Братец

Глава 1

Молчала сирень под нашей избушкой,

а сёстры пряли на старой скамье.

Мы все молчали, молчанье наше

было страшнее пуль в январе.

Я поднял глаза, и ты улыбнулся,

пожал мне плечо сухою рукой.

Я всё молчал, и догорали свечи,

говоря, что иного не будет у нас.

Пять лет — клинок, восемнадцать — война.

Кровь на руках, а на сердце — стена.

Я не знал ласк, я не знал слов,

я убивал. И убивал вновь.

Вскоре я встал, размял озябшие плечи

и повернулся на сестринский плач.

Они улыбнулись, стирая дорожки,

а я всё молчал, и дрожали руки в ночи.

Бой мне давался намного ведь легче,

чем речи в отцовской избе.

Пять лет — клинок, восемнадцать — война.

Кровь на руках, а на сердце — стена.

Слово — не меч, а больно сильней.

Я не умею говорить. Но умею — рубить.

«Снова в дорогу?» — спросил меня он.

Я кивнул, не смея покой сей разрушить.

«Я помню, как ты взял впервые клинок

и в бой ты пошёл, тебе было ведь пять».

«Было, отец», — я несмело шепчу.

«А сейчас восемнадцать, и что же?

Всю жизнь на полях я сражения провёл,

ласк женских не зная.

Мне не ведома сила словца,

только меч и сухие приказы.

Мне пора, снова пути, снова меч,

ну и что ж? Я другого, поверь, не знаю».

Пять лет — клинок, восемнадцать — война.

Кровь на руках, а на сердце — стена.

Дом — не мой дом. Отец — не судья.

Я ухожу. И со мной — пустота.

Он встал осторожно, прижался ко мне,

и задрожали его старые плечи.

Сёстры кончили труд свой, замерев на скамье

только ветер нам выл за окном.

«Жаль, что детства упущены вехи», —

прошептала старшая из сестёр.

«Завтра время моё подойдёт к алтарю,

дабы дом наш спасти от позора,

что наш глупый старший братишка свершил.

Я иду за старика барона.

Не увидимся мы больше, родной,

но знай, что в ночи

все молитвы мои за тобой.

Прощаюсь, мой милый, родной».

Пять лет — клинок, восемнадцать — война.

Кровь на руках, а на сердце — стена.

Сестру — под старика, меня — под меч.

Судьба, ты умеешь калечить и жечь.

Ушла она тихо, подобно луне,

что катилась уже к горизонту,

уступая рассвету и разлуке сей день.

И я взглянул на другую:

она покачала золотистой косой

и отца отвести поспешила.

Пять лет — клинок, восемнадцать — война.

Кровь на руках, а на сердце — стена.

Дом опустел. Ветер в окне.

Всё, что осталось, — ненависть во мне.

Я на коня сел и уехал с отрядом на запад,

проклиная судьбу и его

за то, что он всё состояние отдал,

что решил нашу судьбу.

Что меня он отдал в отряды,

чтоб закрыть свою брешь.

И сестру отдаёт под плаху,

но иного от него не ждать.

Пять лет — клинок, восемнадцать — война.

Кровь на руках, а на сердце — стена.

Запад. Отряд. Приказ. Седина.

Ненависть — вот моя вся родня.

Так вот же, милый братишка,

коль услышишь ты весть обо мне,

коль принесут моё бренное тело

в отцовский домишко —

знай, я умер из-за тебя.

Всю жизнь я прожил в страданиях,

а тебе завещаю жить,

счастья познать в мгновениях

и в жизни никогда не страдать.

Пять лет — клинок. Восемнадцать — война.

Кровь на руках. На сердце — стена.

Я умираю. А Ты — живи.

Я тебя прощаю. Вопреки.

Глава 2

Пряжа кончается, руки замёрзли,

сестра мрачно прядёт у окна.

Мы с ней молчим, озябли уж пальцы.

Отец с младшим братом в углу,

мрачные лики не делают лучше,

а мысли мои всё в дальнем саду,

где мы с любимым смеялись с рассветом,

где я забывала о боли и долге,

где руки не мёрзли над пряжей холодной,

где я была поистине счастлива.

Пряжа тонка, а дорога длинна.

Где ты, мой свет? Где ты, весна?

Верю ли я, что любовь не прошла?

Верю ли я, что брат мой — не тьма?

Пряжа тонка. А я —не одна, боль ведь у нас троих одна.

Братец встаёт, пряжа кончается,

плачу, стирая ладонью слезу.

Снова виденье, как морок, всё режет:

вот старший стоит перед отцом,

кричит всё сильнее, а отец ведь упрямо,

как младшего, грудью закрыл.

Тот фыркнул довольно упрямо:

«Не сделаешь, как я сказал, —

дом, отец, разнесут над аулом,

и будет к утру королевство всё знать,

что сын твой картёжник, позор твой близко,

а плата младшего — просто ничто».

Отец задрожал, и я подхватила

тело, что чуть не упало,

ненавистью старшого прожгла. Холод его получила.

Пряжа тонка, а дорога длинна.

Где ты, мой свет? Где ты, весна?

Верю ли я, что любовь не прошла?

Верю ли я, что брат мой — не тьма?

Пряжа тонка. А я —не одна, боль ведь у нас троих одна.

Я согласилась, куда же деваться,

и в саване белом наутро пошла.

Я слышала дыхание коня,

как младший в путь уезжал,

а я заживо хоронила себя,

как руки касались чужие, как боль затмевала меня.

Пряжа тонка, а дорога длинна.

Где ты, мой свет? Где ты, весна?

Верю ли я, что любовь не прошла?

Верю ли я, что брат мой — не тьма?

Пряжа тонка. А я —не одна, боль ведь у нас троих одна.

Годы спустя, побоев и мук,

встретив любимого очи,

его речи зажгли заснувший огонь,

я покой в те минуты забыла.

Ноги мои всё ходили по залам,

пока не коснулись дверей,

в комнату тихо прокралась, как мышка,

и к сыну прижалась щекой.

«Прости же, мой милый, родимый сынишка,

мать твоя жалкая, так уж и быть.

Побои терпела и сломаны кости,

болят они при грозе.

Пальцы не гнутся от сильных ударов,

а огонь погас, но вновь появился

юноша светлый, что так мне напомнил

младшего, что я уж терпеть не могу удары судьбины.

Я прощаюсь с тобою.

В сердце моём вы навечно трое:

братец, любимый и ты».

Пряжа тонка, а дорога длинна.

Ты меня слышишь, моя весна?

Верю — любовь моя не прошла.

Верю — брат мой не сын греха.

Пряжа тонка. Но я — не одна.

Пряжа тонка…

И окно — высоко.

Теперь мои руки— легки.

Но я проклинаю имя одно, ты знаешь ведь старший твое.

Глава 3

Молчанье моё словно стрелы сирени,

я люльку качаю, а пряжа молчит.

Отец в дальней комнате, дыханье всё тише,

а руки мои безмятежно дрожат.

Я поднимаюсь, и тело заныло от боли,

что жизнью я нарекла.

Пряжа тонка, но нить не порвётся.

Вернутся с войны — и сестра, и брат.

Сядут за стол, как в прежние годы,

и будет как прежде. И будет как прежде.

Я верю. Я жду. Я пряду.

Старший заходит, фыркает громко,

просит подать обед.

Ноги мои бесшумно идут по дорожке

к судьбе.

Пряжа тонка, но нить не порвётся.

Вернутся с войны — и сестра, и брат.

Сядут за стол, как в прежние годы,

и будет как прежде. И будет как прежде.

Я верю. Я жду. Я пряду.

Тело младшого я схоронила,

его принесли всего пару деньков как назад.

Глаза лишь немного успели обсохнуть,

как нам объявили удар.

Старший в избушку в крике вошёл:

«Как же посмела, тварь,

предала силу отцову, предала род.

Правильно муж её, справедливый,

над грешным телом суд свой свершил,

и тело её разлетелось над миром,

кости собакам отдал».

Пряжа тонка — и нить оборвалась.

Нет больше братца. Сестры не стало.

Стол опустел. И прежнего — нет.

И будет как прежде? Не будет как прежде.

Я верю. Я жду. Я — одна.

Я задрожала, ноги согнулись,

глазами в окно я ушла,

где детства опущены вехи,

где счастливы мы были в душе.

Он подошёл, схватил за косы,

и удар пришёлся на щёку.

Слёзы скатились по мёртвой щеке,

сын заплакал в люльке.

Братец прикрикнул, и я застонала,

поднявшись с холодного камня.

Пряжа тонка — и нить оборвалась.

Нет больше братца. Сестры не стало.

Стол опустел. И прежнего — нет.

И будет как прежде? Не будет как прежде.

Я верю. Я жду. Я — одна.

Прижала сынишку и прошептала:

«О боги, судьбу я прошу:

коль меня отдают каждому встречному,

коль моя судьба так горька,

я желаю тебе навечно

за нас всех троих счастье познать».

Пряжа тонка — и нить оборвалась.

Нет больше братца. Сестры не стало.

Стол опустел. И прежнего — нет.

И будет как прежде? Не будет как прежде.

Я верю. Я жду. Я — одна.

Отец закашлял в соседней комнате,

ему я графин принесла.

Сегодня его схоронила под яблоней,

где три могилы навечно цветут.

Одна пустая — нету в ней тела,

но есть душа, что навечно поёт.

Пряжа тонка. И нить — не моя.

Мужа всё нет. И отца больше нет.

Сестры нет. Брата нет. Только — старший.

Только долги. И кредиторы в дверях.

Я не верю. Не жду. Я — пряду.

Снова чужие коснутся руки,

снова не муж, снова чужак.

Где же ты, мой рыцарь белёсый,

я зову тебя так.

Неужели чужие столицы милее,

чем сын твой родной и жена?

Глава 4

Подруга, милая моя, любовь всей жизни,

снег печальный.

Дороги манят и зовут,

мой голос светил так же всё и ясен,

я сына нашего у сердца всё ношу,

а путь зовёт, и нету всё конца.

Твой образ словно тысячи песчинок

сквозь бытие течёт.

Прости, родная, что от рук чужих

я не спасаю,

что имени я своего не дал

Я подписью скреплял чужие судьбы,

в чужих столицах мир я находил.

Но под пером — ромашка, та, что с поля,

и сын, что без меня рос и не жил.

Я шёл к тебе сквозь годы и границы.

Я верил, что вернусь. Я так хотел.

Настанет день, и дальняя дорога

на твой порог меня вновь приведёт.

Я вытащу тебя из ада,

из постели, где другой посмел свершить

чужой и мрачный суд.

Ты не виновна в тяжести судьбины,

просто жребий так сложён.

Я подписью скреплял чужие судьбы,

в чужих столицах мир я находил.

Но под пером — ромашка, та, что с поля,

и сын, что без меня рос и жил.

Я шёл к тебе сквозь годы и границы.

Я верил, что вернусь. Я так хотел.

И вот мой путь окончен, вот тропинка,

и мальчик, что мужчиной уже стал,

он на крыльце сидит и точит ножи,

его глаза печальны и грустны.

Я подойду, а он поднимет очи

и головой качнёт, как будто нем.

Я подписью скреплял чужие судьбы,

в чужих столицах мир я находил.

Но под пером — ромашка, та, что с поля,

и сын, что без меня рос и жил.

Я шёл к тебе сквозь годы и границы.

Я верил, что вернусь. Я так хотел.

Его глаза к старинной яблоне увиты,

там холмик свежий, боль моя.

Мой свет погас, я слишком долго шёл к нему,

теперь ребёнок мой — отец,

а та, кого любил, в могиле плачет.

Прожив далёких сорок лет в аду.

Я подписью скреплял чужие судьбы,

в чужих столицах мир я находил.

Но под пером — ромашка, та, что с поля,

и сын, что без меня все ж вырос и замолк.

Я шёл к тебе сквозь годы и границы.

Я верил, что вернусь.

Я так хотел.

Я опоздал.

И — никого. Прости родная, теперь не нужен я на том пороге, где в вечности клялись ведь мы с тобою.