Бобыль

Стих 1. Подошва стёрта. Скользкий склон.

Я клянчил: «Боже, дай переиграть!»,

Но сам же спички жёг — за штукой штуку.

Учил детей не трусить и не врать,

А сам молчал. И опускал в бессилье руку.

Теперь стою. Курю. И тихо умираю со стыда.

Подошва стёрта. Скользкий склон.

Ключи в кармане звякнули некстати.

Я сбыл свой путь за ломаный грош,

И вот бреду к бревенчатой хате.

Февраль хрустит. Снега белей мела,

А воздух режет лёгкие, как бритва.

Мой дом стоит — ссутулился со зла,

Вокруг лишь наст да ветра злая битва.

Печная — не дымит. В сугробах сад.

Крыльцо в следах... Собачьих или лисьих?

Я б брату крикнул, был бы брату рад,

Да голос сел. И нету смысла в письмах.

Я небо рвал когтями, на бегу,

Ладони пахнут копотью и ржавчиной.

Я смерть дразнил на тонком берегу,

Чтоб здесь стоять побитою собачиной.

Устал — не то слово. Скорей — пустой,

Как выпитая на поминках чарка.

Стеклу не больно, ведь удел простой,

А я живой. И мне себя не жалко.

Ступень поет. Рывок — ещё чуть-чуть.

Дом щурится разбитым глазом мутным:

«Ну, заходи. Попробуй отдохнуть.

А там — увидим. Может, и уютно...»

Стих 2. Озноб

Озноб. Сквозняк ползёт в бушлат,

Хозяйничает меж рёбер.

Я чувствую — он «слишком» добр,

Как тот, кто не вернёт назад.

Дом ближе. Или это я

Бегу к нему быстрей, чем думал?

В мозгах темно, как в трюме трюма,

Башка гудит. Она — ничья.

Тропа. Откуда здесь она?

Сюда не ходят почтальоны.

Тут волки, вороны и склоны.

И тишина. И тишина.

Окно мигнуло. Или блик?

Я щурюсь — снег колючий, белый.

А в голове, как пёс несмелый,

Скулит вопрос. Один. На миг:

Там правда призраки, старик?

Иль я поехавший? Шизо́й

Накрыло? Смех. Хрустит лозой

Берёза. Боже, как я сник.

Но ладно. Хватит киснуть тут.

Там печка. Угол. Темнота.

Там можно выдохнуть — и та,

Другая жизнь меня найдёт.

Иду. Бубню. Считаю шаг.

Дом щурится, встречая, косо.

Не задаёт пустых вопросов.

Он ждёт как пёс. Или маньяк.

Стих 3. Остался шаг. Почти достать.

Остался шаг. Почти достать. Проём двери, пятно рассвета. Шагнул — и врезался в запреты. Упёрся. Дальше — не шагать.

Толкаюсь. Вязко. Пустота Мне давит грудь свинцовым весом. Нет рвов, оград, ни пса, ни беса — Но не пускает черта.

Я ж свой! Я заплатил сполна. Ключ тянет брюк карман холщовый. Но дом молчит, седой, суровый. Ему валюта не нужна.

Ожог внутри. Спирает дух. Ладонь нырнула под одежду — Найти. Проверить. Здесь ли? Между Тряпьём и телом. Мой тайник.

Звезда. Одна. Моя змея. Я врал в глаза: «раздал долги я», А эту — спас. В слепой гордыне. Вор, что крадёт у сам себя.

Всё ясно. Приговор простой: В свой дом не входят с кражей в горсти. С чужим добром мы вечно — гости, За заколдованной межой.

Извлёк на свет. Глядит в упор. Осколок мутный, грязно-бледный. Я мнил: спасает луч победный. Я грел его! Какой укор...

Я тратил жизнь, тепло и кровь На этот камень. На пустышку. Я нёс её под сердцем, в мышку, И принимал её — в любовь.

Ну, выбирай. Ни Бог, ни рок Здесь не подскажут, что мне с нею. Ладонь разжать... А я — не смею. И тишина. И путь далёк.

Стих 4. Ей снега много. Меня — мало

Разжал ладонь. Она упала.

Нырнула пуговицей в снег.

Мигает. Злобно. Из-под век.

Ей снега много. Меня — мало.

Стою. Смотрю. Не подниму.

Пускай лежит. Придёт другой —

Дурак с горячей головой,

Найдёт во тьме свою тюрьму.

Он будет рад. Моя ж игра

Сгорела вся. Колода сдана.

Пусть кто-то рвётся утром рано

Хватать, спасать — его пора.

Я бросил не за ради благ.

Не потому, что стал святым.

Я просто выжат. Стал пустым.

И руки ноют. Слаб кулак.

Мы отдаём не от щедрот —

От отвращения к вещам.

Мальчишка, что её найдет,

Прижмёт, как я, к своим мощам.

Найдёт свой ад. Я тоже брал.

Шаг. Два. Крыльцо сдалось ноге.

Дверь отворилась — не в дуге,

Легко. Без скрипа и скандала.

Как женщина, что долго ждала.

Внутри — ни зги. Разит зимой.

Не свежей, нет. А той, старой,

Что заперлась сама с собой

И одичала. Волчий вой

застыл в углах. Обоев лента

Свисает мёртвым лоскутом.

Стол. Стул. И кружка под сукном.

Как будто вышел кто — тайком,

На полминуты... и о том

Забыл. И не вернулся в дом.

Сажусь. Скрипит. Мне хорошо.

Та пустота, что в ребра била —

Теперь молчит. Она остыла.

И я остыл.

Я всё ж дошёл.

Стих 5. Они ушли. Но кто пришёл?

Встаю. Колено хрустнуло. Темно. Рука легла на дуб буфета. Резьба: олени, лес и лето. Им двести лет. Им всё равно.

Резец ходил здесь, жизнь любя. Я глажу дерево, я чую: Чужие пальцы — врассыпную Бегут, касаясь и меня.

На косяке — ножом черта. «Андрюша. Пять». Чуть выше — «Восемь». А дальше — тишина. И осень. И даты нет. И пустота.

Часы без стрелок. Пыльный мрак. Здесь пили чай, ругали стужу, И каждый, кто имел здесь душу, Ушёл в ничто. Спустил во овраг.

Они ушли. Но кто пришёл? Я слышу. Шоркает. За дверью. Как мокрой тряпкой — или зверем, Что тащит брюхо об пол.

Смотрю на щель. Из-под двери Ползёт оно. Не грязь, не воды. Густая лужа. Сладкой рвоты Позыв. И цвет — как у зари, Запёкшейся в бинтах.

Иду. Рванул. Открыл. Оно стояло. Спиной. Огромное лекало Теней и бед. У всех в виду,

Но скрыто сутью. Без лица. Оно качнулось, чуя жилу. Как выдох, падающий в силу, Пропало. Стёрлось. Нет конца.

Моргнул — и чист дощатый круг. Лишь на полу — убитый заяц. Ещё горячий. Словно палец, Что отрубил мясник-хирург.

В крови. Растерзан. Свежий дар. Его не съели — в жертву сдали. Глаза стеклянные видали Того, кто принял этот пар.

Сижу над ним. В висках — набат. Кто здесь хозяин? Кто платил? Я думал, я здесь погостил, А я здесь — следующий.

Я — брат Тому, кто на полу лежит. Дом принял дар. И дом — дрожит.

Стих 6. Мелькает тень угрюмого отца

В моей руке — живой, горячий сгусток.

И мир качнулся, время потекло

В обратный путь, где холодно и пусто,

Где память — перебитое крыло,

И где душа разбилась о стекло.

Мелькает тень угрюмого отца,

Трещит лучина, в горле — ком обиды.

Я вижу жизнь, где нету мне лица,

Где все грехи и помыслы открыты,

И где любовь и совесть — позабыты.

Мне тесно в коже. Я ломаю клеть.

Внутри меня проснулся древний голод.

Я должен или всё преодолеть,

Или упасть, как этот тяжкий молот,

Рассудком и безумием расколот.

Но в пальцы ткнулся мягкий, влажный нос,

И морок спал. Я выдохнул со свистом.

Всё то, что я в душе своей пронёс,

Вдруг стало мелким, гадким и нечистым

Пред этим взглядом — жертвенным и быстрым.

Рванул подол. И ледяной водой

Я мою рану бережно и мерно.

Живи, косой. Не спорь с своей бедой.

Сдыхать сейчас — и глупо, и скверно.

Ты здесь один мне предан был, наверно.

Бинтую туго. Он притих, смешной,

Глядит в меня, и дрожь его стихает.

Я в этом доме — зверь под тишиной?

Иль лекарь, что бинты перебирает?

Никто из нас пока еще не знает.

Мы отдаём не то, что накопили,

А то, чем сами стали в этот час.

Я спас его от смерти и от пыли,

Но этот зверь, дрожащий, без прикрас,

От самого меня — меня же спас.

Стих 7. В глазах — провал разбитого стекла

Уснул зверёк. Сопит в коробке валкой, Укрытый шапкой, словно в забытьи. А я ищу, где бросить кости мне, И нахожу матрас, пропахший свалкой. Пружина в бок впивается, как штырь. Здесь потолок навис тяжелой балкой, И тишина читает мне псалтырь. Я — царь руин, владыка пустоты, Сменивший трон на грязный монастырь.

Глаза слипаются. Но только я Поплыл в тяжелый сон, как в яму, без возврата, — Удар в стене. И скрежет, как расплата. Как будто дом, что я похоронил, Вдруг ожил и завыл в тоске звериной. Там кто-то есть. Там кто-то ходит мимо. И страх ползет холодной, липкой тиной, И сердце бьется пойманною миной, Готовой разорвать наполовину.

Я поднимаюсь. Если не сейчас — То этот морок выпьет душу за ночь. Толкаю дверь, шагаю в тьму, на ощупь, И сразу — сталь. Зрачок глядит в анфас. Холодный ствол. И палец на кучке. Передо мной — не призрак, не прикрас, А женщина с безумием в руке. Она бледна, как мел на черной доске, Как смерть, что заперта в пустом замке.

Одежда пахнет сыростью и тленом, Она, похоже, не жила — спала. В глазах — провал разбитого стекла, И крик дрожит, отравленный изменой: «Не смей! Чужой! Здесь нету ничего! Уйди во тьму, стань снова просто тенью! Не тронь дитя и не буди его!» Ствол ходит ходуном, и ждет курок Того, кто переступит этот страшный порог.

Я замер. Вдох. И некуда бежать. Я вижу смерть, она стоит напротив. Но вдруг, законы физики испортив, Возникла жизнь. Ей лет, наверно, пять. Она выходит из-за сальных штор. Ей страшно, но она не хочет ждать. Она вступает в этот разговор. В её глазах — не ужас, а укор, Что мы ведем бессмысленный спор.

«Не надо, мама. Опусти ружье. Он не обидит. Он принес живое». И пальцем — в тьму, где дышит то, другое, Спасенное, ушастое зверье. Рука с оружием ползет покорно вниз. Как хрупок мир! Как тонко бытие! Мы все висим, держась за этот карниз. Один порыв, один шальной каприз — И мы сорвемся в невозвратный низ.

Мир раскололся. Мертвый ствол и дочь. Ребенок и убийца поневоле. Мы все здесь — узники одной и той же боли, Которую никто не в силах превозмочь. Но заяц спит. И этот сон хранит Нас всех от зла, что нагнетает ночь. И злоба, словно стертый мел, летит, И дом уже не страшен, не сердит. Лишь сердце оглушительно стучит.

Стих 8. Лишь бы не грызли душу боги

Ствол клюнул пол. Висит вопрос. Она глядит — не зло, а мимо. — Ты кто? Зачем свой крест принёс? Какая блажь необъяснима Тебя вела неумолимо?

Ладонь нащупала ключи. — Я свой. Купил. Устал с дороги. Хочу лишь угол. И молчи. Мне всё равно — чердак, пороги... Лишь бы не грызли душу боги.

Малышка дёргает подол: — Марусь! Остынь! Он спас косого! Смотри — он сам как призрак, гол. Не прогоняй! Даю я слово — Он добрый. Не гляди сурово.

Вздохнула. Спрятала металл. — Ну, проходи. Раз не убийца. Ты, видно, тоже долго спал. Идём. Скрипит гнилой настил. Здесь пол давно про всё забыл.

Я вижу ноги. Пыль и грязь Въедались в кожу, словно кольца. Здесь нищета — не напоказ, Она — хозяйка, богомольца, И для неё мы — добровольцы.

На кухне стол. Клеёнки рвань. Три кружки. В третьей — пепел, сажа. Здесь жизнь взимает злую дань. Садимся. Тени — вроде стража. И тишина — как будто кража.

Коробка. Заяц чуть живой. Девчонка шепчет: «Потерпи... Мы вылечим. Ты нам — родной. Ты только, милый, не усни. Ты только смерть не торопи».

Маруся льёт в стаканы чай. — Ну, говори. Как звать-то, парень? Ты к нам с добром иль невзначай? Каким клеймом ты нам подарен? Каким огнём ты был ошпарен?

Открыл я рот. Хотел сказать. И замер. Пусто. Яма. Вата. Как сына кликала мне мать? Куда девалась эта дата? И в чём была моя расплата?

— Не знаю, — выдохнул. — Исчез. Зоя смеётся: — Вот умора! Маруся тихо: — Это Бес. Здесь дом не терпит разговора. Он имя выест. Очень скоро.

Ты просто выцвел раньше нас. Здесь личность — лишняя обуза. Остался только профиль, фас, Да тяжесть ледяного груза. Да рваная на пузе блуза.

Бери. Здесь только кипяток. Беру. Ладони жжёт стекло. Глоток. Ещё один глоток. Мне вдруг становится светло. И безразлично. И тепло.

Стих 9. Я пью один. В окне чернеет мгла.

Я пью один. В окне чернеет мгла. И вдруг на лоб — тяжёлый, тёплый, вязкий — Упал мазок багровой, душной краски. Как будто кровь сквозь потолок текла. Как будто бездна выход свой нашла.

Глаза наверх. Медлительный подъем. Над головой — не призрак, не загадка — Там пасть зияет, вывернута гладко, В ней зубы — корни, вбитые живьем В гнилой овраг, иссушенный огнем.

Вместо очей — провалы без зеркал, Два чёрных входа в земляное сердце. Он весь сочит, не в силах отогреться, Блестит, как влажный, жирный минерал. Он дышит так, чтоб каждый вмиг узнал.

В нём хрип и скрежет. Звук пустых дорог. Я врос в скамью. Я захотел стать пылью. Схватило горло мёртвой, липкой гнилью, Забился крик в бессмысленный комок. Но тут раздался звонкий голосок.

Смеётся Зоя: «Брось, не голоси! Он говорит: от гостя пахнет справно! Не гнилью, значит — чисто и забавно. Тут комплимент, у Бога не проси Иной судьбы. Сиди и не труси».

Маруся вторит, не подняв лица: «Он ищет тех, кто смерти ждал упрямо. Ты ль это, гость? Ответь ему без грамма Вранья и лести. Нету тут гонца Верней Федота. Сядь, не жди конца».

И монстр присел. Скамья ушла во тьму. Завыл косяк под грузною бедою. Стол прыгнул вверх, и чай потек водою К моим ногам. Но страх мой — ни к чему, Пока уютно в этом доме — Ему.

«Он сыт сегодня», — Зоя говорит. — «Мы все здесь — братья. Мёртвые и вскоре. Нет смысла в этом бесконечном споре, Кто хуже всех. Нас общий крах роднит. Мы — визави. И каждый здесь — разбит».

«Сотри, Федот!» — Маруся подала Свой резкий глас. — «Своим хвостом мочальным». И он потер движением печальным. Но стала только гуще эта мгла, И бурым пятном скатерть проросла.

Уходит дрожь. Осела, как зола. В зверином взгляде — жуткое родство. Вот, значит, в чём людское естество: Не свет искать. А краешек стола, Где твоя боль — приют себе нашла.