Боги, люди, существа

Северным болотам

Поле рябинное, чудное, дивное,

Соснами чахлыми - стражей былинною

Вволю полно; воду впадин старинных

Кроет немёртвым ковром.

Солнца дарящего пахота тайная.

Клад вековой и могила печальная

Предков детей, расцветающих стаями.

Высохнет - вспыхнет огнём.

Скатерть нетвёрдая крашена охрою.

Плод самобранку всецветным горохом

Добрых растений украсит с охотою

В разных периодах года.

Птица порхнёт рядом с тенью усталою

Путника, ждущего тьму запоздалую,

В спешке до озера солнечно-алого

Шагом смеряя природу.

Ветром овеяно странное море,

Видом подобно зелёному полю.

Воля души, ощутившей раздолье,

В сопках нечастого леса.

Осень ли глянет на край во багрянце,

Златом неброским да капельным глянцем

Дюже богатый. Зима взор румянцем

Кинет сквозь снега завесу.

Вёсны встречает в нехитрых разливах

Окон зеркалистых, велеречивых,

Тайну хранящих в укладе старинном.

Ступишь - познаешь погибель.

Лето двойное - живое и душное

Здесь заблестит красотой непослушною,

В духе пустынном иль в облаке звучном

Множа миражную прибыль.

Средь под ногой колыхаемой тверди,

Дивным разрывом торфянистой смерти,

Водным массивом в природном конверте,

Озеро в странном лугу.

Эти озёра, не будет наветом,

Тянут к себе и зимою и летом

Потусторонним заманчивым светом.

К ним я дорогу веду.

Ипостась

Когда новый день открывает глаза,

Куда ни пошёл бы, успеть торопясь,

Везде за мной тенью волочится сзади

Дурная паршивая тварь-ипостась.

Она принимает знакомые облики,

Лица меняет как щёголь перчатки

И на лице и душе уродливо

Грифелем чертит свои отпечатки.

Моя ипостась воплощает гордыню,

Гнев неразумный и лень неотступную.

Ей незнакомы смирение, милости.

Рвёт, жгёт и мечет всю область доступную.

Я ненавижу своё отражение-

Многих поступков альтернативу,

Но, моего не спросив разрешения,

Змей искуситель рисует картину.

Я иногда доброту забываю,

Тварью восстав за безудержным мщением.

Горько в углу в сотый раз зарыдает

Та часть души, что желала прощения.

Та часть души, что опять отпустила

Пса поводок, что единственный сдерживал

Зверя не верующего в альтернативы,

Зверя не знающего поражений.

Едва осознаю себя человеком,

Начну понимать что опять сотворил,

Снова врагом мне станет зеркало:

В нём разглядеть лишь звериный мой вид.

Нету в доме моём отражений:

Они пугает меня беспристрастностью.

Но не избавлюсь от зверя в душе моей.

Моя ипостась не образ, часть меня.

Неупокоенный

На старом кладбище, под треснувшей плитой,

Там, где ручей журчит, прохладою напоенный,

Под старою, видавшей мир землёй,

Скрипит, скрежещет волчий век Неупокоенный.

Изъеден временем истлевший дряблый гроб,

Гнилой осине не сдержать земли давление,

Сребро за время тягот и невзгод

Каркас разрушило своим изничтожением.

Здесь, в темноте, нет воздуха, нет сна,

Нет ощущенья времени и звука,

Лишь ярость глаз у вроде-мертвеца,

К свободе слепо тянущего руку.

Цепями скованы худые телеса,

В грудине пленника обломанные вилы,

И даже так разбил уж три креста

Метаньями своими над могилой.

Четвёртым предсказал один пророк

Погибель неубитому распятьем.

Но люди ведь забывчивый народ.

И третий крест стоял для старой братии

Древнее здешних мест монастыря,

Где видели пленение немёртвого.

Однако инок пал уж года два-

Последний страж развалин крестных орднунгов.

Теперь мгновения скрепляют этот век,

И быль во ожидании всё тише,

И время ускоряет волчий бег.

Молитесь, кайтесь, бойтесь: Он всё ближе.

Левиафан

Гремит неукротимый океан.

Ветра срывают шапки пены.

И вновь необорим Левиафан,

Скользя в воде, как кровь идёт по венам.

Стихий сопротивление громя

Гротескного титана силуэтом,

Великий змей беснуется в морях

Во вспышках молний непокорным светом.

Пока поверхность от ветров кипит,

Ныряет вниз глубоководный ящер

До оснований литосферных плит

И снова вверх, к небесным тучным чащам

Когда затихнет ветер - лорд штормов,

На краткий срок замолкнет гладь морская,

Змея исчезнет, схоронившись в толще вод,

Во сне вершин неверных поджидая.

Как западает в сердце древний грот

В спокойствии своем особом плавном,

Так и тебе душа хвалебну песнь поёт,

Дракон неукротимых океанов.

Твоя стихия - буйный горизонт,

Скрываемый огромными волнами.

Твоя стезя - движение на фронт,

Затянутый густыми облаками.

Не тронутый влиянием страстей

(О бич людей, на яд весьма похожий),

Таится в бездне древний, мудрый змей,

По возрасту с планетой этой схожий.

Не разметать векам его тоску,

Времён во ожидании тягучей,

И потому, порой, подобно псу,

Несётся он к гремящей, бурной туче.

А там, в стремнинах пламенной воды,

Горящей электричеством небес,

Пирует бурею великий змей судьбы,

Древнейший из божественных существ.

Пророк

В старинном храме без колонн,

С годами ставших лишь трухою,

Взобрался на алтарный стол

Пророк с изломанной рукою.

Изнемогал, лишён был сил,

Но шаг за шагом, духом стылым,

На камень немощно взносил

Он плоть, дышавшую могилой.

- Внемлите, - старец излагал,

В руины храма обращаясь,

- Внемлите. И ему внимал

Цветов внимательный багрянец.

- Я видел бога - он жесток.

Ему застили жертвы очи.

Он крови алчет, - пел пророк

На фоне приходящей ночи.

- Он жаждет смерть своих детей!

Нам надо уходить отсюда,

Из этих проклятых земель,

Пока нам не послали "чудо"!

Сарказм сочился стариком.

Он изливал его, не слыша.

Но мёртв был бога старый дом

И становился только тише.

- Лишил убивец глаз меня,

Отнял рабочую мне руку,

Но я добрался к вам, друзья,

Преодолел дороги муку.

- Удивлены? Согласен тут.

Мне тоже непривычно, братцы.

Но пусть меня опять распнут,

Коль не хотел бы возвращаться!

- Ведь я был прав тогда: наш бог... -

Скользнула молния змеёю.

И рухнул замертво пророк.

Видать и здесь нельзя такое.

И в тишине есть зритель свой,

И в храме бога не простого,

Но с мерзкой чёрною душой,

И там где старый, мёртвый город.

Исчезла правда с мудрецом.

Пески времён истёрли речи.

И может бог забыт как сон,

А может души вновь калечит.

Калипсо

Душа морская многолика.

А слышал ты хотя бы раз

О деве вод солёных дикой,

Что вмиг пленяет бездной глаз?

Не раз видали мореходы,

А всё же крестятся поди,

Когда шагает гладью водной

Господь в девичьей во плоти.

Когда грозил девятый вал нам,

Иль штиль терзал в безумный час,

Стальная дева океанов

Со сталью непокорных глаз

Всё так же плавно вдаль скользила

По переменчивым волнам,

И колдовская, право, сила

Ей путь творила в океан.

Моряк хвалу всегда возносит

Принцессе-от-свинцовых-туч,

Да слеп, когда пощады просит

У той, чей лик ему могуч.

Чудную тонкую натуру

Не толще сутью колоска,

Ранимую душой фигуру,

Девчонку малого ростка

Он не заметит в глади водной,

За зеркала он не зайдёт,

Души кусочек непогодной

Натурой грубой не найдёт.

Её улыбку сокровенну

Ему невместно постигать,

Её деянья незабвенны

Ему и вечность не понять.

А ей порой сказать хоть слово б

Любому, кто готов внимать.

Ну, пусть не речью: ветром, штормом,

Иль их отсутствием - как знать?

Мне нынче не даёт покоя

Желанье отыскать секрет:

Узнать, о чём щебечут волны,

Расшифровать чудной напев,

Чтоб, разгадав язык прибоев,

В отливов вникнув перебор,

На берегу у вод солёных

Вести душевный разговор

С укрытой тайнами ундиной,

Сокрывшей сердце от обид,

Как волны бьющих одержимо

От тех кто мёртв, но не забыт.

О, море, бурная стихия,

Ты - переменчивый фантом.

Гордись, ты раб иного мира,

В твоих краях нашла свой дом,

В кипящих бурях, льдах торосов,

В бескрайних водах на века

Хрустальная, степная роза,

Что так прекрасна и хрупка.

Лич

В какой момент весь этот мир

Вдруг стал расчерчен серой краской?

Когда ты ветер позабыл,

Которым был давно обласкан?

Когда ворчливая душа

Забыла чистые стремленья?

Ты смерть не счёл за важный шаг

К неодолимому забвенью.

Пусть лик давно сменил скелет,

Пусть кости скрыты под хламидой.

Твоей судьбе без счёту лет!

Ты шёл любовью неделимой!

Как смеешь ты хоть длань одну

Спустить с реальности плетенья?!

Ты мёртв, и страх не спеть струну

Тебе не знак в определеньи!

Восстань отверженный костяк!

К упрямству твоему взываю.

Коль смерть не счёл за важный шаг,

Восстань! И вновь пройди по краю.

Феникс

Пером с рисованным зерцалом,

С пушистой нитью оперенья,

В плывущей дымке, жарко алой,

С презреньем в гордом настроеньи,

Подёрнутый извечным пеплом,

Как снегом гибельные горы,

В ярчайшем пламени без ветра

Сгорает вечною Авророй.

Огнём его сияют перья,

Безумием душа пылает.

На линии перерождений

Он жизни в точку заключает.

Свои, над душами чужими

Ему не передали власти.

О да, он сам возьмёт их силой-

Гееной собственного счастья.

С душой засушенной веками,

Внутри он схожий с мертвецами.

И что ж, тем жарче пламя грает

Сгорающими в нём глупцами.

Гонимый жаждой нестерпимой,

Союзный с сутью разрушений,

Его прибытие - стихия,

Победа гибельных стремлений.

Во эгоизме бесконечном

По землям рыскает стремнина

Реки пылающе-беспечной,

Пернатый бог неукротимый.

Бессмертье - дар ему - проклятье.

Сошедший с разума стапелей,

В своем побитом серой платье

Он ищет в буре избавленья.

Однако нет благословенья.

Ему довольно - заключили

Дарители его явлений,

Пробивши росчерк на могиле.

Ну, за дурное слабоумие

Испросит виру в час беды.

Пируй, царь дикого безумия,

Сжигай нетленные миры!

Баллада о битве

В иные времена, в земле,

Где боги ныне спят,

Сражались в мировой войне

Два смелых короля.

Один был юн, другой был сед,

Но мудрый бой смешон.

Три сотни лет на землях тех

Гулял печальный стон.

Взрывались ядра, тверди плоть

Взметалась под ногой,

И хрипы боевых машин

Солдата гнали в бой.

И кручами кровавых тел

Бугрилася земля.

Мне вещий старец нашептал

О вековой вражде.

Он был мудрец, он показал

Событий призму тех.

Он был когда-то королём

И славы возжелал.

С тех пор, как бросил люд его,

Изгоем вечным стал.

Последний бой, кровавый вой

Истерзанной земли.

Вставали старцы в редкий строй,

И дети полегли

Под копьями чужих отцов,

Сложивших жизнь вослед.

На поле брани той расцвёл

Скорбящей смерти цвет.

Последним воином застыл

Юнец в венце златом.

В руке клинок, на нём нашит

Кто звался королём.

И кончен бой, повержен враг,

Но что тут возразить?

Каким хорошим б ни был знак,

А жизнь не возвратить.

Буревестник

За очагами перелесков,

За берегами тёмных рек

Парит над миром буревестник-

Гордыни вольной светлый грех.

Ему неведома неволя,

Ему неведомы края.

Его твердыня - ветры моря.

Он - их герольд, их бранный стяг.

Крылом могучим разрезая

Небесный бархат пополам,

Он днём и ночью покоряет

Ту высь, что снится кораблям.

Едва родился ветер юный,

Едва поднял твоё крыло,

О, буревестник, вестник бури,

Ты потерялся для оков.

Хоть на душе счастливый иней,

Одно его всю жизнь гнетёт:

Не долетает он поныне

До той, что сердце вверх зовёт.

И в час, когда ветра стенают,

Когда волна, что жидкий лёд,

Сквозь хмарь и тучи воспаряет

Он к той, что в звёздах вечно ждёт.

И ей, небесной лишь богине,

Он посвящает свой полёт.

И ей он пьян, как небом синим.

И ей он песнь свою поёт.

Валькирия

Среди гор, что стоят твердокаменной

Обороной обители Оз,

Как маяк, постамент черномраморный,

Где горит чёрный пламень волос.

И века на посту тенью сизою

Средь деревьев и горной глуши,

Вдаль высот устремляя взор истины,

Почивает хранитель души.

Блеск крыла, камня грации линия,

Яркой вспышкой на лбу мотылёк,

И следит с постамента валькирия,

Выполняя незримый свой долг.

Тих массив горных гряд чудодейственный,

Только ветер свистит среди скал,

Да нарушит покой редкой песнею

Вниз летящий гремящий обвал.

Солнца свет, так игриво сверкающий

В чёрном зеркале мраморных лат,

Отражает от глаз вопрошающих

Вопрошающий ласковый взгляд.

Взгляд родной и страдальческий явственно

И направленный лишь в пустоту,

Как немой вопрос раненой ястребы:

Сколько ей исстрадать на мысу.

Молчалива природа торжественно:

Вновь ответа не даст на вопрос.

Так и будет стоять буревестница,

Охраняя незримый свой пост.

А коль грозы нагрянут без продыху,

Коль закатная морось черна,

Среди молний блеснёт она вороном,

Словно Ника, но ликом темна,

И не рухнет громадой неправедной

Тучегривый клубящийся змей:

Как заступник за мир лживо правильный,

Полыхнёт она тенью своей.

И за тень не пройдёт буря снежная,

Сколь безбрежна б и зла ни была.

Гой ты, муза моя безмятежная,

Даже тьмой нестерпимо светла.

Дух Рождества

В предновогодней светлой суете,

В великолепной праздничной позёмке

Дух Рождества парит, даря привет земле,

В счастливом счастии все клики звонки.

Летает по дворцам, домам,

По самым крохотным лачугам,

Сегодня здесь, а завтра там,

Везде успеть спешит, пичуга.

Его не остановит мраморный буран,

Его не остановит злая стужа,

Сегодня здесь, а завтра там,

Он Счастьем болен, не простужен.

Всё ближе, ближе звон часов

И приближается развязка,

И отпирает старый год засов,

И небо зажигает краски.

И вот, секундной стрелки крёстный ход,

Великий праздник Рождество очередное терпит повторенье,

Закончен день последний, кончен год,

Вся жизнь в предверьи нового рожденья.

А дальше дни помчатся словно сон:

Одна неделя, две недели...

Как день один, и в празднестве святом

Качают незаметно времени качели...

***

И снова спешка. Ночью тишина.

И день в работе, лишь у ели в снежной пыли

Оставленный людьми печальный призрак Рождества.

Его забыли. Его убили.

Последние цветы

Кто чувствует погибель красоты?

Конечно же последние цветы.

Они в осеннем умирающем безмолвии

Сильнее всех трепещутся в агонии,

Стремясь себя кому угодно показать,

Прекрасно понимая, что назавтра умирать,

что завтра плачущая осень

Падёт; Нагрянет смерть; Зима;

Что завтра, как бы ни попросишь,

Никто не взглянет в толщу льда.

Замёрзнут пламенно-горячие сердца,

Тела оденешь в шкуры,

И не увидеть больше теплоты,

Лишь красоте погибшей горькие скульптуры.

Погибшие цветы.

Сребрится иней в лике солнца...

Сребрится иней в лике солнца:

Блестят хрустальные лучи.

Кристально белые морозы

Мерцают цветом средь ночи.

Но это ночью, ну а ныне,

В сияньи северного дня,

Как иноземные твердыни,

Сверкают здания пленя

Воображение живое.

И вот, светило во уме,

Уже червонно золотое,

Парит в слепящий тишине.

Шумы градские исчезают,

Склонив главу пред красотой

Зимы, крадущейся по краю

Отмершей осени златой.

Рвётся, хлопая крылами...

Рвётся, хлопая крылами,

Небо яростным дождём.

То не капли - льдины, камни

Бьют о землю тёмным днём.

За хрустальным небосводом,

В паутине трещин - стен

Кто-то грозно хмурит воду,

Скрытый ширмою дилемм.

Пригибаются в поклоне

Вековые деревца.

Кто не сдюжил, горько стонет,

Обнажив во мгле сердца.

Скрип и треск грядёт по чаще.

Как жестокий дикий бог

Ветер мстит зелёной пастве,

Насаждая свой урок.

Осень своевольной девой

Подминает под себя

Солнце, звёзды, дни и небо.

Стынет бренная земля.

Хлад такой, что дни иные

Позади такого дня

Трое суток до трубили.

Ныне ж в мороси роят.

Ветер душу отирает.

Я же, жар души храня,

Ни на что не променяю

И такого сентября.

Туман серебрился...

Туман серебрился, скрывая брега.

На соснах сонливое солнце,

Взрывая лучами ветвей облака,

Играло на жёлтых берёзах.

Кустистых растений норовистый цвет

В осеннем болоте заплатами,

Раскраской напомнив багряный рассвет,

Соседствовал с елью нестатною.

В молочных клубах утопает ладья

И вёсла водою холодною

Напиться не могут, сдвигая меня

Вдоль берега солнечно сонного.

А луч паутиной осенней скользит

На прежних ветвях неповялых.

Светило, входя неохотно в зенит,

Туманом исчезнет усталым.

Очарованье хлипкой осени...

Очарованье хлипкой осени

Сметает ветер - лиходуй.

О, карусели многоосные,

Люблю ваш цветный поцелуй.

Вы бесподобны в увядании,

И карнавалистым листом

Невольно маните сознание

К себе, в немёртвый чернозём.

Порывом воздуха прохладного

Взметает зелень во крови

И саван облака нарядного

Опять срывается с земли.

А солнце хладно равнодушное

На льдистом небе голубом

Опять к себе взывает душу

Опять забывшую свой дом.

Огненным дождём...

Огненным дождём

С грохота на гром

Просыпалась мутная заря.

Водяной свинец,

Облачный венец

Хмурой диадемы ноября.

Как последний визг

Из осенних брызг,

Шёл на землю мёртвый водопад.

Ивы, тополя,

Хладная земля-

Паутиной мир родной распят.

Солнце иногда,

Подлая звезда,

Выглянет с клубящейся земли.

Там, наверно, день,

И, бросая тень,

Белые резвятся корабли.

А на тверди ночь.

И часы, точь в точь,

Как Фома неверующий твердят:

Нынче точно день.

Серость мрак и темь-

Ложь, поклёп и атеистов чад.

День идёт за два.

Сизая орда

Продолжает погребальный ход.

И приходит он-

Белый легион-

Смертью завершить мятежный год.

Рвут ночную душу...

Рвут ночную душу

Синие восходы,

Разбиваясь крыльями об лёд.

Я прошу, послушай

Про пустую воду

И над ней снежинок хоровод.

Я прошу, послушай

Про гигантский айсберг,

Об который бился светлый луч,

И про то, как солнце

Посылал, проказник,

Тысячи таких из мрачных туч.

Я прошу, послушай

Про огромный ворох

Белых чаек, что бросает в небо океан,

И про то, как скалы

Принимают волны,

Разгадав и правду и обман.

Я прошу, послушай

О стенах волнистых,

что водой разбрызнутся чрез миг

И взгляни на море:

Там, в дождях лучистых,

Ветром расправляет крылья бриг.

Бриг спешит навстречу

Гордому восходу,

Обращаясь носом в океан.

Пусть пейзаж не вечен,

Пусть он канет в воду,

Но сейчас я этим видом пьян.