Близко к сердцу

Я родился...

Я родился на окраине империи,

В третьей четверти двадцатого столетия,

И меня не трогали материи,

И последствия чумного лихолетия.

Чествовала Родина ударников,

И пестрела радостными красками,

Отмечала даты, и для праздников

Закрывалась вычурными масками.

И, казалось, Родина огромная

Повстречала песнями да танцами,

Но бродили тени невесомые

Над ее громадными пространствами.

Так стряслось – маньяки обезумели,

И над телом белым надругались,

Расчленили, а потом задумались,

И расписку дали, подписались.

И пятнадцать шлюх – полуодетые

Враз шагнули в область невесомости,

Оттирая красные отметки и

Пятна, проступившие на совести.

Дальтонизм расцвел вокруг до ужаса!

Все, что было светлого – похерили!

Мало кто нашел в себе мужества

Вопросить: что ж мы наделали?

Но прошли года, и страна моя

Вновь шагает в ногу со временем:

Вирус самости облетел края

И на плечи лег тяжким бременем.

Так же все поет, все танцует вскачь,

И пестреет яркими красками,

Каждый третий – больной, каждый пятый – врач,

Каждый первый укрылся под маскою.

Но с чего поем? Чем болеем мы?

Вряд ли скажут философы древние!

Нами правят – вождь и врата тюрьмы!

Он у нас второй, они – первые!

Утро шута

Утро шута

(у дверей королевской спальни)

Добрый день, светлейшие убожества!

Прихворнул, и вам того желаю!

Вас, наимудрейшие вельможества,

От лица владыки приглашаю…

Да, он встал, уже халат надели.

Слуги панталоны принесли…

С кем? Жена гофмаршала в постели…

Сказки говорила до зари!

Ах, простите, вас я не заметил!

Что с женой? Бодра и весела!

Что за тон? Спросили – я ответил…

Обер-шлюха стольного двора!

Вам, министр, лучше не соваться! –

Слухи незавидные идут!

Видимо, придется отчитаться

За растрату денег, жалкий плут!

Камергер, не прячьтесь вы за спины,

Все равно по запаху найду!

Завтрак из тушеной осетрины

С чесноком? Нет, больше не могу!

Ваша упряжь, милый мой обжора,

Сведена с конюшни короля!

Ах, купили? Видите, как скоро

Слухами заполнилась земля!

Так, а где министр просвещенья?

Как, опять?! Какой нелепый фарс!

Отбыл, и как будто на леченье…

На курорт? А мог бы и на Марс!

Впрочем, не ему – ведь он планет не знает.

Он – делец, мошенник, плут и вор…

А для этого, увы, всегда хватает

Пяти классов. Дальше – коридор.

Полицмейстер! Как вас не хватало

Нам вчера за праздничным столом!

На облаве? Чистили кварталы?

Когда здесь Гоморра и Содом?!

Ну, не надо скромничать! Ужели

Вам агенты весть не донесли?

В коридоре фрейлин двух раздели!

Даже челюсти вставные унесли!

Разберетесь? Так я и поверил!

Это вы-то – взяточник и мот?

Вам бы я и шпаги не доверил!

Ну, не злитесь, милый мой… Bon mot!(фр. шутка)

Девочка

Девочка на перекрестке:

Ямочки на щеках,

Платьице в розовых блестках,

Туфельки на каблучках!

Глазки небесной окраски

Тушью подведены…

Откуда? По чьей указке

Ты здесь продаешь цветы?

В ведерке – розы, ромашки…

Головкою круть да верть…

Не верьте! В ее кармашке

Опять затаилась смерть!

Малые сверточки с дозой

Расходятся за полдня!

И всех награждает розой

Юная жрица огня.

Девушки, юноши, старцы

Летят, как на пламя свечи,

И отдают ассигнации

За лучик во мраке ночи!

Она улыбается мило

И дарит в придачу цветы,

Не ведая, что на могилы

Возложат их и на кресты!

Девочка на перекрестке

Головкою круть да верть…

Платьице в розовых блестках…

Почем цветущая смерть?

Баллада

Баллада

«Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!»

Нас было пять лихих юнцов,

Шагнувших смело от порога.

Нам вслед сказали, что глупцов

Таких по счастию немного.

Мы не поддались на обман,

С пренебреженьем отвернулись –

Вдали манил нас океан

И тишина прибрежных улиц.

Нас ждали горы и леса,

Борьба! Победа! Ведь тем паче,

Что голубые небеса

Нам обещали миг удачи.

Мы шли вперед, неся любовь

Для нищих духом, угнетенных,

Чтобы отдать и жизнь и кровь

Для счастья слабых, побежденных.

Мы свято верили, что честь

Нам станет верною порукой,

Что нас не сломят ни разлука,

Ни зависть, ненависть, ни лесть.

Мы шли, за целый мир скорбя,

Терзаясь каждой порой кожи,

Мы шли спасая и любя,

Мы шли вперед! Пришли… И что же?

Всего за пару-тройку дней

Мы потеряли веру в силы,

Узнав ,что только страх могилы

Способен подчинить людей.

Один остался меж равнин,

Среди беспечных и уставших,

В грехах топящих едкий сплин, -

Один – средь стада духом павших!

Исчез из лагеря второй,

Забывший нашу клятву братства.

А он покинул дружный строй,

Желая роскоши, богатства.

Ушел и третий. Красотой

Он юной девы очарован.

И нрав сменив бойцовский свой,

Теперь любви и счастья полон.

Четвертый выстрелил в висок,

Сраженный страшною догадкой…

И кровь его всосал песок, -

Коварный и на слухи падкий.

Один шагаю по земле,

Любуясь дивными садами, -

Их посадили на золе

Мечтаний тех, кто шел пред нами!

Нас было пятеро юнцов,

Ушедших, чтоб увидеть свет...

Нам вслед сказали, что глупцов

Таких уж, слава Богу, нет…

Пилигрим

Пилигрим

Степной дорогой, что ведет

В святой Ерусалим,

С сумою на плече бредет

Усталый пилигрим.

Тяжелый посох, капюшон.

Вдаль устремленный взор.

А под оборванным плащом –

Звон золоченых шпор.

Не видно мятой стали лат,

Не видно скакуна,

И где-то мирно спит булат,

И где-то спит война.

Ушли товарищи давно,

Забывши свой обет:

Рабынь ласкают, пьют вино

И проклинают свет.

За розовеющей зарей

Виднелся гребень стен.

И он шагает колеей,

Не терпящей измен.

Далеко милая земля,

Далеко карий взгляд…

Пыль неподвижную крыля,

Его шаги летят…

И пусть на много миль один,

И пусть сума пуста,

Но он – последний паладин

Из рыцарей Креста…

Чигирь

Чигирь

Что же делать, надо жить!Мы, дядя Ваня, будем жить.Проживём длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрём и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя,увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и отдохнём.Я верую, дядя, я верую горячо, страстно…(Становится перед ним на колени и кладёт голову на его руки; утомлённым голосом.)Мы отдохнём!Мы отдохнём!Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах, мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка.Я верую, верую…(Вытирает ему платком слёзы.)Бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь…(Сквозь слёзы.)Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди…Мы отдохнём…(Обнимает его.)Мы отдохнём! А. П. Чехов.Бегут часы, минуты, годы

В реке времен, и не вернуть

Минуты счастья иль невзгоды,

Не запустить в обратный путь.

Так и чигирь. В своем движенье –

Неумолимом, роковом, -

Неумолим: без промедленья

Он круг проходит за кругом.

А в колесе – скрипучем, древнем,

Рассохшемся за столько лет, -

Слепая лошадь с тяжким рвеньем

Бредет по кругу – свой след в след.

Увы, не знает, за какие

Она наказана дела,

За что работой ослепили,

За что прикована была!

Она шагает мерным шагом –

И день и ночь за кругом круг.

Покрылся липкой, горькой влагой

Ее когда-то гладкий круп.

А в голове, склоненной низко,

Мечты забавные плывут:

Как будто с громким, гордым визгом

Она избавилась от пут!

И вот уже в сраженье страшном

Несет на подвиг храбреца –

Он жаждет в исступленье страстном

В крови испачкать меч отца!

И сотни лошадей, сшибаясь,

Летят, теряя седоков,

Топча траву, тела кромсая,

Шипами кованых подков.

Или – арена цирковая,

И много-много ярких ламп;

Она – артистка беговая,

Нет ничего дороже рамп!

И вот, в каскаде джигитовки

Она покажет всю себя –

Как ноги и стройны и ловки,

И как глаза ее горят!

А может… Снова скрип и стоны,

Повязка, застящая свет,

И колесо со скрипом гонит

Мечты похожие на бред…

Победителям

Победителям

Три гвоздики к ногам обелиска.

И минута молчанья. В ИХ честь!

Где они? Далеко или близко?

Кто они? Сколько было? Не счесть.

Преклоняя колени вред вами,

Я не в силах хоть что-то сказать!

Все слова вы доскажете сами:

Май! Победа! И год: сорок пять!

Холод. Голод. Бомбежки. Пожары.

Смерть. Лишения. Горе. И – свет –

Над страною сияли Стожары,

Обещая спасенье от бед.

И никто никогда не посмеет

Вам упрек дерзкий бросить в лицо.

Пусть сердца неразумных согреет

Камень, смоченный кровью отцов.

Три гвоздики к ногам обелиска.

И – минута молчанья. В ИХ честь!

Земно я поклонюсь низко-низко…

Где они? Сколько их? Нет, не счесть.

Отчизна

Отчизна! Слово, но какое!

Диапазон весьма широк:

От прославляющего воя –

До приговора в десять строк.

Ночь 5

Ночь 5

Я видел Смерть. Я видел Бога.

Вот, как тебя, в длине руки.

Она страшна. ОН смотрит строго,

И не корит за пустяки.

Но по порядку: ночью темной,

Когда опять сидел и ждал,

Увидел серебристо-томный,

Кинжально-яркий блеск зеркал.

И с двух сторон в мою камору

Вошли они, но я не спал, -

Я в ожиданье приговора

Вином сомненья заливал.

Она – сутулый, нервный карлик, -

Ко мне шагнула, и душа –

Тяжелый, кием сбитый шарик, -

забилась, сердца стук глуша.

ОН – мягкий свет миротворящий, -

Объял меня волной тепла,

И холод Смерти леденящий,

Столкнувшись с ней, сгорел дотла.

Она ощерилась надменно,

мне, показав беззубый рот,

и сообщила: непременно

ко мне не раз еще зайдет.

Ушла. ОН светло улыбнулся,

неодобрительно взглянул

на мой стакан, часов коснулся,

обратно в зеркало шагнул…

В моей каморке – беспорядок:

бутылки, книги и цветы,

и куча стареньких тетрадок,

и в клочья рваные листы.

Ну а на столике журнальном,

где все хранят портрет невест,

горят начищено-хрустально

коса богов и смертный крест…

Стансы городу

Стансы городу

Волшебная ночь. Небо тускло синеет

Меж флагом увенчанных крыш,

И где-то над Аркой божок томно млеет…

Мой город, чего ты грустишь?

Понятно, оковы и цепи бетона

Тебя оплели по рукам,

Ты бредишь, твой голос надломлен до стона,

Ты молишься черным богам!

Но полно, взгляни – высоко над землею,

Куда не идут поезда,

Прозрачной, кристальною, чистой слезою

Давно загорелась звезда…

Как жаль, что ни ты, ни твое поколенье

Не смеют поднять ввысь глаза, -

Идея всеобщего сверхзаземленья –

Пик мудрости супертуза.

Газоны, трава, стадион, тротуары –

Безлики владенья твои;

Их недра весь день сотрясают фанфары

Призывом к смиреной любви.

И гонит в машинах прыщавая юность,

Травой затуманив мозги,

Обретши с годами литую чугунность…

Что делать, не видно ни зги!

Посредственны зомби с эрзац-интеллектом,

Страшнее еще поискать!

Но здесь прокатился великий протектор,

Учивший как сесть и как встать.

И снова в объятиях гипергипноза

Мы пьем за поминки души,

И вводим под кожу дозы наркоза:

Смирись, полюби, не греши!

А в коме похмелья болеют детишки,

Тянущие пакость ко рту,

И роль погремушек играют «звездишки»

Панельных «блестящих» с «тату»…

Несутся автобусы, полные мрака

Седых повседневных забот,

И автоповозки в отблесках лака

Бессмысленно рвутся вперед.

Полощутся тряпки чудного рисунка:

Где символ, где грязь – не поймешь;

Впакована в форму, провиснув как струнка,

Ползет полицейская вошь.

И день, не успев развернуться над миром,

Уже свой предвидит конец,

Ведь так разрешился убогий и сирый,

Немного свихнутый «отец»…

И снова закат над тобой опустился,

И вновь загорелась звезда,

Но снова не видишь – ты снова склонился

Под сень воровского гнезда.

Ты замер, но дышишь миазмами смрада,

Удушие гложет тебя,

Но вряд ли избавишь от этого чада

Ты, слишком терпимый, себя.

У камина

Как весело коробится бумага,

Летящая в огонь из пачки грез!

Я не в себе – минутная отвага

Закончилась; остался лишь мороз.

А за спиной – я слышу – чьи-то тени,

Что измеряют дом периметром шагов,

И прячут по углам остатки вдохновений:

Всем им сто лет назад я дал приют и кров.

Печаль – моя изящная подруга, -

Укрылась в нише, прячась за камин,

Не сводит глаз с светящегося круга,

Что бродит по стене среди картин.

А за столом – Сарказм – мой самый-самый верный

Учитель, друг и врач – смеется не смешно;

Он пьет мое вино и посылает стрелы

В луной посеребренное окно.

А под столом повизгивает Лира,

Который день все спит, смотря чужие сны;

Ей в комнате темно, промозгло и уныло,

Зарывшись в черный плед, все ждет и ждет весны.

Ушла Любовь, напяливши галоши…

Сказала: на свидание, но – нет!

Я видел по лицу, что растревожил

Ее вчера шекспировский сонет.

Здесь царствует Тоска, и, сидя на диване,

Бросает на листы мазки неясных слов;

Сатира – вся в дыму, в пиической нирване, -

Погружена в мечты, глядит поверх голов.

И кот. Вновь на столе. Опять играет ручкой.

Косится на меня огнем зеленых глаз –

Боится, что игра прервется нахлобучкой…

Такие «чудеса» случались с ним не раз.

Талмуд моих стихов в камине догорает,

И черной бахромой усеивает пол…

Нужны ли мне они? Я нужен им? Кто знает…

Сарказм, прогнав кота, уже подсел за стол…

Твой сон

Глухая ночь, и ты не слышишь,

Как жалобно скрипит перо.

Ты спишь, ты еле слышно дышишь,

Не зная, как мне тяжело.

Сияют звезды. Облаками

Вновь выстлан узкий путь луны,

А между ними, между нами

Стоят чарующие сны.

Они качают в колыбели

Тебя, беспечное дитя,

И напевают слышно еле, -

Те песни должен был петь я.

И я пытаюсь добудиться,

Чтоб заглянуть в глаза твои,

А коль не выйдет, то присниться…

Но как глупы мечты мои!

Твой сон глубок, воздушно-легок,

Цветов садовых аромат

В сравненье с ним так груб, неловок,

Тяжеловесней во сто крат.

В нем места нет моим тревогам –

Они окрашены в цвета

Исполина-носорога…

Я знаю, место их не там.

Вот потому-то душной ночью

Разделены гирляндой снов.

И я молчу… Но утром, впрочем,

Шепну, склонившись, пару слов…

Без имени

"Человечество создало бессмертные произведения искусства, но оказалось неспособным дать каждому из своих собратьев вдоволь хлеба..."(Э.М.Ремарк"Возлюби ближнего своего")

В воскресный вечер под стеной кафе, (внутри видны пресыщенные рожи)- Так ни на что доселе непохожи: Мать кормит с ложки супом малышей.

Я видел их. На корточках. Едят. Из чьих они миров? Из бреда Гойи Явились городишке эти трое? Тарелка на бетоне. Вкруг сидят.

А мимо суетливо мчат машины. С собачками гуляет молодежь. И слышится назойливый скулеж- Мать тащит сына от витрины...

Одета модно. Новый телефон. И сын такой же - выхоленный,резвый... Все гладко в них. Но что-то бьет по нервам. Наверно, трое под оградой гасят фон.

Ведь у кормящей - скорбные глаза. И взгляд ее - пустой, потусторонний. Мне кажется, что, если кто-то тронет Она с детьми растает без следа...

А из кафе: Бум-бум и трам-там-там...- Поет совсем безгласая "звездишка". И эти звуки оттеняют слишком Все диссонансы мира - тут и там.

Все горе в том, что за картинкой яркой, Как под обоями-не видно прах и тлен... Мы болтунами снова взяты в плен, Не замечая гибельной помарки...

А мать, скормив детишкам весь обед, Взяла их за руки - довольных и чуть сонных, Прочь повела по улицам знакомым... И дождь апрельский смыл несчастья след.

Мир наш - коммунальная квартира

Мир наш – коммунальная квартира…

Это факт. И факт неоспоримый.

Коридор, увенчанный сортиром,

С общей кухни – смрад невыносимый.

Там конфорки, плиты разных вкусов,

Лампочки чуть тлеют вполнакала;

Две микроволновки для индусов –

Их ведь много, чтоб на всех хватало.

На полу – кострище, африканцы

Жарят дичь, какую где изловят;

Шейхи с янки – те еще засранцы,

На чужом огне всегда готовят.

Тесно, неуютно в коридоре:

Все вокруг завалено вещами –

Звездно-полосатый из-за моря

Эту часть квартиры приобщает…

Двери в ряд, до самого балкона…

Два приезжих родича вздыхают –

Запах итальянских макаронов

Аппетит ливийский разжигают.

В тупичке, где крысы расплодились,

Младшие славяне обитают;

От родства с Россией открестились,

Только лучше жить еще не стали!

В комнате еврейского семейства

Тишина – с утра все на работе,

За стеною – звуки лицедейства:

Палестинцы снова колобродят!

Бюргеры блюдут свои уклады, -

Зависть и пример всему району:

Сыты колбасою, пиву рады,

Только по ночам футбол и порно.

В общей кухне – визг и мат этажно:

Миссис Альбион все в прах разносит, -

Некто из соседей кровожадный

Дохлого мыша ей в суп подбросил!

Вот французы – те, как в день зарплаты:

Веселы, бодры, поют, флиртуют…

Как счета получат за квартплату,

Туалетную бумагу жгут втихую…

А в прихожке тесно, нафталинно,

Приглушенно шепчутся, вздыхают…

Видимо, прибалты с Украиной

Мелочь из карманов вычищают…

У России – окна нараспашку:

Лепс орет, глуша ПАСЕ и НАТО,

Тимати с Собчак варганят бражку,

Калкинд учит Бузову таланту…

Из сортира: польска не сгинела! –

Чтобы чистоту спасти для панов,

Польша там отсиживает смело,

Не пущает прочих хулиганов.

Санэпидемстанция прихватит –

Азиаты уберут, ругая скотство…

Веник иль совок с собой прихватят, -

И, глядишь, наладят производство!

Из подвала – запах страусинный, -

Пропитал собой все поры дома!

Если австралийцы со скотиной

Не уйдут – напишем управдому!

Не все равно

Разбили памятник подростки,

Вложив весь свой похмельный пыл,

Акселераты – переростки,

Засняв на камеры «мобил»…

И вот глядим по интернету,

Как ставит «лайки» молодежь,

И хочется спросить планету:

-Земля, куда же ты идешь?

Одеты модно, по погоде –

Ботинки, куртки и штаны…

Но – капюшон на каждой морде.

У них нет лиц. И не нужны!

Один подонок в злобе дикой,

Сломав стекло, портрет сорвал

Парнишки с детскою улыбкой,

Что штаб фашистов подорвал!

В какой-то рваной телогрейке,

Чтобы внимание отвлечь,

Он сотни спас от рабства в рейхе,

Не дав попасть во рвы иль печь…

Пошел один. По сердца зову…

(Вряд ли прославиться хотел),

И подорвал себя и школу,

Где доучиться не успел.

А над разбитым обелиском,

Где меж камней текла печаль,

Ублюдки, вскинув по-фашистски

Вверх руки, каркнули: «Хайль! Хайль!»

Им всех дороже – «лайки», «смайлик»…

Забрать «мобилу» - дать кайло,

Чтобы такой прыщавый «хайлик»

Не вырос в грозное «хайло»!

И пусть уже в лесоповале,

Где пни, сугробы, комары,

Скандируют: «героям слава!»,

Вздымая кверху топоры…

Или на площади публично

Пороть, спасая от беды,

Чтоб все могли им всыпать лично,

Поставив «лайки» на зады!

Все это выложить в эфире,

Чтоб каждый знал, что есть порог!

Они его переступили,

За это получили розг!

Конечно, в книгах нам продвинут,

И подтвердят в любом кино,

Что сраму мертвые не имут…

А мертвым… Мертвым – все равно!

Их нет уже. Но мы-то живы!

Пусть мрази затвердят одно:

Пусть сраму мертвые не имут…

Не им, а нам не все равно!

Я - не Шарли

Я - не Шарли! И ряд мне ваш - не ряд,

Ведь между нами котлованы смерти...

В них утонули взрослые и дети...

Все эти свечи - души их... Горят!

Я - не Шарли! И строй ваш мне - не строй.

Быть может, я тогда меж вами встану,

Когда, как мы, вы ощутите раны,

Зияющие черной пустотой!

Я - не Шарли! Не сват вам и не брат.

Вы помяните всех детей Беслана,

Ирака, Сирии, детей Афганистана,

Детей Донбасса, что в могилах спят.

Я - не Шарли! Мне горе ваше - ложь!

Поверить как, что души ваши чисты,

Когда средь вас позируют фашисты?

Скорблю. Не верю. Что посеешь - то пожнешь!

Я - не Шарли! И нету к вам любви,

До той поры, покуда гибнут люди,

А вы, изображавшие нам судей,

Скорбите слишком громко: Я - Шарли!

Севастополю

Непогода. Волны с перехлестом.

Солнце скрылось в грозовые тучи.

Но царит над бухтами Севастос, -

Всем ветрам открытый и могучий.

Присмотрись: увидишь, как по склонам

Гонит волны маков и бурьянов,

И мерещится: что то – людские волны,

Расцвеченные плюмажами зуавов!

Море с грохотом и ревом бьет о скалы.

Слышу грохот и ушам своим не верю:

Озаряя мир кроваво алым

«тридцать пятая» стреляет батарея.

Будто целы ее башни, переходы,

Баталерка, склады, лазареты…

Но легли на грунт, ушли под воду

Яхты, шхуны, бриги и корветы…

Утомившись штурмами, дрейфуют

Вдалеке от берега эскадры,

А по ним сердито салютуют

Снятые с фрегатов коронады.

В звездных бескозырках и бушлатах

Моряки поднялись из траншеи, -

Их немного. В лютых контратаках

Тают силы. Кровь в пыли буреет…

Коронады бьют. Им башни вторят.

Воздух смешан с порохом. Расплавлен.

Маяки сигналят миру, морю:

Город наш не пал. Он лишь оставлен.

Две войны. Меж ними лишь столетье.

Воинская слава безупречна.

Сотрясают землю лихолетья.

Севастополь жив. И будет вечно…

Памятник

Хвост из монолитного бетона

Высится на сером постаменте, -

Памятник сошедшим с небосклона!

А вокруг него играют дети…

Ясный день – у нас он не в новинку:

Триста дней в году нам солнце светит;

Воздух чист и звонок, словно льдинка,

След инверсионный его метит…

Вроде все неплохо начиналось:

Рядовой полет, ежеобычный,

Пыль вздымая, птицею промчалась

«двойка» над районом приграничным…

Мчит и мчит крылатая машина

В поднебесье наравне с орлами.

Вновь диспетчер слышит командира:

-Двадцать пять минут… Полет нормальный!

Под крылом – холмы, поля, арыки,

Ленточка канала рвет равнину, -

На волнах играют солнца блики…

Поезд подползает к Безмеину…

Шорох, треск, царапанье в эфире –

«вражьи голоса» вчистую глушим…

Слышен четкий голос командира:

-На борту пожар! Сейчас потушим…

Самолет споткнулся, как о кочку;

Накренился, вниз его уводит…

Петли, змейки, снова петли, бочки…

Пламя разгорается… разносит…

Ручка катапульты под руками…

Только дотянись, и – можно двигать…

И с земли – в наушники простое:

-Экипаж! Приказываю прыгать…

Напрягая силы, рвут штурвалы

Командир с пилотом – город рядом;

Отпусти – гриб взрыва, и завалы

Погребут людей под смрадным градом…

Дотянули. Город миновали.

Можно прыгать… «-Высота?», «-Теряем!»

Пальцы рук сцепились на штурвале…

Поздно. Не раскрыться. Ну, садимся…

Опоздали. Грозная машина

В землю ткнулась, баки разорвало,

И в кайме горящей керосина

В километр обломки разбросало…

Хвост из монолитного бетона

Высится вблизи площадки детской…

Памятник сошедшим с небосклона;

Обелиск простым парням советским…

Неизвестным

На подтаявшем снегу алеют капли,

Это клюква подмороженная манит;

Над болотами разносит крики цапли,

Аромат весны пьянит, дурманит.

А под пластом мерзлоты сыреют кости

Вперемежку с лохмами бушлатов…

Вот, почудилось, что тишину погоста

Разрывают трели автоматов.

По нетронутой глуши бредет колонна

Телогреек рваных под конвоем,

И на каждый звук, на хрипы, стоны

Огрызаются овчарки лаем, воем…

По булыжной мостовой скребут подошвы…

Город древний – готика… костелы…

Пряча посиневшие ладоши,

В лагерь прибывают новоселы.

А из окон серую скотинку

Обыватель сонный наблюдает…

Мало у кого сползет слезинка,

Мало кто молитву прочитает.

Страшная картина всем знакома,

И приелась хуже горькой гречи…

И в четверг весь город будет дома,

Изолируясь от гари человечьей…

Вереницей тянутся нестройной

Сквозь века ряды рабов безмолвных,

Чтобы болтунам жилось спокойно,

Психопаты чтоб вздували войны.

Не иссякнет тот поток могучий

Отданных идеям на расправу,

Крестников царей, министров, дуче,

Фюреров, генсеков, просто правых…

Если б мир был скроен в точных мерах

Справедливости, любви, законов, права,

Я б тела и души изуверов

Отдал бы их жертвам на расправу.

Я б транслировал их муки в интернете:

Пытки, вопли, вместо шоу вставил,

Чтобы сгинуло насилье на планете,

И пропал бы интерес к «боям без правил»…

Вот тогда бы все оружье мира

Плавили бы в слитки повсеместно,

Возвели б из них на Крыше Мира

Памятник героям неизвестным…