Белые буйволы

Буйволов белых пасло...

Без речи я был просто уродом, но к середине апреля что-то начало выправляться (Алишер).

Пепельно-серый диспансер наблюдает, слова

давят на жалость, прописана жизнь, и ты без ума

от меня, неизлечимый, не исцеляет кайма

солнца в дымке, и ты лежишь плашмя,

пускаешь в небо колечко дыма,

алле к сердцу притулилось и еще налегло,

буйволов белых пасло

умудренных; волны на дыбы волнуясь

встают и заливают собой причал, сформируясь

в необъяснимую печаль.

Но я поляризуясь, биполярочка от мании до горя, расцелуясь

начинаю убаюкивать тебя сначала.

Когда поднимается город в дымке

и в тонированных стеклах появляются силуэты людей,

занимающихся любовью,

они не знают, поманенные, поманившие, зачем кто-то плюет в стакан

и дает другому отпить, полураздетые, неописанные трагедии.

Это не окей, вестернизация направляет экспансию на милю ближе

к сфере социального бесправия и тирании

и ты заламываешь ее руки на свой русский вкус

на семь секунд обретя возможность быть сразу всеми,

кто не смог притронуться к ней.

Далеко от земли пасли.

Панночка русалка

Меня называют срамницей,

волосы, накрученные на водорослей бигуди,

груди белые, как мрамор ракушек и золото

веснушек разбросано по щекам, уйти бы

и никогда не появляться из беспросветной тины.

Хулиганка панночка панка, но послушай меня, постой,

мне самой колдовство небывалое в новинку

и я не знаю, что делать с собой.

То ли еще будет, попрекать страдалицу виной мачехи злюки,

и нечистым зельем обтирать – экая мерзость, зеленкой измазаны брюки.

Серпы, плуги выделывает кузнец, а я морские звезды,

развесить их под месяцем как ангелов не поздно.

Все набожно так крестятся, ползут к иконостасам,

усердно молятся, шлют поклоны, а мне досадно,

нагота невыносима, оберни меня в шаль из Решетиловских смушек, ладно?

Невнятное советуйте

Невнятное советуйте и более,

вальсируйте в легчайшей меланхолии со мной.

Практикуя разговорную речь неприкрытой своей пустотой,

просто так, как блокнот записной.

От записок невнятных тугой.

Расскажите о телесном рефлексе как акула пролитой слюной,

в бесполезно медленном марше подвиг первый

никогда не второй.

А душа по привычке хороша

и нужно шарить ей

словно по коже,

бриллиант не просто лед.

Иллюзия тоже,

а акула вдоль идет

кораблей суперструктур,

и с грохотом толкает пузо застывшей в океане литературы.

Не печальтесь, что я не попадаю вам в такт.

Не признавайтесь в том, что это суррогат.

Сжальтесь, мне холодно, кокетливой крошке-рыбешке.

Пяльтесь, я помогу толкнуть вам корабль переобув в плавники ножки.

Моя любовь умрет, а виски с кокаином во вторник гостеприимностью к окрошке.

На водной глади

Ночь спокойная луч света льет и осмелея

ветер лебедей в пруду зовет, воду овея,

в иллюминации стебли тростника и рогоз,

винным оттенком ленты каплющих звездных слез,

наболевшее, претерпевшее на сладкую негу прогноз.

Ты мне расскажи, в самом деле откуда надежды мороз?

И хрустевшее, мне пропевшее, ты в пении виртуоз.

Любить тебя не перестану, забыть тебя не смоглось, наболевшее, наболевшее, пруд – это озеро грез.

Имя

Но мне нравится это имя, оно стало аргументом в твою пользу (Алишер).

Весна не слишком гуманна ко мне,

нирвана мне снится и только во сне

деревянный и липкий дубовый стол,

а на нем много книг, пиво в вакуоле

бокала, я сижу веселая,

а ты сидишь сцепив руки, два пальца как дуло пистоля.

Разнесет цветочные молекулы

и полюбил тебя (Алишер).

Стихи не врут,

они глотнут

прохладных рек твоей любви,

листы сомнут в кулаке комком

и будут писать мемуары

даже когда никто не слышит и некому ловить

полуголодную, со стучащими зубами понимающую атмосферу холодную.

«Твой голос у ручья в предгорьях» теперь мутный,

бельмом засорения таимый,

непроспавшийся еще,

трогательно было и хочется еще любви,

но ничего не поделаешь, ручеек, ты течешь высоко,

там нет никого, кто бы хотел омочить в тебе свои ноги,

скандала в сердце не избежать, колеблись,

но реплик твоих никто не хочет,

в стебле противодействуя гравитации поднимается вода,

но он не мой.

Постеснялась бы говорить обо всем этом,

но магнолия укреплялась, умилялась, опиралась на плечо крепкое,

мою любовь развеет на ветру,

разнесет цветочные молекулы,

а с ней и слово распрекрасное его,

это не важно, что он не мой и я пою элегию.

Нет христианской непримиримости в этом раю к самоубийцам

Нет христианской непримиримости

в этом раю к самоубийцам,

в этом раю, где небо подобно надземной реке.

Прости меня, смуглолицую,

с дугами бровями над карими глазами,

с ландышами в кулаке,

в белой как луг, убранной ландышами рубашке.

Кошка скребется в сердце по-прежнему,

железными когтями бередя вину, зоркая,

помоги мне найти мачеху, помоги найти ее

среди сов и воронов.

Чернеется и у коршунов нутро.

В светлицу прокралась черная кошка

с горящей шерстью, железными когтями, я помню, помню ее.

«Солнце низенько, вечер близенько».

Каждый лунный выхожу греться на месяце,

видишь одну меня? Лузгать подсолнечник хочется,

пойми, без куска хлеба выгнал отец как пилигрима,

неодолимы туманы, а демоны зримы.

Затевают игру в ворона русалки, с ними и я, утопленница,

но мой локоть не совсем остр, а взгляд не совсем примы.

Мелькнули поэтические грезы Гоголя

в мертвенно-прекрасной белизне,

души не гибнут без красоты, а с красотой несчастные не проклинают тину.

Найди мне ее, найди мне ее, я воссоединю тебя с любимой.

Из слога струится смола

Из слога струится смола

и путаются дерева ноги,

какая бы она ни была,

какие бы ни слышались шорохи,

куда бы речка ночью ни шла,

а кровь бывает такая, как всполохи.

Мне все равно, мне все равно,

я приседаю и падаю,

и лес покрывается мной, как осенней травой.

Уистан Хью Оден - Путешествие в Исландию

И путешественник надеется: «Позвольте мне отдалиться от врачей»;

И порты имеют названия для морей;

Безлюдный, коррозийный, скорбящий;

А Север означает для всех: «Отклонить».

И великие равнины постоянны, где охотятся за холодными существами,

И везде; светлые птицы мерцают и щеголяют;

Под развевающимся флагом любовник

На островах, возможно, увидит,

Слабый проблеск надежды; когда он приблизится к сверканию

ледников; стерильные незрелые горы

В нереальный день этого мира и

Пенообразный полип песка.

Тогда пусть милостивый гражданин найдет здесь чудеса природы:

Овраг в форме лошадиной подковы, пар в расщелине в скале

Скалы и водопады омывающие скалы

Скалы, также среди скальных птиц.

И ученик прозы и проведения, мест для посещения;

Угол церкви, где епископ был помещен в суму,

Ванна великого историка, скала, где

изгнанник страшился темноты.

Вспомните обреченного человека, сброшенного лошадью, в плаче:

«Прекрасный холм, но я не дойду»;

Голос старухи: «Тот, которого я любила

больше, была ему худшей»,

А Европы нет. Это остров и оттого

нереальный. И могут быть приобретены стойкие чувства мертвых

Тех, чьи мечты обвиняют их в том, что они

Злобно живы и бледны

Из-за лишне страстного поцелуя чувствуют себя чистыми в пустынях.

Могут ли они? Ибо мир есть и настоящее, и ложь.

И узкий мост через поток,

И маленькая ферма под утесом

Являются естественными условиями для ревности провинции;

И слабый обет верности сформирован каменной пирамидой;

И в пределах аборигенной фигуры на коне

На уздечке-пути у озера

Кровь также движется изогнутыми, вороватыми дюймами,

Мы задаем вопросы: «Где дань уважению?

Будет ли справедливость? Кто против меня?

Почему я всегда один?

Подарите мир миру с его нищенствующей тенью;

И пусть костюмы сверкают, министр коммерции будет безумен;

Пусть джаз будет дарован в хижинах, а красота

даст улыбку космополита.

Для нашего времени нет любимого пригорода; нет локальных особенностей,

Это те из молодых, о которых все хотят заботиться;

Обещание – это только обещание, сказочная

Страна беспристрастного.

Слезы падают во всех реках. Снова какой-то водитель

Натягивает перчатки и в ослепительной метели

По смертоносному пути; и снова какой-то писатель

бежит с воем к искусству.

На рубероидном пляже вблизи меня

На рубероидном пляже вблизи меня никого… Крыша чуть-чуть поехала, I am crazy, ты мне нужен. Бадья ностальгии до краев налилась дождем… Вскрики приглушены барабанящим дождем…

Я замолкаю, а ты начинаешь шуметь:

«Поставь погромче, поставь погромче».

Я опускаюсь в бадью ностальгии

вместе с накапавшим дождем, здесь тонут даже буи,

но ты просишь влажное и манящее, и я пускаю с ладоней паровые струи.

Я укрываюсь от утреннего солнца, но ты просишь треш,

ведь ты помыслить и не мог, что влюбишься нежно,

тебе не терпится поджечь фитилек свечи,

но он горит, уже пылает, говоришь помолчи.

Испеку круассан, мой état major,

ты поворачиваешься поздороваться, я не знаю, если мне уйти.

Бадьи не видно,

в забытьи все слова,

но ты любишь так, что кругом голова,

когда я сверху из солидарности, снизу,

ты любишь мои женские, нет, девчачьи капризы.

Я читаю книгу, вырываю страницу,

в ней столько грязи, что все это снится

на рубероидной крыше, что давно поехала мутная,

мои ноги, мои руки, и лифчик полон купюрами,

ты суешь еще одну и просишь весть

аутентичной журналистки, а потом пролезть,

поцелуи прикасаясь даже полусонной,

в два, а может позже ночью, позже доведенный

до блаженства, о тебя словами только трусь,

но ты сам не знаешь зачем я так долго тебе снюсь.

На шпильках сшибу бурлеском моих бурь

Если не захочешь понимать того минимума, о котором пишу (Алишер).

Телесного цвета чулки,

стройные ножки и ямочки на подбордке неглубоки.

Имя любое мне можешь выбрать, а я

выше колен буду Анной, а ниже

ножки в чешуе в туфли суясь

с маленькими пальчиками, щиколотками чувствительнее чутья.

Ты плюя на пол подходишь ко мне:

Ну, я ревнивый, что? Как к небу топаз,

что тускнеет в белизне облаков,

я мутный образ, черный.

Но на музыку влияет чернота твоих глаз.

Ты поднимаешь мое платье,

полушария моих грудей упираются в ткань,

лапушка, оближи губу прикусив лишенное,

тело застекленное покажи мне,

пробужденное тем, что только ты знаешь,

я тебя с ног на шпильках сшибу бурлеском моих бурь.

И сдираешь чулок, теперь дырка, но я удовлетворенная.

Ты просто не понимаешь моих стихов,

ни одного слова моего произнесенного!

Но я учусь и ты учись,

распространенное мнение, что притупленный разум

ослабляет способность ощущать красноречие.

И ты орешь, смотри мне не в рот, а в глаза, недочеловечье

мягкосердечно нащупывает пальцем попадая между складок,

надавливая на гладенький живот,

чувствуя свой собственный палец на внешней стороне.

Я тебе не помогаю, а тихо постанываю,

какая великолепная рифма составная.

Испытая то, что мы с тобой испытывали к героину привыкая,

вылетает как пуля с обратной стороны головы.

Чем больше ты меня ненавидишь, тем глубже я затягиваюсь дымом и в кулак покашливаю.

Я хочу довести тебя до оргазма так как ты любишь меня с этим дымом, умом и атмосферными влажностями.

Натюрморт

Танцую всегда одна, танцую одна, одинешенька.

Не видать и рога носорожьего,

не слыхать и звона колокольчика.

Но надеюсь, что ритмы плавные одиночеству противопоставлены.

Я как всегда затравлена и листаю страницы сонника,

пусть мне аукнет совушка

или бомба бомбардировщика

люфтваффе взлетит против ветра настроенной против

и лифт остановится мертв...

А Витя не хочет любиться, а Миша давно сжег картинную галерею,

но я ему не верю, он спички вымочил голубее

неба прохладного, бурного,

и смуглее только я, хриплее.

Мне муторно, муторно, хлебнее только мертвый натюрморт :-)