Бастард Серебряного века

Преддверие

Крикну я… но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Николай Гумилев

Поэты ходят пятками по лезвию ножа

И режут в кровь свои босые души.

Владимир Высоцкий

А я, отставной гуманист,

В анамнезе матерь Тереза,

Кромсаю исчерканный лист

Секаторами из железа.

Начавши с размаха руки

И кончивши форменным ражем,

С улыбкой дроблю позвонки

Любимым своим персонажам.

А после в тоскливом бреду

Сжигаю наброски и нервы.

Все авторы будут в аду.

Подвиньтесь,

Я первый!

Я первый!

Рейнмастер

Credo

Я – бастард Серебряного века,

И оборван мой неверный след,

И захлопнулось стальное веко

На циклопьем оке давних лет.

Отвечай мне, день мой – зверь жестокий,

Шутовским бубенчиком звеня,

Кто чертил межи, отмерил сроки

Для того заветного огня?

Новый Вавилон и новый Молох…

Пепел в холодеющей руке…

Пусть. Ведь если я далекий сполох

Отзеркалил хоть в одной строке,

То до сотой крови не напрасно

Бился я о стены суеты.

Радостно, смертельно и прекрасно

Падать вверх – до вечной высоты…

Бессонница

По сумеркам звездный ихор

В окно сочится из ночи.

Вина моя тихо-тихо

Всласть шепчет свой вздор пророчий.

Я, будто милую прихоть,

Лелею манерность строчек.

По сумеркам звездный ихор

В окно сочится из ночи.

Вот глупая песня лихо

Сквозь тишь проломиться хочет.

В блокноте – вязь многоточий.

А ночь из недр своих точит

По сумеркам звездный ихор.

Сплин

Капелью рыдают крыши,

И скалится лед сквозь лужи.

Ретиво ветер колышет

Промозглую память стужи.

Слезами моими пишет

Стихи зима. Небо тужит,

Капелью рыдают крыши,

И скалится лед сквозь лужи.

Печаль – души моей тише –

За окнами снова кружит,

И будущим, злей и хуже,

Упрямо сердце недужит...

Капелью рыдают крыши...

Сестра моя – Смерть

Сестра моя Смерть, ты пляшешь,

И цокают кастаньеты,

И чернь шелков твоих краше

На красном ковре рассвета.

Сестра моя Смерть, меня ты,

Смеясь, пригласишь на танец,

Когда полосой заката

Расколется неба глянец.

Сестра моя Смерть, я знаю,

Что дни устали сменяться,

И встречу тебя, родная,

Готовый с ночью обняться.

Потом мы пойдем с тобою

Гулять по тропинке звездной,

Ворчливый голос прибоя

Нам скажет: Уже не поздно...

Сестра моя Смерть...

Лекарство от страха

Я стоял на семи ветрах,

А вокруг меня вился страх.

На любой из моих дорог

Он бессонно меня стерег.

А потом он пришел в мой дом,

Заявил: Поселяюсь в нем!

Я боролся, но, видит Бог,

Не кормить я его не мог.

Полюбился ему мой хлеб,

Расцветал он, и рос, и креп.

А потом, накопивши сил,

Дом разрушил он и спалил.

Я горю на семи кострах

И огонь выжигает страх.

Страх растаял, но – вот в чем соль! –

Власть его отобрала БОЛЬ...

Я пишу сонет о том, как пишу сонет

Не страшитесь совершенства – Оно вам нисколько не грозит…

Сальватор Дали

Мгновенья полдень мечет, как монеты.

В секундах пряча едкую насмешку,

Загадывает на орла и решку.

Несмело тень целуется со светом.

Строфа хромая снова не допета.

Я рифму оставляю, словно вешку,

А ритм теряет чистоту и спешку.

Терпеньем льдинка слова не согрета.

Немолчный смысл заезжен и заужен.

И к горлу – горечь, все тесней и туже.

И перед ровным строем одиночеств

Терцет смешно рядится генералом.

Что ж, зачерпну непонятых пророчеств

И расплещусь рыдающим хоралом…

Встреча с прошлым

Окончен бой зачах огонь

И не осталось ничего

А мы живем а нам с тобою

Повезло назло

Глеб Самойлов

Для чего нам встречи и беседы –

Хилые мостки над прорвой лет?

Сгинули смешные непоседы,

Пляски променяв на теплый плед.

Но опять из ножен тянем правды.

Каждый – исключительно свою.

Сколько подзабытое ни правь ты,

Некому уже взять верх в бою.

И напрасно когти окунаешь

В кровь, что в пустоту давно стекла.

Наша ложь и память, ты ведь знаешь, –

Просто горстка битого стекла.

Жизни наугад перебираем,

Главное меж пальцев упустив,

Нежное вконец перевираем –

Пустозвонства ради, уж прости.

Снулые обиды вновь безбрежны,

Вновь готов бренчать нелепый спор.

Может, лучше резко и небрежно

Обеззвучить кляуз скучный хор?

Пусть себе усталость дотлевает

В жирном чреве ненасытных дней.

Если горечь нас не убивает,

То, наверно, сделает сильней.

Мерно уходящее шагает

По костям чудовищ и зверей.

Безобразна истина нагая?

Что ж, давай, оденем поскорей,

И друг друга упразднив молчаньем,

И забвеньем, острым, как ножи,

По своим пространствам беспечальным

Так же отстраненно будем жить…

В последний раз (песня без музыки)

Молодого вина.

За маски! До дна!

И пусть ветер срывает лицо.

Его кнут жесток.

А еще глоток –

За всех честных и за подлецов.

Пусть в финальной пляске солжет струна,

Пусть любовь и память сожжет война,

Пусть нальется чернью зари окрас…

Все – в последний раз.

За звездную твердь,

За легкую смерть

И за тех, кого не целовал.

И пусть реет беда,

А шальная звезда

Поднимает девятый вал.

Пусть согреет женщин не мой огонь,

Пусть я проиграю немой агон,

Пусть не прочитаю предвестий вязь…

Ухожу, смеясь.

Пустота

Чуть схлынет деловая маета,

Мой верный зверь крадется осторожно.

И с ним до кома в горле мне тревожно,

Чуть схлынет деловая маета.

Мой зверь ручной, мой демон – пустота.

Изгнать опустошенность невозможно.

Чуть схлынет деловая маета,

Мой верный зверь крадется осторожно.

Зверь тягость ласки обещает ложно,

Ведя холодной лапой вдоль хребта.

И едкость слез бывает спрятать сложно.

Зверь тягость ласки обещает ложно.

Отсутствующим скован я надежно.

В защиту ж – ни песта и ни креста.

Зверь тягость ласки обещает ложно,

Ведя холодной лапой вдоль хребта.

Игры с мечтой

Я сегодня удачлив, умен и умел.

Я опять потерял то, чего не имел.

Виртуозно исполнив кульбит налету,

Вновь вишу в пустоте, зло вцепившись в мечту.

Мы с тобою, мечта моя, снова одни.

Не коснуться живого – тянись, не тянись.

Рвутся жилы, в растяжке суставы кричат.

Я смогу, я себе заменю палача.

Я без кожи зубами стучу на ветру.

Вот сейчас пустотой кровь с лица оботру,

В сотый раз всем назло оживу, не умру…

Я годами играю в такую игру…

Настроение

По морозу легки шаги,

Песня радости бестревожна.

Прочной сетью ветвей нагих

Горизонт опутан надежно.

Перемешаны да и нет,

И отходит день обреченный.

По снегам рассеянный свет

Нежно гладит ваш профиль точеный.

Временам текучим не смыть

То, что в душу случайно взято:

Поцелуй голодной зимы

В обнаженное сердце заката…

Грусть

Вечер давит на темя,

А со мною лучшая из подруг.

Перепутали время

Все часы вокруг.

Грусть моя, сядем рядом

На полу у окна.

Ты довольна новым нарядом?

Выпьем вина.

Пьем за близкое лихо,

И за наши с тобой грехи,

И за глупую прихоть

Сочинять стихи.

На закате неложна

Пряных губ благодать.

Разве с горькою жаждой можно

Совладать?

И когда в прощальной тревоге

Снова дверь откроешь в снега,

Я тебе на пороге

Подарю жемчуга…

Свеча

…Для того ли приносится свеча,

чтобы поставить ее под сосуд или под кровать?

не для того ли, чтобы поставить ее на подсвечнике?

Мк. 4: 21

Старому солнцу пора настала

Одеться в зеленый лед.

Серая ненависть рушит скалы

И души в щебенку бьет.

Море сожрало сады и пашни,

Сыто урча.

Только в проломе разбитой башни

Горит свеча.

– Кто ты? Зачем там стоишь упорно?

С этим неверным огнем?

Вкруг тебя мрак оседает черный.

Уйди. Затеряйся в нем.

– Ну, и зачем охраняешь двери

В то, чего нет?

Люди ослепли. Разве что звери

Заметят свет.

Тело боится держаться ровно.

Пропали кураж и лоск.

На руки, тяжелые, словно бревна,

Каплет горячий воск.

Но из глубин запредельной яви,

С выси крутой:

– Там, где тебя Я Сам поставил

Стой!

Утешение

Я немножко устал умирать,

Разверстав свои боли по дням,

Но у Жизни такая игра –

Поломать о колено меня.

Жизнь так нежно лелеет цветы,

Что назначены мне на венок,

И любовно щекочет мечты –

Отзвонить тот последний звонок.

А со Смертью мы в давнем родстве.

И по-свойски заходит она

Поучаствовать в баловстве,

Подогретого выпить вина.

Говорит: просто верь, не грусти,

Вновь на грани станцуешь, любя.

Ну, а если споткнешься в пути,

То тогда я утешу тебя…

Правда зеркал

Но я-то уже не я,

и дом мой уже не дом мой.

Федерико Гарсиа Лорка

Я снова усталым жестом

Касаюсь рукой стекла.

Мое опустело место,

Не узнают зеркала.

Во льду среди зимней стужи,

И в тихой воде ручья,

И в теплых весенних лужах

Отражаюсь не я.

Места, что родней и ближе,

Я сам узнаю с трудом.

Чужие дома я вижу,

Но где же мой дом?

И сиротеет пустая

В забытом парке скамья,

Меняясь, город истаял…

Земля уже не моя…

Подражание Высоцкому

На слово “длинношеее” в конце пришлось три “е”,

Укоротить поэта! – вывод ясен,

И – нож в него, но счастлив он висеть на острие,

Зарезанный за то, что был опасен.

Владимир Высоцкий

Уж если в поэты кого призовут,

И рифмой чудною он дышит,

Его непременно потащат на суд,

Он старую песню услышит:

– Ты думаешь нас обморочить совсем

Своей непонятною позой?

Нашелся разумник, не может, как все,

С людьми разговаривать прозой.

Быть может, с похмелья придумал поэт

Какое-то странное слово.

Он радостный ближних услышит ответ:

– Не бойся петля, мол, готова.

В награду поэтам – кто что заслужил –

Кресты, обелиски и плиты.

И если сегодня с утра еще жив,

То просто пока не убит ты.

И пусть где-то там, среди Вышних вершин

Поэтам продолжены сроки,

Все ж каждой строкой на рубеж мы спешим

И времени платим оброки…

Моему предку

Зарубленный свистом сабель,

упал под копыта ветер.

Федерико Гарсиа Лорка

Всадники плавно плыли сквозь степь,

Вставши на след врага.

Над ними супилась неба крепь,

За ними рассвет шагал.

Предутренней мары сгинул обман.

Коней обрывая полет

И тыча рылом тупым в туман,

Резко квохтал пулемет.

Клинки свое дело знали на ять,

А пули плоть насквозь жгли.

Прощение тем, кто не смог устоять,

Вымаливали ковыли.

Гремя по рельсам, стальная тварь

Орудийным крыла огнем.

И ты в рассветную киноварь

Был унесен конем.

Обманщик-ветер твердил, скорбя,

Что ты не сносил головы,

Но мертвым никто не видел тебя,

И никто не видел живым…

Холод

В садах и душах застоялся холод,

А квелый день придушен коркой снега.

Пес тщетно рыщет в поисках ночлега.

В садах и душах застоялся холод.

Неутолим пустого неба голод,

И из зимы не совершить побега.

В садах и душах застоялся холод,

А квелый день придушен коркой снега…

Без вести пропавшие

На привале, скучно, без истерик,

Не слезлив, не зол и не жесток,

Я в один реестр свожу потери,

На колени положив листок.

Было мокро, холодно и гадко,

Ветер не промчался стороной,

Прохудилась старая палатка, –

Вот и нет попутчиков со мной.

Платою за каждое ненастье

Будет список медленно расти –

Счет друзей, не сожранных несчастьем,

Просто потерявшихся в пути.

Что ж, смогу забыть иных особ я,

Но опять в скупые времена

Памяти суровые надгробья

Новые украсят имена.

Время швырять камнями

Выдранному с корнями

Слышится песий вой…

Время швырять камнями

В каждого, кто не свой.

Время вцепляться в глотки,

Мять, и давить, и гнуть,

Падающего с высотки

Вежливо подтолкнуть,

Выцелить чью-то спину

И из засады бить,

И воздавать по чину,

Ужесточая прыть.

Только слепым солдатам

Не зацепить меня.

Истовые закаты

Душу мою хранят.

Сумерками заклятый,

Ветром строку пишу…

А уж свои стигматы

Как-нибудь доношу.

Пророк

Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной, чтобы видеть силу Твою и славу Твою, как я видел Тебя во святилище: ибо милость Твоя лучше, нежели жизнь

Псалом 62

1

Город – палом, вихрей оралом, гремучим шквалом

Поперек и вдоль.

Из провалов и из подвалов, из-под завалов

Сочится боль.

Смертные сети, солнечные плети, сгоревшие дети,

В корчах старик…

Нет двоих, а третий, смерть чужую встретив,

Распылился в крик…

Сгинувших истребуй сквозь морок и небыль

От земных низов! –

Горю на потребу к черному небу

Катится зов. –

От фальши обетов, от парши изветов

Души омой!

Полыньею света рокот ответа:

Вернитесь домой!

2

От звезд подчистую выметает небо

Метла дымов.

Летучие мыши отслужили требы

В скелетах домов.

В улицах мертвых вальс танцуют тени –

Черней сурьмы.

Чахлые паростки тощих растений –

Выродки тьмы.

Старые картины в золоченых рамах –

На мостовой.

Ангел унылый у брошенного храма,

Как постовой.

В черных ладонях красногубой Керы

Горьки дары.

Где я? Зачем я? Переулки серы,

Пусты дворы.

В глотке рассвета доля моя комом –

На росстанях.

От земли и неба шепот незнакомый:

Ищи Меня!

3

Господи, ночь каменеет

Там, где я жег мосты.

На высоте ли, на дне я, –

Руки мои пусты.

Время слежалось в комья –

Завтра, сегодня, вчера, –

Как укрывал песком я

Проблески серебра.

Пропил, что не зарыто,

Жал из мгновений сок.

Крал у свиней из корыта,

С голоду чах и сох.

Вера моя в прорехах.

Но пустоту кляня,

Крик прирастает эхом:

Не покидай меня!

4

Я тщетно и горько берег целость

Своего естества,

Но выйти мне судилось и пелось

Из страны и родства.

Ты повелел мне: Иди в пустыню –

На край зари!

Что жгло и пылало, пускай остынет,

Что тлело, – горит.

Над брошенным домом я памятью вился,

Стонала кровь.

Я о чужие пути разбился

И собран вновь.

Солнцем и ветром гоним и мучим, –

Шакалья сыть.

Рот мой изранен песком колючим,

Ноги босы.

А попятам и хохот, и топот –

За бесом бес.

Но следом кровавым ставлю стопы

На грань небес.

От моря вздымается вихрь черно-белый,

Полдень круша.

В болях мое истончилось тело,

Слабнет душа.

Господи, ласковый мой и строгий,

Землю храня,

Там, в невозможном Твоем чертоге,

Вспомни меня.

5

Холод в костях и холод в венах.

Мертвое спи!

Выбитые окна, трещины в стенах,

Щербатый кирпич.

Солнцу хочется с зенита скатиться

В сухую траву.

Я на развалинах голодной птицей

Хрипло зову.

Кличу бежавших, кличу павших –

И тлен, и плен.

Кличу забытых, кличу пропавших

Из всех колен.

Кличу пропащих, кличу падших,

Живых едва…

И благостыня цветов увядших

Вечно права.

Горе несущим на изломанных спинах

Не даю сомлеть.

Глохнет мой голос, гибнет в руинах,

Вязнет в земле.

Господи, мне бы толику силы,

Лучик любви…

Сердце запинается, слабеют жилы…

Я стужей обвит…

6

Дудочник лихо плясовую дудит.

Рыночная площадь стоусто галдит,

Рыночная площадь с собой говорит,

Рыночная площадь во мне гудит,

Рыночная площадь во мне горит.

Проданные души – у слов в лесу,

У снов в лесу…

Бескостно извивается канатный плясун,

Занятный плясун…

Свадьбою клубится стая собак.

Радостью кружки наполняет кабак.

В канаве горячечно хрипит слабак.

В плещущийся морок я руки тяну.

Может быть, хоть кто-то не пойдет ко дну.

А на дно на то мне бы камнем лечь,

Боль свою сменяв на чужую вину.

И сквозь гул и гам дребезжит моя речь,

Будто бы и я тону…

В крепких – сочувствия на пару жмень,

Но под ударами лицо – кремень.

Спину со свистом кровенит ремень.

Рук заскорузлых хватка груба.

– Эх, топором бы таких рубать!

– Белены объелся, скаженный – точь-в-точь!

Ты нам про выси не талдычь день и ночь.

Беды миновали. Их вновь не пророчь.

Надо бы в дурдом тебя отволочь.

Пошел прочь!

7

Тела, пинками лечёного,

Стати искомканы ломкие,

Кровь изо лба рассеченного –

Наземь капелью негромкою…

Встать… Распрямиться… Непрошенный

Отзвук движения слышится.

В арке, песком припорошенной,

Сгусток червонный колышется.

Корчится, вьется, корячится…

В складках текуче-бесформенных

Что-то прадавнее прячется,

Зыркает зло и некормленно.

Голос скрежещет сарказмами:

– Кто ж тут кровит на развалинах,

Стонет скукоженный спазмами?

В рвении где-то прогалина.

Не на песке ль твое здание –

Дело пустое, безвестное?

Люди – глухие создания.

Слухом цепляют лишь лестное.

Те, кто покрепче пророчеством,

Жгли их безжалостно пламенем.

Иль тебе жалости хочется?

Делаешь боль своим знаменем?

Плачься Ему, – Он послушает,

Даст тебе плеть Своей молнии,

Чтобы над жирными тушами,

Душами сонно-безмолвными

Встал ты карающей силою.

Иль, в своей дурости запертый,

С рожей смешной и унылою

Жмись себе молча на паперти…

– Дан мне огонь всесожжения.

Если сгорю в нем, то выстою,

Не уклонившись в блужение.

Прочь, порожденье нечистое!

Я не ослаблю служения,

Чтобы чужого не вымолвить,

Чтобы из прорвы стужения

Хрипом скрежещущим вымолить

Жребий пшеничного семени:

Горечью путь вымостив,

Ввериться смертному бремени.

Господи, дай уязвимости!

8

Сомнением оборваны дороги,

Минувший день забвением унижен.

И жду я на чужом-своем пороге

В столпотвореньи угловатых хижин.

Скрипит и стонет ветхая сторожка,

С ветрами обессиленно воюя,

Но люди пробираются сторожко

К словам, что каждый вечер раздаю я.

Теснее круг. Оттаивают лица,

Морщинкой каждой вмерзшие в заботы.

Готовы гости жизни дать пролиться

Сквозь грязь и камень – вины и скорботы,

На миг подмыв сердечные запруды.

Но утром беды снова лягут в груды,

И рот, уставший открываться снова,

Опять прожжет Им вверенное слово…

9

Стал за спиной палач.

Пляшет в зрачках ночь.

Город гнетет плач.

Души – в метель, прочь.

Господи, я – гол,

Черен, усох – в кость.

Крикну – и лбом в пол,

А из углов – злость.

Кляузы – круть-верть.

Гроб распахнут – ложись.

Господи, я – в смерть.

Господи, Ты – жизнь.

10

Блеклое время

Когтем ведет по стеклу.

Дряхлая темень

Пепел скормить и золу

Новому гостю

С щедрым радушьем спешит…

Полночи остье

Плоть проскребет до души…

Тел быстротечность

Последний сжигает свет.

Жизнь – это вечность,

А смерти попросту нет.