкой перевернул,

хлеб, отцом оставленный, съел

и до хаты «полетел»!

— Есть Банник в бане, явился!

Я его видел, он злился,

хлебушко утянул

и бочку с кадкой перевернул.

— Вот те раз, вот те раз!

Явился, ишь, проказник наш.

Пойду баньку истоплю,

Банника напою», —

забеспокоился отец

и стрелой на тот конец!

Натягал мужик водицы,

баньку истопил. Помыться

вся семья отправилась.

Вымылись, обмылок оставили

и водицы грязной в ушате,

да веник в углу, и попёрлись до хаты.

Егорка хоть и съел,

оставленный Баннику хлеб,

однако, сам поверил в то,

что банный дух у них того…

А ребятам во дворе так и твердил:

— Есть Банник в бане, наследил,

хлебушко стянул и опрокинул бочку.

Я не вру, я знаю точно!

***

Ай, через сёла по просёлочкам,

по лесам да меж ёлочек

ехал богатырь Ставр Годинович

от стольного града Киева,

с пирования великого к себе домой,

к супружнице любимой на постой.

И застала его ночка тёмная

у баньки чужой да новенькой.

В ней и надумал богатырь ночевать.

Всё не в чистом поле спать!

Отпер дверь, вошёл, не поклонился,

с Банником не подружился;

православный крест с себя не снял,

и даже «здрасьте» не сказал.

Нашёл дровишки, затопил печь,

вымылся дочиста, захотел лечь.

И уснул крепко-прекрепко,

а духу банному не оставил зацепки:

ни обмылочка, ни в кадке водицы

ни веничка для телесной пытки.

А ровно в полночь из тёмного уголочка

выходит призрачный старичочек

с седыми лохматыми волосами —

это Банник с бешеными глазами,

весь облеплен берёзовыми листьями,

и со злыми-презлыми мыслями

склонился над богатырём,

что-то шепчет — всё об нём.

Поколдовал злой дух и исчез:

обратно в тёмный угол влез.

Разбудило утро Ставра,

в чужой баньке встал он.

Ан нет, с лавки слезть не может,

лежит лёжнем в бою сложен.

Но валялся он так недолго.

Утром побежал Егорка

посмотреть на Банника.

Глядь, а там на лавочке

отдыхает детина былинный:

ни рукой, ни ногой не двинет,

вымыт, трезв как стекло,

очи ясные смотрят в окно.

Выбежал из баньки паренёк

нашёл рогатину и с ней идёт

к былинничку осторожно.

Ткнул рогатиной (ну разве так можно?)

в тело гладкое… Не шевелится.

Ткнул ещё. Опять не телится.

Взмолился наш лежебока:

— Вы не тыкайте так глубоко!

Я богатырь Ставр Годинович,

ехал от града Киева,

с пированьица великого к себе домой,

к супружнице любимой на постой.

Застала меня ночка тёмная

у баньки новенькой.

В ней и надумал ночевать.

Всё не в чистом поле спать!

Баньку затопил, помылся,

уснул. А утром пробудился,

ноги резвы отказали.

Что такое, ты не знаешь?

Егор в ответ: «Всё сошлось!

Без нечисти не обошлось».

И в дом за тятькой побежал,

домашним новость рассказал.

Те выслушали и бегом к бане.

Отец с матерью первые самые,

за ними кошка с собакой.

Слепая курица, однако,

догоняя всех, кудахчет:

«Ко-ко-ко, что это значит?»

Прибежала к бане семья,

оглядели богатыря,

призадумались.

Каждый умный ведь,

свою думку проталкивает.

У бабы рот не умалкивает,

настаивает на порче.

Пёс: «Это разбойники, точно!»

Кошка во всём винит блох.

Курица в ноги людей клюёт

за то, что в угоду Баннику

чернушке устроили «баиньки».

— Банник! — отец догадался

и до Ставра докопался: —

Ты, воин, в баньку как вошёл,

поклонился ль хорошо

банному хозяину?

— Не, о нём не знаю я.

— А разрешения просил заночевать?

— Не, не мог я сего знать!

— Крест православный с себя снял,

и под пятку запихал?

— Нет.

— А когда в бане мылся,

оставил в ушате водицы,

веник, обмылок от мыльца?

— Не.

— Дурна твоя башка!

— Хочу румян-бок пирожка!

— Погодь, не времечко жевать,

пирог и в рот не сможешь взять.

Живо прощения у Банника проси

да поклонись ему разочка три.

— Поклоняться я не можу,

присох к лавке, совесть гложет.

— Ну… придётся нам челом побить,

витязя отворожить.

Поклонились крестьяне духу банному,

извинились за гостя самозванного.

Содрали с груди Ставра

крестик православный

и в его же сапог запихали.

А затем воды медовой дали

нашему воину

и сказали: «До скорого!»

Да в дом пошли

печь пироги.

А былинный с боку на бок

поскучал, помычал да умолк.

И разглядывая зодчество,

захрапел в одиночестве.

Тут вышел Банник злой из-за угла,

ведь ни туда ему и ни сюда:

некуда деваться,

надо снимать заклятье.

Семья крестьянская, хошь не хошь,

а ритуал совершила хорош.

Покряхтел Банник, зашептал:

заклятье тяжкое снимал.

Поколдовал и исчез.

Навсегда иль нет?

А тем временем Егоркина мамка

напекла пирогов и к баньке:

богатыря проведать,

пирожочков с ним отведать.

А за ней — ревнивый муженёк,

за мужичком — его сынок,

за сыном — кошка

(отставая немножко)

за кошкой — собака,

следом — курица в драку!

Примчались к Ставру, тот спит,

богатырским храпом храпит.

Растормошили богатыря и давай пытать:

— Как здоровьице, можешь встать?

Открыл воин очи ясные, потянулся,

встал с лавки, оделся, обулся

да накинулся на пироги:

подкрепить свои мощи.

Наелся и от врагов обещал избавить.

— Да нет у нас ворогов, некого хаять.

— Их сегодня нет, а завтра будут,

набегут, налетят, не забудут

деревню спалить дотла!

Но чтобы рать моя пришла,

вы свистите, прибегу

и дружину приведу.

Откланялся Ставр Годинович и исчез.

Жди-пожди его теперь, глазей на лес!

А Егорку спать родные отправили

по древнеславянским правилам.

Баю-бай, сыночек,

баю-бай, не срочно

нам со злом махаться;

впервой черёд — проспаться,

во второй черёд — покушать,

а в третий — сказки слушать.