Баллада о любви. Стихи и переводы

Баллада о любви

Глава 1. БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

Баллада о любви

Давным-давно это было…

Чтоб людям жилось спокойно,

Любовь по земле бродила,

Предотвращая войны.

Босая в пыли ступала

Без денег и без обузы.

Влюбленных благословляла,

Поэтам служила Музой.

Но годы быстро бежали,

Злобен стал мир и тревожен.

Люди Любовь продали:

Кто – дешевя, кто – дороже.

Все из сердец и постелей

Гнали ее, как помеху,

А после Любовь раздели,

Подло распяв на потеху.

И у креста бесновались,

Скалились озверело,

Били, в лицо плевались.

Молча Любовь терпела...

Лишь ночью, когда стемнело,

Плача, какой-то убогий

Прокрался к кресту несмело

И целовал ей ноги…

Цугцванг

Последние искры любви догоревшей

Во взглядах друг друга мы видим так редко.

Пространство души, словно осиротевшей,

Расчерчено всё в черно-белую клетку.

И жизнь превратилась в игру незаметно,

В желанье победы любою ценою.

Ничья за ничьей, все усилия тщетны.

Ты партию вновь начинаешь со мною.

Теряет корону король деревянный,

И пешкой становится вдруг королева -

Играем мы оба по правилам странным.

Я – «белыми» злости, ты – «черными» гнева.

В цугцванге мы оба – давно это ясно:

Куда по доске ты не двигай фигуры,

Любые ходы к примиренью напрасны,

И наши клинками скрестились прищуры.

А время уже угрожает цейтнотом.

Да пусть бы оно уже вышло всё, что ли!

Играем мы партию, словно по нотам:

Ты – «белыми» силы, я – «черными» боли.

Спешим, совершаем ошибки всё те же.

Два раненых сердца, души две остылых.

Сраженья исход, как всегда, неизбежен:

Ничья. Вот опять. Слишком равные силы.

Не вырваться, видно, из этого круга.

И что нас в нем держит так крепко, не знаем.

Со странным упорством терзая друг друга,

Фигуры мы вновь на доске расставляем…

Любовники

Месяц в небе ночном наконец-то взошёл.

Трижды квакала жаба о том, что пора.

В то, что мы влюблены, в то, что нам хорошо,

Начиналась ненужная наша игра.

Мы одежду снимали с себя, как грехи.

Всё забыв, становились природой одной.

Чуя наши тела через травы и мхи,

Черви – дети земли – истекали слюной.

И союзницей став, свято тайну храня,

Тьмой нас ночь укрывала, как черным зонтом.

Про долги – те, что есть у тебя, у меня,

Мы забыли – оставили всё на потом.

И справляла взахлёб жадный праздник любовь

До тех пор, пока совы не стихли вдали.

А затем, избегая и взглядов, и слов,

Совершенно чужими мы встали с земли.

Плавал в луже рассвет– первый утра плевок

В наши серые лица, лишённые сна.

Каждый сам по себе, одинок и далёк.

И в глазах наших гасла, бледнея, луна.

На карте на твоей я – новый остров…

На карте на твоей я – новый остров,

Тобой открытый в океане флирта.

Меня исследуешь ты походя, так просто.

Не ведая, что для меня ты – целый мир. Та

Точка, от которой счет ведется

Всем параллелям и меридианам.

Прибой соленый моей страсти в венах бьется,

Сражаясь с разумом моим в корриде. А нам

Лишь ненадолго суждено быть рядом:

На юг твой компас смотрит синей стрелкой.

И в своей бухте с дивным водопадом

Корабль твой гордый удержать я не сумел. Кой

Черт меня вдруг дернул так влюбиться?

Мы, острова, ведем себя так странно.

И снова бриг твой, паруса поставив, мчится

К материкам чужим на поиск новых стран. На

Карте на твоей я – только остров.

Твоих страстей рожден на миг вулканом.

А завтра вновь на дно уйду – скалистый остов,

Опять затопленный жестоко океаном.

Баллада о споре красоты с любовью

Раз в горних высях был затеян разговор

Меж гордой Красотой и мудрою Любовью.

И постепенно перерос он в спор -

Хоть места нет на небе сквернословью.

Из любопытства чистого они

Или от скуки – счета нет их веку -

Решили наконец-то уточнить:

Из них двоих важней кто человеку.

И женщину из смертных пред собой

Поставили арбитром – пусть рассудит.

Что выберет: Красу или Любовь?

Пусть человек решит – честней так будет.

Краса накидку пышную свою

Поправила и царственным движеньем

Смущенную, невзрачную судью

Толкнула к зеркалу: «Взгляни на отраженье!»

Та громко ахнула: себя не узнаёт.

Стал тонким стан, грудь поднялась, белеет кожа.

Сияют очи, вьются косы, рдеет рот.

«Да это чары! На себя я не похожа!»

«Ну как, понравилось? Ведь хочешь быть такой?

Так выбери меня – вот всё, что надо.

И преклонится целый мир перед тобой,

Лаская лик твой восхищенным взглядом».

И ждет Краса ответ, нахмурив бровь,

Красиво подведенную сурьмою.

Но тут вмешалась в разговор Любовь:

«Ты лучше выбери, чтоб я была с тобою.

К чему весь мир? Капризен его вкус.

Чтоб принимали нынче, завтра – гнали?

Не поддавайся, пусть силен искус:

Миг – и кумир другой на пьедестале.

Мне не дано сменить твой вид простой.

Но твой Единственный тебя однажды встретит,

И в любящих глазах ты станешь той,

Кто женщин распрекрасней всех на свете».

Монистами из золота звенит

Краса и начинает тихо злиться:

«Ты разве лучше? На себя взгляни,

Любовь, да разве кто тобой прельстится?

Ты без прикрас. Такая ты, как есть.

Не пудришь ты себя и не румянишь.

Не любишь ты ни похвальбу, ни лесть.

Такой, как я, ты никогда не станешь!»

Краса раздражена, почти кричит,

Кривится рот под яркою помадой.

Любовь в ответ спокойно говорит:

"Мне украшать себя, поверь, не надо.

Ведь я – внутри, в душе, не на лице.

Нет мне нужды расхаживать в нарядах.

Я в поцелуях, в крепком рук кольце,

В заботливых словах и нежных взглядах.

И времени я бега не боюсь:

Ведь ты уходишь поздно или рано.

Уходишь в никуда. Я ж остаюсь,

Цвету. С годами я лишь лучше стану».

И замерли соперницы, и ждут

Решенья той, кого призвали сами.

Она колеблется. Не каждый день берут

Судью из смертных в спор меж небесами.

Вновь в зеркало украдкой посмотрев -

Ах, как же отражение прекрасно! -

Сказала женщина, немного осмелев:

«Я подведу итоги вашей распри».

Красе кивнула: «Ты – услада глаз.

И в жизни нашей значишь ты немало».

К Любви шагнула: «Ты же – всё для нас».

И, руку взяв ее, к груди своей прижала.

***

Так был тот спор иль это сон-дурман?

Но только вспомни ты, прошу, легенду ту,

Когда задумаешься все-таки сама,

На что поставить: на Любовь иль Красоту.

У Арлекина умерла жена…

Зал хохотал до слез… Его игра

Была так уморительно смешна!..

Лишь друг, Пьеро игравший, знал:

Вчера

У Арлекина умерла жена…

Но быть артистом – это тяжкий долг.

Билеты проданы, а значит, шоу быть.

От плачущего мима что за толк!

И стиснув зубы, он пошел смешить.

Колпак шута прикроет седину.

И пусть хохочет громко зал над ним.

Он будет представлять ее одну.

В первом ряду.

А слезы спрячет грим…

Осенняя элегия

Дождем размыт осенний горизонт.

За капель пеленой всё видится нечетко.

По лужам ты спешишь летящею походкой,

Держа небрежно над собою зонт.

Тебя мой грустный провожает взгляд,

А ты об этом даже и не знаешь.

Не знаешь и о том, что мне напоминаешь

Ту, что я бросил много лет назад.

И вновь передо мной ее глаза:

Зрачки, расширенные, словно от удушья,

В тот миг, когда я мимоходом, равнодушно

Свои слова жестокие сказал.

И сжалась она резко, как зверек,

Потом застыла, верить не желая

И словно до конца не понимая,

Что я любви своей не уберег.

И помню я, что плечи ее сжал,

Встряхнул и крикнул: «Я тебя бросаю!»

Она ж смотрела кротко, как святая,

Лишь побледнел совсем лица овал.

Я повернулся резко к ней спиной

И прочь пошел… Что стало с ней? Кто знает…

Как нынче всё тот день напоминает!

Тогда ведь тоже дождь стоял стеной…

Ну почему вернулось вдруг вчера?

Со мной все чаще это происходит:

Всё, что забылось, прочно стерлось вроде,

Вновь вспыхивает углем от костра.

И понял вдруг я: как же я устал,

Как много б изменил, коль было б можно!..

И, словно утешая осторожно,

Мне желтый лист на волосы упал.

Шотландская баллада

Там, где могучий дуб шумит,

И где река с названьем Твид

Проносит воды мимо,

Тому назад уж много зим

Встречалась с Вилли я моим,

Гуляла я с любимым.

И он средь солнечного дня

Так жарко обнимал меня -

Мой милый, добрый Вилли!

Не знала я, что видят нас.

Глаза чужие каждый раз

Из-за кустов следили.

Однажды милый мой спешит

На встречу нашу к речке Твид

И говорит мне Вилли:

«Идет война. Король Макбет

Войска сбирает вновь себе -

Ведь прежние разбили*.

И лэрд наш в рекруты меня

Отправит через два-три дня.

Скажи мне откровенно:

Женой моей ты хочешь стать?

Пообещай, что будешь ждать.

Вернусь я непременно».

Кивнув стыдливо: «Да, мой друг»,

В объятья его сильных рук

Склонилась я, не зная:

Вновь не одни мы в этот час -

За нами пара чьих-то глаз

Ревниво наблюдает.

На сердце было тяжело:

Нас расставание ждало.

Расплакалась я горько.

Меня мой Вилли утешал,

И о любви своей шептал

Он мне до самой зорьки.

Когда прощанья час настал,

Мой Вилли ласково сказал:

«Джен, уходя в солдаты,

Тебе речных жемчужин нить

Хочу сегодня подарить.

Не забывай меня ты.

Я сам собрал те жемчуга

На Твида милых берегах**.

Носи их, не снимая.

И шейку нежную твою,

Пока я буду там, в бою,

Они пусть обнимают».

Я вереск белый сорвала

И Вилли ветку подала:

«Предвестник он удачи***.

На шапке ты его носи.

Он защитит и даст он сил -

Вот что подарок значит».

Ушел мой Вилли воевать.

Пришлось его мне долго ждать.

Промчалось быстро лето.

Сменилась осень уж зимой,

Но милый не спешит домой.

Пропал мой Вилли где-то.

И вот под вечер в декабре

Вдруг конский топот во дворе.

К двери бегу встречать я.

Неужто друг с войны пришел?

Но это лэрд наш, Кайл Мак-Кол

В богатом входит платье.

«К тебе я, Джен, со сватовством.

Хочу ввести тебя в свой дом.

Скажи лишь «да», красотка!» -

«Благодарю я вас за честь,

Но у меня жених уж есть»,-

Ответила я кротко.

«Кто он?» – «То Вилли, конюх ваш.

Его люблю». – «Всё это блажь!

Убит он в Абердине.

Макбет ту битву проиграл.

Гонец об этом рассказал.

Свободна ты отныне!»

И сердце боль пронзила вдруг.

Так он погиб, мой милый друг!

Не ждать его мне боле!

Его мой вереск не сберег,

И храбро воин мой полег,

Сраженный в чистом поле.

А Кайл Мак-Кол всё ближе льнет:

«Жених твой уж в земле гниет.

Нет твоего солдата!

Давно тебя я полюбил

И даже за тобой следил

У речки Твид когда-то.

Про Вилли знал уже тогда.

Его, чтоб сгинул без следа,

Отправил воевать я.

Забудь его ты, стань моей».

И, распаляясь все сильней,

Схватил меня за платье.

Прижал меня к своей груди.

Но я сказала: «Уходи!

Дай мне оплакать горе».

И лэрд ответил: «Хорошо».

Но, перед тем, как он ушел,

Сказал: «Вернусь я вскоре».

Рыдала я немало дней,

Но сердцу было лишь больней.

Стал белый свет немилым.

А Кайл Мак-Кол не отступал:

Всё под венец меня он звал,

И сдаться я решила.

Рубины лэрд мне подарил.

Одеть он мне их предложил

Со свадебным нарядом.

Я отказалась – ведь со мной

Мой жемчуг простенький речной

Всегда у сердца рядом.

Я не снимала эту нить,

Чтоб друга Вилли не забыть.

Он дорог мне, как прежде,

Погиб он, но жива любовь.

И лишь увидеть его вновь

Все ж умерла надежда.

Еще полгода пронеслось,

И свидеться нам с ним пришлось

В канун Святого Джона****.

В ту ночь, что дУхам так мила,

Я засиделась у стола

Со свечкою зажженной.

Ярилась за окном гроза,

И вспышки молний небеса

Зигзагами крестили.

Но задрожали стены вдруг,

И на порог шагнул мой друг –

Мой нареченный Вилли!

В истлевший он мундир одет,

Одной ноги и вовсе нет,

И глаза нет у Вилли.

Лишь в двери милый мой ступил,

Тотчас по горнице поплыл

Тяжелый запах гнили.

И разглядеть мне удалось:

Он опирался не на трость –

На собственную ногу.

А глаз его, что уцелел,

В лицо мне пристально смотрел.

И молвил Вилли строго:

«Да, я убит – лэрд не соврал.

Но коль тебе пообещал,

Вернулся за тобою.

Над речкой Твид на склоне дня

Клялась дождаться ты меня

И стать моей женою.

Я к милой Джен своей пришел,

Но леди я нашел Мак-Кол.

Женой чужого стала,

Меня назад не дождалась

Та, что в любви своей клялась

И крепко обнимала».

Тут муж мой в горницу вбежал.

Лишь глянул Вилли – лэрд упал.

Я в страхе закричала.

И слышу Вилли я слова:

«Что ж, Джен, отныне ты вдова.

Давай начнем сначала?

Я умер, но жива любовь,

И ниткой этой жемчугов

Я обручен с тобою.

Вернусь в могилу поутру -

Тебя с собою заберу.

Мы связаны судьбою».

Он руки потянул ко мне.

Прижалась в страхе я к стене

И крикнула, рыдая:

«Тебя лишь суждено любить,

Да только вместе нам не быть -

Помолвку разрываю!»

Дрожа, я руку подняла,

И жемчуг с шеи сорвала,

И бросила я в гостя.

Он страшным голосом вскричал

И на пол в тот же миг упал,

Рассыпавшись на кости.

И вдруг исчез – как не бывал.

И жемчуг тоже с ним пропал.

И буря присмирела.

Мой мертвый муж лежал в углу,

А рядом – ветка на полу,

Тот самый вереск белый.

С той ночи мрачной, роковой

Живу бездетною вдовой.

Года летят, как птицы,

И спину гнут, и студят кровь.

Но к Вилли до сих пор любовь

Не может позабыться.

Приходит часто он во сне

И говорит мой Вилли мне:

«Меня не жди ты боле.

Пока не прекратишь грустить,

Покоя мне не обрести

В могиле в чистом поле»*****.

Но вновь и вновь иду туда,

Где речки Твид шумит вода,

И дуб стоит зеленый,

Что помнит молодой меня

В канун Святого Джона дня

И клятвы двух влюбленных.

*В 1054 году войска Сиварда вторглись в Южную Шотландию и разбили короля Шотландии Макбета. Три года спустя Макбет был убит Малкольмом в битве при Лумфанане в Абердине.

**В реках Шотландии издавна добывался жемчуг, но попадался он в незначительном количестве и не всегда хорошего качества. Иногда целый день терпеливые люди проводили у берега в воде и добывали не больше трех-четырех горошин.

***Белый вереск в Шотландии считается предвестником удачи..

****В Шотландии в эту ночь возлюбленные давали друг другу клятву верности, нарушение которой считалось преступлением. По кельтским представлениям, эта ночь была второй по значению из трех годовых «ночей духов», когда большую власть приобретали разные сверхъестественные существа.

*****Согласно шотландским суевериям, чрезмерная скорбь живых мешает мертвым обрести покой в загробном мире.

Мой мир вдруг разбился, как глобус, на части…

Мой мир вдруг разбился, как глобус, на части:

Австралия ревности, Африка страсти,

В мозгу полушария – как две Америки

Спорят друг с другом на грани истерики.

Одно мне твердит «Не прощают такое».

«Как жить без нее?» – возражает другое.

Размером с Евразию боль и обида.

Льдом сердце сковала тоски Антрактида.

Мой мир вдруг разбился, как глобус, на части,

И снова собрать его – лишь в твоей власти…

Персидская песня

Наш дом чадрой накрыла Ночь-ханум,

В ладонях её месяц вызревает.

Сижу у очага я, полон дум.

Ты вышиваешь, тихо напевая.

Из шелка вязь струится на ковер,

По полотну стежки летят, как птицы,

А голосом сплетаешь ты узор

Тот, что на сердце вышивкой ложится.

Щемит тоскою песня душу мне,

В ней каждое знакомо с детства слово.

Твой профиль тонкий тенью на стене

Рисует отблеск очага родного.

Из-под иглы выходит красота,

Готов ковер богатый будет скоро.

Но музыка, что пляшет на устах,

Прекрасней рукотворного узора.

Пой, Лейла, пой! Слезу смахнув рукой,

Возьму дутар, негромко подыграю.

Его изгиб изысканно-крутой,

Как твои бедра, нежно обнимаю.

Шелк струн его, как шелк твоих волос,

Я глажу пальцами, рождая робко звуки.

И сердце вдруг от чувств к тебе зашлось,

И по тебе затосковали руки.

Я песне твоей грустной подпою -

Легенде старой о любви несчастной,

О воине, что храбро пал в бою,

И девушке, что ждет его напрасно.

Мелодия взлетает ввысь, звеня,

Пронзая сердце, как клинок дамасский.

Любимая! Ты – солнце для меня,

А музыка – как воздух. Жить без вас как?

Две спутницы. Две страсти. Две любви.

Как две лозы, в душе сплелись навечно.

То, что всегда согреет, вдохновит,

Утешит в нашей жизни скоротечной.

Как выбрать лишь одну? Кто вас сравнит?

Кто мне дороже, я и сам не знаю.

И в сердце моем музыка звучит,

Когда тебя, любимая, ласкаю.

Дорожным ангелам

Вязкая тишина.

Черный квадрат окна.

Там, за окном, стена пустоты.

Слепо гляжу я в ночь

И отгоняю прочь

Мысли о том, вернешься ли ты.

Ты снова где-то там,

За пеленой дождя.

Как еще долог и труден твой путь!

Ты не со мной опять –

Замер мир без тебя.

Всё потеряло смысл и суть.

Просит душа моя встревожено

Лишь одного:

«Ангелы дорожные,

Храните его!»

Серая лента шоссе

Бесконечным клубком

Стелется под колеса, шурша.

Свет твоих фар дрожит

Крошечным островком,

И на него летит моя душа.

Трасса «Москва– Ростов».

Резкий скрип тормозов.

Сильный удар.

В страдании мир затих.

Сердце оборвалось:

Чувствую: что-то стряслось,

Но веры моей хватит на нас двоих.

К черту свое достоинство,

Вопль летит к небесам:

«Вышлите светлое воинство

Его спасать!»

Чувствую успокоенно:

Мимо прошла беда.

Ангелы дальнобойные,

Рядом будьте всегда!

Баллада о мести и любви

С тобой я встречалась весенней порой.

Ты с нежностью губы мои целовал,

Кольцо подарил и своею назвал,

И свадьбу сулил, наречённый мой Рой.

Но быстро весна пролетела – и вот

Ко мне охладел ты, забыл словно сон,

Приданым богатым почти ослеплён,

С другой к алтарю мой любимый идет.

С ним леди Макларен – дурна и горда,

Но ей улыбается ласково он.

Вот так же в те дни, что в меня был влюблен,

Смотрел на меня милый Рой мой всегда.

В отчаянье в церкви шагнула к тебе,

Кольцо протянула: «Одумайся, Рой!»

В ответ: «Отойди!» – голос злой и чужой -

И крест на моей он поставил судьбе.

К чему теперь жизнь? Мне она не мила.

Дождусь полнолуния, выйду в ночи

На капище, филин где мрачно кричит,

Где камни седые окутала мгла.

Возлягу в слезах я на древний алтарь,

Кольцо – твой подарок – в руке я сожму.

«О, высшие силы! – воскликну во тьму, -

Зловещую жертву примите, как встарь!»

На кружево рун брызнет алая кровь.

Взамен можно гибели Роя просить.

А может, молить мне его возвратить?

Что выбрать? Отмщение или любовь?

Но сердце пронзенное бьется едва,

А выбор так сложен... Немеет рука.

И воздуха сделав еще два глотка,

Я хладно застыну: жива ли, мертва?

Еще до того, как наступит заря,

Глаза я открою, «Жива!» – прошепчу,

И вороном черным я в небо взлечу

С залитого кровью моей алтаря.

И стану одной я из бааван ши* -

Тех злобных созданий, что гибель сулят.

Не будет отныне пути мне назад:

Любви я лишилась – лишусь и души.

И буду ночами бродить вдоль дорог,

Гонимая жаждою крови твоей,

Тебя карауля, таясь средь ветвей.

Ведь месть ждать умеет любой долгий срок.

И ты, в час глухой погоняя коня,

К жене поспешая и детям двоим,

Глазам не поверишь внезапно своим,

Поводья натянешь, увидев меня.

Руками я шею твою обовью,

Шепну: «Неужель я тебе не мила?

Я кровь всю, что в жилах текла, отдала

За то, мой любимый, чтоб выпить твою…»

Лишь конь твой под утро вернется домой.

Твой череп и кости найдут по весне.

А леди Макларен явлюсь я во сне,

Скажу: «Позабудь его. Он теперь мой».

Оплачет вдова тебя, горько вздохнет,

Потом похоронит тебя под горой,

Решит, что навек упокоился Рой...

Но воронов пара с могилы вспорхнет.

*Бааван ши – согласно поверьям Шотландского Нагорья, это особенно злые и опасные женщины-вампиры, которые охотятся на неосторожных путешественников по ночам, могут также превращаться в ворону или ворона.

Так будет

Знаю точно,

Настанет момент:

Мое ровно стучащее сердце

Треснет вдоль от любви,

Как под острым ножом переспелый арбуз.

Зазвучит она хором звеняще-воздушных октав или терций

В миг, когда на тебя я в толпе зачарованно вдруг оглянусь.

Ты в ответ вскинешь брови забавно,

Всплеснёшь удивленно руками

И воскликнешь:

«Привет! Это ты?

Как же долго тебя я ждала!»

Мы замрем ошарашенно,

Сразу забыв, куда шли, что искали,

И обнимемся,

Глядя друг другу в глаза жадно, как в зеркала.

Время быстро летит.

Как-то утром наступит еще одно завтра -

То, которое всё же приходит счастливые дни завершить.

Будет всё, как всегда.

Но, встряхнув волосами, ты скажешь внезапно:

«Ну пока. Я пошла.

Больше мне не звони и, прошу, не пиши».

Ты посмотришь с тоскою в окно,

Обнимая свои зябко плечи,

Скажешь:

«Нам же не больно, ведь правда?

Ты тоже меня не любил».

Я, пытаясь запомнить тебя навсегда,

Еле слышно отвечу:

«Слишком поздно. Прости.

Я в обратном случайно себя убедил».

А потом…

А что будет потом, я пока, если честно, не знаю.

Я еще не решался заглядывать в тот черный день далеко.

Может, там оборвется неловко моей странной жизни кривая?

Или вновь позмеится вперед

Равнодушно и даже легко?

А сейчас я беру карандаш и листок,

Торопливо рисую -

Проступает набросок дорожками тонкими линий скупых.

Я твой образ спешу ухватить,

Пока помню тебя,

Вот такую,

Чтобы после,

Когда час придет,

Распознать среди шумной толпы.

Разговор

Жизни твердой рукой

Между нами пространства бескрайние брошены,

Ад тайги ледяной

И пурги завывающей буйное крошево.

И в виске всё быстрей

Жизнь годам счет ведет свой толчками-секундами.

Снятся в хмари ночей

Твои синие очи, сияя корундами.

Я не скоро вернусь –

Впереди экспедиции долгие месяцы.

Не впервой мне. И пусть

Над палаткой все вьюги таежные бесятся,

Не дает мне пропасть

Отраженный от спутника голос далекий твой,

И любви нашей власть

Побеждает пространство и демонов снежных вой.

Там, во тьме, плачет волк

И гуляет в еловых ветвях одинокого ветра смех.

Но весь мир словно смолк,

Когда слово «Люблю» прорвалось через гул помех.

И я вздрогнул в тоске,

Сразу вспомнив, как это мне в губы шептала ты.

И как будто в руке

В этот миг твои пальцы я сжал вместо пустоты.

И волос твоих шелк

Будто снова лицо мне душистой накрыл волной.

И я плачу, как волк,

И смеюсь, словно ветер, под ласковый голос твой.

Слышат нас только звезды,

Деля с нами неба бездонный ночной эфир.

Ненадолго, но создан

Из мира тревог моего мост в твой светлый мир.

И летит над застылой,

Чужой, величаво молчащей седой тайгой:

«Я люблю тебя, милый». -

«И я тебя тоже». – «До встречи, мой дорогой».

Двенадцать

Я знаю, что пробьет двенадцать раз – И ты появишься. Зажгутся свечи. Твой пестрый зонт, водой дождя слезясь, Подсохнет, грустно сморщившись у печи.

Твой плащ, попав впервые в этот дом, Давно пропахший холостяцким бытом, Брезгливо передернет рукавом И провисит всю ночь тут, позабытый.

А по утру исчезнут зонт и плащ, И свечи воском вслед им прослезятся. Останусь, одинок, пьян и пропащ, Ждать, когда вновь часы пробьют двенадцать.

До края и за край

Стон удовольствия и наслаждения тихий вздох.

Черт это выдумал для искушения или Бог?

Мы на стене фантастической тенью слились вдвоём.

Граней стиранье, понятий смешенье: «твоё-моё».

Грудью к груди: словно сердце у нас одно гонит кровь.

Как называется это – нам всё равно. Пусть любовь.

Пробую жадно на вкус твои соки, ищу ключи.

И исступление нотой высокой звенит в ночи.

В жарких объятьях сплетаемся снова мы, как в борьбе.

Все поцелуи мои нарисованы на тебе.

Вместе к вершине взбираемся страсти, и рвется вскрик.

Вдруг разлетаемся вместе на части на долгий миг.

Мы теперь знаем, всего себя просто ли отдавать.

Падаем снова на мятые простыни на кровать.

И на телах наших каплями пот, как в траве роса.

Знать бы: грешим или, наоборот, рвемся в небеса?

После за это куда, и не знаю мне: в ад ли, в рай?

Лишь бы с тобой, лишь бы вместе до края, потом за край.

Сонет

Закат подкрался, затихает сад,

Вновь по листве стекает тень ночная.

От губ твоих не отвожу я взгляд

И замерев словам твоим внимаю.

А воздух – словно негой напоен,

И та же нега в томной твоей позе.

Мне кажется – я сплю и вижу сон,

Глаз не свожу с тебя я, как в гипнозе.

Нет никого здесь, кроме нас двоих.

Вот вдруг ты что-то грустное запела,

И на уста я нежные твои

По-прежнему гляжу оцепенело.

Пой, говори, но не молчи, прошу я -

Не то не удержусь от поцелуя.

Любовь уходит

Любовь уходит на излете лета.

И точный день не назовешь, когда

Вдруг прервалась, как песня средь куплета,

И утекла сквозь пальцы, как вода.

И остается только сожаленье,

Что чувствами я обманулся вновь.

С досадой вспоминаются мгновенья,

Когда от взглядов закипала кровь.

Любовь уходит – я не жду возврата.

К чему? Страницу я перевернул.

Не пьян я больше страсти ароматом,

Я трезво наконец на всё взглянул.

Любовь уходит. Буднично, неспешно.

И гаснет искрою в душе, на дне…

…Да, будут встречи новые, конечно,

Но вот вернется ли любовь ко мне?

Ангел и демон

Я – падший ангел.

Ты – восставший демон.

Меня отверг Эдем.

Ты рвался в высоту.

На миг сошлись лишь

На одной черте мы,

Наивно раем посчитав эту черту.

А через миг –

Так был он или не был?

Всё та же сила,

Что столкнула нас,

Тебя уже влекла всё дальше в небо,

А моё тело опускала в грязь.

Серебряная свадьба

Четверть века – немало,

Но не ощущаются бременем.

Настоящее чувство – не мода:

Оно не подвержено времени!

И за руку твою не устанет

С любовью держаться рука моя.

Губы шепчут: «Родной». И в ответ:

«Дорогая! Прекрасная самая!»

Взгляды тонут друг в друге,

Сердца бьются в такт,

Мысли часто так сходятся.

Жизнь щедра не всегда,

И порой нам за счастье

Бороться приходится.

Но встречаем невзгоды мы вместе,

Что б ни было послано нам судьбой.

Губы шепчут: «Родная, держись!».

И в ответ: «Не сдавайся, ведь я с тобой!»

Четверть века – лишь дата,

Лишь столб верстовой на большом пути.

И пусть знать не дано нам,

Как долго еще предстоит по нему идти,

Мы обнимемся крепче

С надеждой во взглядах и смерти назло самой.

Ты прошепчешь: «С тобой навсегда».

Я отвечу: «Навечно, любимый мой!»

Баллада о менестреле

Море ладонями пенными гладит

Берег Шотландии милой, лаская.

Люди, впустите меня Христа ради!

Я вам за это спою и сыграю.

Многие годы брожу по дорогам -

Гонят тоска и нужда менестреля.

Вам благодарен я был бы премного,

Коль накормили б меня и согрели.

Старость теперь моей спутницей стала.

Тронула плечи – спина искривилась.

Походя волосы мне приласкала -

И седина на висках появилась.

Здесь уж бывал я когда-то: мир тесен!

Нынче к вам скуку явился нарушить.

Знаю я много преданий и песен -

Их к очагу собирайтесь послушать.

Арфы коснусь я рукою неспешно,

И отзовутся покорные струны,

Сопровождая мелодией нежной

Повесть мою о красавице юной…

***

В этих краях подрастала девица

В домике скромном, в семье небогатой.

К ней иль посвататься, иль подивиться

Многие горцы съезжались когда-то.

Цвета фиалки глаза, косы вьются,

Стан ее жадно мужской взгляд ласкает,

Алы уста. Но кому достаются?

Кто с них украдкой лобзанья срывает?

Ради кого отвергает Давина

Всех женихов – холодна, непреклонна?

В сердце ее лишь один есть мужчина –

Это отцовский батрак Нил Макдоннан.

Но, видно, мужем ей стать он не сможет:

Жадный отец на мольбу не сдается -

Дочь свою хочет продать подороже,

Раз уж вокруг богачей столько вьется.

Жалкий поденщик? Еще не хватало!

Коль небогат, к чему с нищим родниться?

Гнать его в шею! «Проваливай, малый!

Сватает дочку купец из столицы!»

Только батрак не бросает затею.

Смотрит орлом, держит прямо он спину:

«Коли возьму я и разбогатею,

То за меня ты отдашь ли Давину?»

Тут только хитрость, наверно, поможет.

«Да, обещаю, коль ты раздобудешь

Тыщу дукатов. Тогда уж, ну что же,

Свадьбу сыграем, и зятем мне будешь».

Эдакий куш бедняку и не снился.

Так-то! Исчез из селенья Нил вскоре.

Кто говорил: с горя он утопился,

Кто говорил, что уплыл он за море…

Год пролетел…

Гордо споря с волною,

Мчался корабль, паруса надувая,

В тучах играл ветер в прятки с луною,

Что-то негромко в снастях напевая.

Тихо на палубе. Лишь у фальшборта*,

Облокотясь о планширь*, Нил Макдоннан

Замер в раздумьях в кольчуге потертой,

Глядя в лицо морской глуби бездонной,

Время от времени взор устремляя

Вдаль, где видны уж знакомые скалы…

Близко Шотландия, сердцу родная!

Горцу для счастья ведь нужно так мало:

Сила, свобода, меч верный и ветер,

Вереска запах несущий и хлеба,

Преданный конь, самый быстрый на свете,

Звуки волынки да родины небо.

Только вот мрачная тайна хранилась

В стылой душе и в устах крепко сжатых -

Память о том, когда року на милость

Сдался Макдоннан, продавшись в солдаты.

В битвах чужих и с чужими врагами

Кровь проливал за неправое дело,

И покрывались жестоко рубцами

Верное сердце да сильное тело.

Щедро злодейство оплачено златом,

Продана совесть не раз подороже.

И не одну – десять тысяч дукатов

Нил за Давину отдать теперь может.

Нынче богат он и шхуной владеет.

В трюме добра, что добыл он, – без счета.

Но почему сердце так холодеет,

Тяжким предчувствием гложет забота?

Дом уже близко, и счастье уж рядом…

Чу! Показалось? Его окликают?

Смотрит за борт удивленным он взглядом

И цепенеет. Нет. Так не бывает.

В волнах морская наяда в привете

Вскинула руки: «Приди, Нил, ко мне ты!»

И чешуя на хвосте в лунном свете

Переливается, словно монеты.

О наважденье! Лицо той русалки

Странно знакомо чертами родными.

Эти глаза цвета дикой фиалки

Не перепутать ни с чьими другими.

«Боже! Давина! Не лгут ли мне очи?» -

«Нет, мой любимый, не морок, не тень я». -

«Может, уснул я среди темной ночи,

Грежу тобою?» – Нил молвит в смятенье.

«Нет, я не сон. Вот такой теперь стала

После того, как в разлуке с тобою

С кручи обрыва упала на скалы

В волнах ревущего громко прибоя.

Замуж отец против воли сосватал.

Ты – далеко. Не придешь, не поможешь.

Застит отцу очи выкуп богатый…

Но не взошла я на брачное ложе.

Свадебный пир был в разгаре бурливом,

Я же, скользнув меж гостями хмельными,

Тихо прокралась на берег залива

И утопилась, шепча твое имя».

Нил застонал и упал на колени,

В муке смертельной за грудь ухватился:

«Ждал я отцовских зачем дозволений?

Выкрасть тебя почему не решился?

Ты убежать мне тогда предлагала

И обещала моей стать невестой.

Ты говорила, нам нужно так мало,

Счастливы будем и в хижине тесной.

Я же мечтал тебя видеть в муарах,

Шею твою украшало чтоб злато.

Втайне боялся: вдруг скажешь, не пара

Первой красавице смерд небогатый.

Как я был слеп! Думал, деньги всесильны -

Купят и руку твою мне, и душу.

Отнял тебя мрак холодный могильный.

Нынче имущ я, но мир мой разрушен».

«Нет, не потеряно счастье, мой милый!

Помнишь, клялись мы друг другу до гроба

Верными быть? Сможем и за могилой

Быть неразлучными вечно мы оба.

Сделай лишь шаг через борт ты без страха!

В жарком объятье сольемся мы снова. -

Вскинулись руки из вод легким взмахом. –

Стать навсегда я твоею готова».

Нил потянулся навстречу, но замер

В мрачную бездну взглянув: там свинцовый

Волн хоровод пляшет перед глазами.

Пена – как саван, пловцу уж готовый.

Тянутся нежные руки Давины,

Глаз свет фиалковый воли лишает.

Только под зыбью холодной пучины

Хвост в чешуе то и дело мелькает.

«Нет! Не моя ты Давина уж боле!

Кто б ни была ты, сгинь, темная сила!

Милой оплачу я смерть в чистом поле,

Раз у нее даже нету могилы.

Ветру и небу поверю я горе,

Грудь раздеру, на луну я завою.

Но не зови в неприютное море!

Нет, я не прыгну туда за тобою!»

Гнев исказил лик прекрасный наяды.

«Нашу любовь не сумела предать я.

Только тебе той любви и не надо –

Так получай же русалки проклятье!

Коль на меня и смотреть ты не хочешь,

Коль позабыл, как ласкал до рассвета,

Пусть на других никогда твои очи

Больше не взглянут. Да сбудется это!»

В злобе ударив хвостом, вглубь нырнула,

След за собою оставив лишь пенный.

Молния в небе тотчас же блеснула,

Шторм разыгрался необыкновенный.

Море безжалостно шхуну швыряло,

Словно играясь, кренило, крутило,

В щепки корабль разбило о скалы,

Вместе с нажитым добром проглотило,

После, внезапно свой пыл поубавив,

Вынесло Нила на берег песчаный,

Только одно лишь богатство оставив –

Жизнь, остальное забрав ураганом.

Еле дыша, Нил глаза открывает,

Но темноту слепо зрит пред собою

И о проклятии вдруг вспоминает,

В гневе наложенном девой морскою…

Больше с того дня не видел он света.

К делу негож, слишком юн для могилы.

Участь одна – менестреля-поэта -

Лишь и осталась, покуда есть силы.

Нынче всё бродит от дома он к дому,

Жив кое-как на подачки людские.

Только ночами всё снятся слепому

Цвета фиалки глаза колдовские.

***

Стих перебор сладкогласый струн жильных,

Бард поклонился: допето сказанье.

Но пошатнулся внезапно бессильно,

Вырвалось глухо, из сердца, рыданье.

Слепо повел вкруг он взглядом незрячим,

Несколько слез затерялось в морщинах,

И раздалось то ли стоном, то ль плачем:

«Сможешь простить ты меня, о Давина?»

*Фальшборт – ограждение по краям наружной палубы корабля представляющее собой сплошную стенку без вырезов или со специальными вырезами для стока воды.

*Планширь – деревянные перила поверх фальшборта.

Удержи меня, прошу, у края

Времена себе не выбираем -

Небо это делает за нас.

И живем мы все, и умираем

Без второй попытки – только раз.

Я не знаю, сколько мне осталось

Зрить, как зло глумится над добром.

Копится свинцовая усталость

Между пятым и шестым ребром.

И всё чаще тянет выйти в поле

И от безысходности завыть.

Если нет душе свободы воли,

Для чего тогда на свете жить?

Но одно лишь ниточкой незримой

Держит на краю, давая сил -

Мне, как воздух, ты необходима,

Чтоб я был любимым и любил.

Удержи меня, прошу, у края

Среди этих мрачных, тесных стен.

Я из несвобод всех выбираю

Лишь одну – твоих объятий плен.

Мы дождемся вместе час урочный.

Пусть нас ждет еще немало бед,

Верю я: за долгой, темной ночью

Торжествующий придет рассвет.

Два ангела

Глава 2. ОСКОЛКИ МОЕГО МИРА

Два ангела

Едва лишь в плоть душа моя втолкнулась

И в родах принята была врачом,

Два ангела навстречу улыбнулись,

Ко мне шагнули, встали за плечом.

И с той поры, что б ни стряслось со мною,

Они, блюдя какой-то свой обет,

Всегда стояли рядом, за спиною,

И закрывали крыльями от бед.

Жизнь по живому резала и била,

Мне за добро платили щедро злом.

И ангелам моим непросто было:

Перо летело с крыльев за пером.

На каждое врагов моих усилье

Защита поднималась впереди.

И в клочья зло терзало эти крылья,

Стремясь добраться до моей груди.

Но сердце, что мятежно так стучало,

Рвалось на волю, как щегол из рук,

Однажды в ребра биться перестало,

Издав свое последнее «тук-тук».

Лишь длинной вереницей многоточий

Осталось ненаписанное мной...

У ангелов усталых кровоточат

Обрубки белых крыльев за спиной.

Мегаполис

Мегаполис любой – словно котлета,

Слепленная из человечьего фарша.

Ест, размножается масса эта

И копошится кучей опарышей.

Город в жадной бьется агонии,

От неба до недр выжирая природу.

От труб металлических склепы бетонные

Рождают новых таких же уродов.

Бесперебойно кровью отравленной

По сетке асфальтовых вен машины

Бегут потоком целенаправленным,

И пробки – как бляшки холестерина.

Монстру гигантскому люди – ничто.

Мы – клетки отмершие его кожи.

Он равнодушно, с усмешкой пустой

Когда-то убьет и меня тоже.

Небытия проскользнув пустоту,

Вернусь в этот мир, круг пройдя древний,

И, наконец, всей душой прорасту

Зеленой травой на лугу в деревне.

Баллада о Женщине и Смерти

Под завыванье мартовской метели,

В трубе печной щенком скулившей тонко,

Сидела, плача, я у колыбели

Бессонной ночью над больным ребенком.

Помочь ему не в силах, я смотрела,

Как тень ложится под его ресницы.

Лишь ниточкой привязанная к телу,

Душа его рвалась освободиться.

Глаза закрыла я на миг лишь вроде,

Борясь со сном, таким тягуче-сладким.

Вдруг кто-то в черном в горницу заходит,

Без слов встает напротив у кроватки.

Тоскою сердце сжало леденящей.

«Ты кто?» – «Я Смерть», – спокойно отвечает.

Снимает капюшон рукой изящной

И к свету лампы лик свой поднимает.

«Но ты красавица!» – «И что же в том такого?

Решили люди сами: я – старуха,

Хоть к вам сюда из царства гробового

Не может просочиться даже слуха».

«А где твоя коса? Все врут рассказы?»

Смерть усмехнулась. Нежно, еле-еле

Коснулась пальцами цветов в объятьях вазы,

И те, увянув, тут же, почернели.

И поняла я: это всё не шутка -

И вправду Смерть за сыном вдруг явилась.

Вскочила я, закрыв собой малютку:

«Возьми меня!» – «Зачем же? – Смерть скривилась. -

Невыгодный обмен ты предложила.

Невинная душа куда ценнее!

Чтоб ангелов на небе больше было,

Сюда пришла я именно за нею.

К чему ты мне сейчас? Твой час не пробил.

Дыши, живи и дальше – разрешаю.

Сколочен нынче будет детский гробик,

И вырыта могилка небольшая».

Добавила с холодною улыбкой:

«Меня боитесь, люди, но зовете.

То обо мне вы молите под пыткой,

То, разорившись, дуло в рот суете.

То просите о смерти вы, стеная

В болезни и в любви несчастной даже.

Ты тоже позовешь меня, я знаю,

Когда твой сын в сырую землю ляжет».

И потянулась к малышу рукою.

«Постой! – вскричала я. – Давай меняться!

Я всё отдам – лишь нас оставь в покое,

Уйди, подольше чтоб не возвращаться».

«Да разве что для мены есть у смертных?

Ведь вы лишь горсть костей и кучка плоти

В тлен превращаетесь, едва глаза померкнут.

Вы праздно мыслите, бессмысленно живете.

А впрочем… – Смерть внимательней вгляделась

В меня и хрипло вдруг расхохоталась. -

Коса нужна мне – говоришь ты дело.

И от такой бы я не отказалась».

На локоны сплетенные небрежно

Мои она блеснула взором жадно:

«Коль любишь сына своего так нежно -

Не трону я его сейчас, ну ладно.

Но цвет волос твой заберу как плату -

Он золотом сияет, взгляд лаская.

А больше ты ничем и не богата.

Что, сделка подойдет тебе такая?»

«Бери! Скорее! Лишь не тронь ребенка!»

К косе моей Смерть пальцем потянулась.

И сына плач вдруг оборвался тонкий.

А гостья вышла и не оглянулась.

***

Метель не стихла – больше разъярилась.

И, голову подняв с руки усталой,

Мать над кроваткой детской наклонилась.

Вдруг видит – чудо! – сыну лучше стало.

И счастливо заснула сном глубоким:

Ведь двое суток не спала, рыдая…

А на руке, подложенной под щеку

Свилась кольцом прядь длинная седая.

Кто сказал, что киты не летают?

Кто сказал, что киты не летают?

Хоть огромны они, нелегки,

В небеса взмыть однажды мечтают -

Пусть нет крыльев, пусть лишь плавники.

Небо – синее, точно вода,

Дразнит взгляд и кита к себе манит.

О несбыточном все иногда

Мы мечтаем, как кит в океане.

Не решаемся лишь до поры

За мечтой в облака своей взвиться,

Но фантазии нашей шары

Помогают взлететь нам, как птицам.

К черту робость, стеснение, страх!..

Пусть немного нелеп он и странен,

Кит плывет на воздушных шарах

В небе, словно в родном океане.

Играют за стеной Шопена

Ах, этот нежный вальс Шопена!..

А у нее вновь пьяный муж,

Обои рваные на стенах,

Детей голодных трое душ.

Играют за стеной Шопена.

Там из-под чьих-то ловких рук

Легко, прозрачно, вдохновенно

Мелодией взлетает звук…

И, безнадежно замирая,

С тоскою думает она,

Что есть на свете жизнь другая,

А между ними лишь стена…

Тот, Кто Сидит На Мне

Стипль-чез, или скачка с препятствиями – это один из наиболее зрелищных видов конно-спортивных соревнований, требующий от лошади невероятной силы, резвости и выносливости; отличается повышенной травмоопасностью.

Живу день за днем я целью одной,

И нет у меня других:

Всегда оставлять у себя за спиной

Соперников всех своих.

Каждый забег снетерпением жду,

В прыжках все жилы тяну.

Я первым нынче на финиш приду,

И снова не обману.

А там, на трибунах, я знаю, ждут,

Поставив на мой галоп.

И крик ободряющий там и тут

Рвется из сотен утроб.

Они меня любят, ведь я – кумир

Для этих азартных душ.

Важнее для них лишь их бог – кассир,

Что им отсчитает куш.

Их обожание – адреналин.

Подстегивает мой бег.

Но раздражает меня один-

Единственный человек.

Я – победитель. Как ни крути,

Я – скачек всех фаворит.

Но жизнь отравляет мне этот тип -

Тот, Кто На Мне Сидит.

Ведь стоит мне только, его кляня,

Капризнее стать и злей,

Посылом бросает в галоп меня,

Мягко поддав шенкелей.

И гаснет в бессилии моя злость.

Желанье его – закон.

Ну что же, раз я – под его седлом,

То, значит, главный здесь он.

Но тянет всё ж, закусив удила,

Мчать, слыша, как ветер свистит,

И к черту выкинуть из седла

Того, Кто На Мне Сидит.

Я каждый раз забываю о нем

В скачке очередной.

Не зря я лучшим считаюсь конем -

Победа будет за мной!

Жесток стипль-чез. Ошибаться нельзя.

В пылу перейдя на карьер,

Впервые препятствие я не взял,

Копытом задев барьер.

Ноги ломаю в паденье крутом.

Все словно в кошмарном сне.

Со мной на землю летит кувырком

Тот, Кто Сидит На Мне.

Боль резко рвет тело, входя в меня.

Я знаю – не новичок:

Добьют искалеченного коня,

Сейчас нажмут на курок.

Я видел с другими такое не раз.

Такое трудно забыть.

Кроваво хриплю и кошу я глаз,

Всем сердцем желая жить.

Сотнями глоток ревет ипподром:

Я многим ставку сорвал.

И ненавидят – я чую нутром -

Все, кто меня обожал.

Лишь он – тот, кого я терпеть не мог,

Взглянул на меня с тоской,

Присел у поломанных моих ног

Со сломанною рукой.

Слезу рукавом украдкой смахнул,

Погладил меня по спине

И ласково что-то тихо шепнул

Тот, Кто Сидел На Мне.

Лестница в небо

Чем круче подъем, тем труднее дышать,

Но ползать не может рожденный летать.

Ты рвался, завидуя птицам, все выше –

А лестница в небо вела лишь на крышу.

Обманом обижен, ты встал на карниз,

Но понял, как страшен теперь прыжок вниз…

И вот ты стоишь между твердью и небом:

Змеей ты не ползал, и птицею не был.

Не хочется снова в объятья земли,

Но крылья, увы, так и не отросли.

Взлететь в вышину – лишь один теперь путь:

Разбившись о камни... Боишься шагнуть?

Скорость

Снова рулетка трассы

Нашу судьбу отмерит.

Эй, помолитесь, братцы,

Если кто в Бога верит.

Знаем: так ли, иначе

Скорость нас всё ж погубит:

Баловней всех удачи,

Смерть тоже очень любит.

Ты и автомобиль

Слиты в одно движенье.

А проигравшему – пыль,

Горький вкус пораженья.

Об руку слава и смерть.

Каждому свое счастье:

Вам – на трибунах реветь,

Нам – против ветра мчаться.

Финиш нас ждет не всех -

Кто-то сгорит в обломках,

Но наша цель – успех,

Новая завтра гонка.

Так день за днем, пока

Топливо есть и силы...

Мне одного витка

До финиша не хватило.

Но и горя в огне,

Гордо успел подумать:

«Лучше жилось все же мне,

А не вам, на трибунах».

Она

Она тихонечко живет

Там, где в ночи луна плывёт.

Где сонная река журчит,

Где на печурке кот мурчит.

Там точит целый день в лесу

Она – вжик-вжик – свою косу.

И ждет – тик-так – урочный час,

Чтобы прийти и взять всех нас.

Лишь жизни оплывет свеча,

Она коснется вдруг плеча

И скажет просто: «Ну, пошли».

И заберет меня с Земли.

Клевета

Телефонный звонок. Приглушенный и вкрадчивый голос:

«Вы поверите ли… Я желаю Вам только добра…

Я – Ваш друг неизвестный и очень за Вас беспокоюсь…

Я жену Вашу видел с каким-то мужчиной вчера…»

Без обратного адреса письма, и текст напечатан

Или левой рукой… А в конверте – поток клеветы:

«Что поделать, ведь даже на солнце есть черные пятна…»

Дальше – грязью по близким: а вдруг лжи поверишь и ты!

Очень точен расчет: ведь в плохое поверить нетрудно.

Трудно в лучшее верить… Пусть даже письмо ты порвешь,

Но задержатся в памяти где-то наветы подспудно.

Грязно-серым осадком надолго останется ложь.

Вместо подписи, вместо лица – слово «Доброжелатель».

Не желая такого добра, я пытался от них убежать.

Но везде есть клевещущий враг… Или просто приятель,

Что готов горькой правдой зарезать тебя без ножа.

Вырвать, что ль, в часах стрелки?..

Вырвать, что ль, в часах стрелки?

Ах! Коли б помогло!

В хлопотах глупо-мелких

Время мое прошло.

Гордые мои плечи

Старость гнет все сильней

Душу люди калечат -

Норовят побольней.

Жизнь не раз прокатилась

По́ сердцу колесом.

Снова попав в немилость

К Богу,

Решила – всё.

Больше терпеть не силах,

Плакать порой ночной.

Станет моей могилой

Темный омут речной.

Но, подойдя к краю,

В ужасе замерла.

Господи! С чем играю?

Как это я могла?

Жить решила надеждой,

Пусть хоть ею одной…

В душе колеи свежей

Зарастают травой.

Лунная соната

Кружит пластинка в танце неустанном,

Сонатой «Лунной» лечит душу мне,

И звезды мягко светятся в окне,

Как ноты на небесном нотном стане.

О, если б их сумел сыграть рояль!

Что бы тогда все люди услыхали?

Прекрасную вселенскую печаль?

Иль небеса не ведают печали?

Узнать бы, как звучит тот идеал:

Мотив, что над всей музыкой верховен!

А, впрочем, может, Людвиг ван Бетховен

Его меж звезд прочел и записал?

Они уходят

Уходят тихо и почти без жалоб,

Устав однажды в этом мире жить.

«Прости, хозяин, только не мешало б

Меня в мой путь последний отпустить».

Уход всегда их кажется досрочным.

Нам руки лижут из последних сил.

Уходят те немногие, кто точно

Нам телом и душою предан был.

И понимая: горсть минут осталась,

Шепнешь: «Прости, что не иду с тобой».

В глаза заглянешь — боль там и усталость,

И мука, и, конечно же, любовь.

Уходят за черту, еще не зная,

Что это за черта, что ждет их там,

В долину невозврата проторяя

Тропу, что предстоит пройти и нам.

Мы, как умеем, их сейчас оплачем.

Потом оплакать нас придет черед.

Наступит день — и по следам собачьим

Пойдем мы к свету, что за тьмою ждет.

Там встретят нас они, хвостом виляя.

Что ярче и сильней, чем радость пса?

Лизнут в лицо нас и счастливым лаем

Встряхнут они седые небеса.

Дождь

Дождь, морося еле слышно в саду,

Словно прощения просит:

Мол, извините за то, что иду,

Что же поделаешь – осень!

Серыми каплями гладя стекло,

Думает: «Надо ль сильнее?

Так чтобы струями, так, чтобы зло.

Я так могу. Я умею».

Но настроения нет у дождя

Выплеснуть в полную силу:

Грусть навевает октябрь, уходя,

Голо везде и уныло…

Мама

Давно я взрослым стал, и я почти что счастлив,

Что дом родной сменил на тысячи дорог.

Я знал, ты ждешь меня, но вспоминал нечасто,

А если и писал, то только пару строк.

И дом наш опустел, в нем гости были редко.

По вечерам в гостиной тихо и темно.

Лишь иногда заглянет поболтать соседка,

Да почтальон с письмом вдруг постучит в окно.

И вот я снова здесь. Ну что же, мама, здравствуй!

Вернулся все же я, твой блудный сын домой.

Он жив-здоров пока, всё у него прекрасно.

А как ты тут? Ты плачешь? Что с тобой?

И замечаю я в косе твоей вдруг проседь -

Лет прожитых и бед суровую печать.

И губы, дрогнув, непривычно тихо просят:

«Прости, как можешь ты одна меня прощать!»

Мне сегодня позвонила осень…

Мне сегодня позвонила осень

И вздохнула в трубку бессловесно.

А я ждал – сейчас возьмет и спросит:

«Без меня как жил ты, интересно?

Помнишь, расставались в ноябре мы?

Обещал ты верным быть в разлуке.

Обо мне ль писал свои поэмы,

Сочинитель ты мой близорукий?

Я тебя туманом обнимала,

Каждой лужей отражала, милый,

В золото деревья одевала

Для тебя – ты помнишь, как всё было?»

Не спросила, чтоб не знать ответа,

И дала отбой, боясь услышать

От меня, как изменил ей с летом,

Опьянев от всех его излишеств.

Тот роман был краток, но так ярок.

Был влюблен я, счастлив и беспечен.

Но загар – единственный подарок -

Оказался так недолговечен.

Рассмеялось лето на прощанье,

Рукавом зеленым мне взмахнуло

И сентябрьским утром тихим, ранним

Из моей постели ускользнуло…

Сыплет дождь, и ветер тонко стонет.

Глаз поднять не смею от стыда я.

За окном, прижав к стеклу ладони,

Осень, глядя на меня, рыдает

Музыка

О Музыка! Когда ты родилась?

Была ли и до сотворенья мира?

Или потом уже ты началась,

Звуча совсем нескладно, грубо, сыро?

Тебя сперва лишь голос выводил

Под мерный ритм простого барабана.

Мотив нехитрый волшебство творил,

С толчками сердца в такт взлетая рвано.

А после кем-то срезанный тростник

В мелодию вдруг превратил дыханье,

Едва лишь жадный рот к нему приник,

Ища для песни новое звучанье.

Но Музыка во всем заключена.

И вот уже, дрожа высокой нотой,

Звенит ее величество струна,

Поет в руках искусных у кого-то.

А Музыка всегда была живой,

Без устали обличие меняла:

Однажды звуков мощною рекой

По клавишам рояля побежала.

О Музыка! Твои сто тысяч лиц

Всегда прекрасны и все время новы.

Не зная истощенья и границ,

Ты воздвигаешь и крушишь основы.

Ты с колыбельной в жизнь вошла мою

И распростишься, лишь когда бесследно

Уйду в последний свой земной приют

Под похоронный марш, грустящий медно.

Никколо Паганини

Пальцы – как паук на грифе скрипки,

Профиль сатанинский на стене.

Гений с безобразною улыбкой

Снова мне является во сне.

Против смысла здравого дерзая,

Музыка струится в зал опять.

Вы моё страдание и зависть,

Разве может смертный так играть?

Маэстро! Ваша тайна – в ваших мёртвых руках.

Вы черепом оскаленным смеётесь в гробу

Над теми, кто, завидуя, гадает сейчас:

Так кто вы были – демон или гений?

Им легче объяснить безумство рук и смычка

Лишь тем, что с преисподней вы связали судьбу.

Но верю, вы – уж точно не из тех, кто продаст

Бессмертие души за поклоненье.

Может быть, завистники и правы:

Если чем и связаны вы с адом –

Это адский труд не ради славы.

И успех – не главная награда.

Главная награда за терпенье

И за руки, сыгранные в кровь, -

Скрипки человеческое пенье,

Уводящей в мир безумств и снов.

Маэстро! Ваша тайна в ваших мёртвых руках:

Как всех вы заставляли разом дух затаить?

Как в смех или рыданья повергали людей

Лишь голосом волшебной вашей скрипки?

Вы музыкой рождали боль и радость в сердцах -

А этого ценою никакой не купить.

И верю, что, как все, сполна вы жизнью своей

Платили за триумфы и ошибки.

Черный ангел Аббадон

Аббадон – в иудейской и в христианской теологии — ангел истребления, разрушения и смерти.

Черный ангел Аббадон–

Весь одетый в пламя

Вестник чьих-то похорон –

Пролетал над нами.

Хоть спешил он, но назад

Обернулся все же,

И сказал нам его взгляд,

Что мы смертны тоже.

Он запомнил нас тогда,

Погрозил перстом нам.

И теперь бегут года.

В ожиданье томном.

Вот вернется мой палач,

Как всегда, некстати,

И под близких моих плач

Мою душу схватит.

А когда он с ней в руках

В небе понесется,

На кого-то второпях

Снова обернется.

Зонт в руках

Незваною приходит к нам беда.

Никто несчастий сам себе не ищет.

Я часто вспоминаю, как тогда

Ушел из дома, а пришел на пепелище.

Метались люди, вещи вынося.

Рванулся в свой подъезд сквозь дым угарный.

«Куда ты? Стой, дурак! Туда нельзя.

Там просто ад», – мне вслед орал пожарный.

Меня догнал он, за руку рванул

И оттащил назад: «Там все сгорело.

Взрыв газа. Пьяным гад один уснул

С окурком… И тебе жить надоело?»

Я понимал: он прав, но сгоряча

Всё ж не желая в эту правду верить,

В его объятьях бился и кричал:

«Там дочь.. Жена..», сквозь пламя рвался в двери.

Внезапно, как в насмешку, хлынул дождь.

Огонь с водой – вот это сочетанье!

И в голове мелькнуло: «Чуда ждешь?

Но до тебя нет дела мирозданью.

А бога, видно, нет. Да, это так».

И как мне дальше с этим жить – не ясно.

Когда в душе моей лишь боль и мрак,

Вся жизнь в момент зачеркнута вдруг красным.

И кто-то, сердобольный, зонт раскрыл

Над головой моей и сунул в руки.

А я упрямо про себя твердил,

Что с близкими лишь временно в разлуке.

«Они вернутся, – я себе внушал.-

Настанет день – друг друга мы обнимем».

Чтоб не сойти с ума, я повторял:

«Всё будет хорошо. Я встречусь с ними…»

Как описать тот миг, когда в слезах

Ты ничего не видишь и не слышишь,

Всё потеряв, и зонт в твоих руках -

Над головой единственная крыша?..

Прошли года. Всё поросло быльем.

Жизнь буднична вновь и обыкновенна.

Но долго сердце рваное моё

Кидала в боль пожарная сирена.

Чуть отпустило прошлое потом,

Жить научился всё же настоящим.

Но каждый раз я, стоя под зонтом,

Вдруг вспоминаю, как всё преходяще…

Притча о богаче и бедняке

В Святой земле наш Бог Христос

Сошел с Небес в народ.

Известен нам, многоголос

Евангельский отчет.

Немало и других потом,

В иные времена,

Историй сложено о Нем.

И вот еще одна.

Об этом точно не писал

Евангелист седой,

Но случай все ж известен стал,

Подхваченный молвой…

…Недавно лишь казнил Христа

Град Иерусалим.

Вдруг слух – могила-то пуста!

Где Иисус? Что с Ним?

Народ ведь видел – не слепой,

Глазея под крестом,

Его с поникшею главой,

Пронзенного копьем.

А Он явился во плоти

Своим ученикам.

И вскоре город весь почти

Дивился новостям,

Гудел, как улей: «Так Он Бог?

Выходит, так и есть,

Раз за три дня воскреснуть смог

И ходит снова здесь».

И те, кто веру вдруг обрел

В божественность Его,

Зовут под кров свой, за свой стол

Кумира своего.

С улыбкой льстивой перед ним

Богач творит поклон:

«Войди в мой дом, о, Элохим!

Как буду я польщен!

Тебя на злате угощу,

Танцовщиц позову

И ценным мирром умащу

Я сам твою главу».

Пред Иисусом и бедняк

Склонился: «О, мой Бог!

Я голодранец, я батрак,

И дом мой так убог!

В нем стены лишь и голый пол,

Но я бы счастлив был,

Коль до меня б Ты снизошел,

Под кров мой Ты б ступил.

И скромный ужин буду рад

Я разделить с Тобой.

Увы! Совсем я не богат,

Обижен я судьбой.

Всю жизнь работал честно я,

Но этот мир жесток.

И плата вся за труд моя -

Лишь черствый опреснок».

Толкает грубо батрака

Богач: «Эй, голытьба!

Взашей тебя гнать, дурака!

Бог не призрит раба!»

В глазах Христа блеснул укор,

И с места Он встает:

«Скорей не обращу я взор

На золото твое.

Его собрал ты под свой кров

Неправедным путем.

В нем слезы вдов и стон рабов.

Проклятье тебе в нем!

Еще мы встретимся с тобой:

Столетья пробегут,

И это ты войдешь в дом Мой -

Придешь на Страшный Суд.

Твоим быть гостем не хочу.

Ты зря готовил стол», -

Бог так ответил богачу

И к бедняку вошел…

Славный город Кёльн

«Эй, собирайтесь, люди! –

Звон летит с колокольни. -

Праздник сегодня будет

В славном городе Кёльне».

Радостно все внимают:

То-то будет гулянье!

Ведьму нынче сжигают

Добрые христиане.

Ох, сатана глумится!

Разве кто мог подумать?

С чертом сошлась девица.

Старосты дочь – колдунья!

Трели ее чаруют,

Стоит едва запеть ей.

Голос такой дарует

Небо лишь раз в столетье.

Как он силен и ярок!

Явно что-то нечисто.

Это – адский подарок,

Так заявил епископ.

Город не удивился:

Вот, значит, в чем тут дело.

Ясно, с чего девица,

Прямо как ангел, пела.

Ведьма она – ну точно!

С пыткою допросили.

Пусть не созналась – срочно

Сжечь все равно решили.

Площадь битком набита.

С мала и до велика

Тянут все жадно шеи:

Вон, у столба, Вероника.

Гляньте: палач как весел –

Будет нынче работа!

После развеет пепел

Ночью под эшафотом.

Хворост хорош на диво: и

Ишь ты, как полыхнуло!

Ветра сильным порывом

Тут же пламя раздуло.

Вопль из огня был страшен:

«Господи, как мне больно!

Где милосердье ваше,

Добрые люди Кёльна?»

Чудный голос сорвался

В крик запредельной муки.

Сунуть монах пытался

Крест в горящие руки.

Баба в костер полено

Кинуть сумела ловко,

Радуясь вдохновенно:

«Ярче гори, чертовка!»

Рвань заодно со знатью

Жадно и зло смотрела,

Как полыхало платье,

Белая кожа чернела.

С пеплом к небу взлетевши,

Телом еще догорая,

Ведьмы душа безгрешно

В двери скользнула рая.

Ну а толпа делила

Место у эшафота,

С бычьей тупою силой

Вновь затоптав кого-то.

И до искры последней

Всё досмотрев довольно,

После пошли к обедне

Славные граждане Кёльна.

Больше не слышен будет

Ангел в стенах собора.

Снова дар этим людям

Небо пошлет не скоро.

***

Выдумка все, возможно.

Только сегодня даже

Встретить нам в жизни можно

Этих всех персонажей:

Бабу с ее злорадством –

Да не одну такую,

Власти с попом панибратство

И палача, что ликует.

Ну, и как прежде, снова

«Добрые христиане»

Скопом швырять готовы

В тех, кто гоним, камнями.

В ожидании солнца

Объелись падали.

Падали и вставали -

И снова падали.

Не могли не падать:

Соблазн велик.

Вели себя,

Но не лучшим образом.

Других за собой вели туда же.

Желали солнца.

Сон цапли

Каждую ночь видели.

Взлететь пытались,

Пытали тело.

Но зря мы были.

И зримы были

Кому-то свыше.

Он, кто чем дышит, прекрасно слышит

И нас зовет он,

Но зов всё тише...

Баллада о короле и ангеле

Жил-был король Жестокий Джон.

Страной сурово правил он.

И под его пятой народ

Стонал уже не первый год.

Для подданных он был тиран,

Грозой был для соседних стран:

Сильней, чем мир, любил войну.

Имел любовниц, бил жену.

Ел мясо в пост, творил лишь зло,

Был пьяница и сквернослов.

Бесчинствовал, что было сил,

И всех налогами душил.

Кто скажет слово поперек –

Бросает в каменный мешок:

Баронов знатных, черный люд…

Скор на расправу Джон и лют.

За сорок лет, что он прожил,

Грехов немало накопил.

Но есть епископ под рукой:

Всегда отпустит грех любой.

Текут монаршие года:

То казнь, то пир – всё, как всегда.

Наскучит мир – он рвется в бой.

Доволен Джон своей судьбой.

Но как-то раз в тиши ночной

Раскат раздался громовой.

Проснулся Джон, а через миг

Вдруг ангел перед ним возник.

И без вступлений и прикрас

Сказал: «Грядет твой смертный час.

Как только пролетят три дня,

Ты снова в гости жди меня -

И под часов полночный бой

Приду я за твоей душой.

Смерть не щадит и королей -

Готовься мир покинуть сей».

«Я просто сплю», – подумал Джон.

Но молвил ангел: «То не сон.

Напомнит боль в твоей груди,

Что ждет могила впереди».

Сказав так, вестник вдруг пропал,

И к сердцу Джон ладонь прижал:

Иглой его пронзила боль.

Вот тут-то сдрейфил наш король.

И лучшего из всех врачей

Велит позвать к себе скорей.

Но тот, и денег за визит

Не взяв, уныло говорит:

«Бессильна моя помощь тут –

С такою хворью не живут.

Вердикт печальный у меня:

Отпущено вам лишь три дня.

Не врач вам нужен, а монах

Пора покаяться в грехах».

И, низкий сотворив поклон,

Он поскорее вышел вон.

Король, услышав приговор,

Со лба холодный пот утер.

Велит секретаря позвать

И начинает диктовать.

Указом первым в пару строк

Скостил он смердам всем оброк.

Второй указ диктует Джон –

Допрос под пыткой упразднен.

Эдиктом казни отменил

И двери всех темниц открыл.

А всем, кто в рабстве, – вот те на! –

Свобода вдруг возвращена.

Указ, указ, еще указ…

В ту ночь Джон не сомкнул уж глаз.

Лишь только утро настает,

Двор короля не узнает.

Другим монарх надменный стал:

Свою гордыню растерял.

На мессе встал средь бедняков

И даже пару спел псалмов.

Все свои войны прекратил,

Всех сирых щедро одарил

И в кои веки Джон наш сам

Долги вернул ростовщикам!

Любовниц разогнал своих,

И на жену гнев поутих,

Не слышно больше бранных слов.

Всё. Джон на Божий суд готов.

Три дня промчались: раз – и нет!

Джон в спальне. В белое одет.

С распятием в руках лежит,

Вслух молится и весь дрожит.

Бьет полночь. Молния в окне.

И ангел входит весь в огне.

«Ну что, готов в последний путь?

От страха Джон смог лишь кивнуть.

Но вестник говорит ему:

«Тебя с собою не возьму.

Ты был тщеславен и жесток -

Бог преподал тебе урок.

Чтоб понял ты, что на земле

Для смердов и для королей

Неведом их удел и век,

Что слаб и хрупок человек.

Пусть даже властью осенен –

Со смертью всё теряет он.

Из праха вышел – канешь в прах.

Что в мертвых унесешь руках?

Ведь трон в могилу не возьмешь:

Гол был рожден и гол умрешь.

Ты столько лет прожил в грехах –

Подлец в короне и шелках,

Распущен, груб и полупьян.

Тебя, заносчивый тиран,

В порядок привести дела

Угроза смерти лишь смогла.

За три прошедших дня успел

Ты сделать много добрых дел.

Не хочешь коль в аду гореть,

Живи, как в эти дни, ты впредь.

А к старому вернешься – что ж,

Вмиг в пекло все же попадешь.

В аду вас, всяческих царей,

Побольше, чем самих чертей.

Сказал – пропал. А Джон с тех пор

Всё вспоминал их разговор.

Чуть соберется в грех он впасть –

И сдаст назад….

Вот это власть!

Другое дело. Можно жить…

Народ вдруг стал его любить.

И в хрониках остался он,

В конце концов, как Добрый Джон…

Эх, всем бы деспотам разок

Да получить такой урок!

Урод

Глядя в зеркало, словно в окно, за которым чужой:

«Это кто?» – осторожно касаюсь рукою лица:

Вдруг обижу того, чье оно – ведь оно не мое.

Как заставить себя наконец-то привыкнуть к нему?

Мне мучительна пытка отождествленья с собой –

Словно пялишься в шкуру, слинявшую с ребер чужих.

Закрываю глаза и тогда лишь я вижу себя.

Открываю – и нет меня. Там я, внутри, глубоко.

Вот еще один кинул с презреньем: «Смотрите, урод!»

И безжалостный смех грязным комом мне в спину летит.

Словно в клетке о прутья, в груди бьется в ребра душа,

С оболочкою этой расстаться мечтая скорей.

Старик и скрипка

Глядя рассеянно в зал,

Старый усталый скрипач,

Вскинув смычок, заиграл

Вальс, так похожий на плач.

Плакала скрипка

О прошлых ошибках,

Прощаньях, утратах -

На сердце заплатах,

О том, что со всеми

Безжалостно время,

И плакал со скрипкой старик.

И, позабыв про толпу,

В пальцах смычок сжав сильней,

Жаловался на судьбу

Старенькой скрипке своей.

С грустной улыбкой

Шептал своей скрипке

Нехитрую повесть Про чистую совесть,

Что пусто в кармане –

Ведь жил без обмана

И верить он людям привык.

Занавес мягко упал

Плотными складками вниз,

А музыкант всё играл

В бархате пыльном кулис…

Собачья смерть

Уж не щенок, но и не взрослый,

И ребра тощие в дугу.

Собачий небольшой подросток

Лежит, свернувшись, на снегу.

Я подошел немного ближе,

Хотел окликнуть, приласкать,

Но, странно тих и неподвижен,

Он стыло продолжал лежать.

Снежинки на носу не тают.

Увы! Он слишком слабым был.

А ночь морозная такая.

И пес ее не пережил.

Лежит колечком, будто спящий.

Забылся словно средь кустов

Впервые сном он настоящим,

А не когда вскочить готов...

…Он был рожден в отбросов куче,

Но с главной мыслью в голове,

Что человек – на свете лучший,

Хоть ног имеет только две.

И вот, едва окреп немного,

Отправился в щенячий путь

И тыкался прохожим в ноги, Пытаясь ласково лизнуть.

В ответ – пинки. Быть может, случай?

Но нет. Пинки. Пинки опять.

И мысль, что «человек – он лучший»,

Стал постепенно забывать.

И стал пес недоверчив, собран:

Вокруг ведь зло наверняка…

И лишь во сне ему на ребра

Ложилась ласково рука.

И в эту ночь. Опять приснилась.

И провела по голове.

Он сжался, принимая милость.

Еще погладь! О, человек!

Подставил спину он с опаской

И замер, млея, чуть дыша.

И дрогнула от этой ласки

Собачья битая душа.

И произнес вот этот, в белом:

«Отсюда взять тебя могу» -.

«С тобой? Пойду!»… Лишь только тело

Лежать осталось на снегу…

…Мир от людей, как прежде, тесен.

Но мимо все спешат опять.

Живой им был неинтересен.

А мертвый? Вовсе наплевать.

И он ушел, назад не глядя,

Ушел в мир лучший, неземной,

Где, наконец, его погладят

Впервые в жизни… Пусть в иной…

Мой мозг – как старая сума…

Меняю платье и дома,

Друзей, врагов и в жизни роли.

Мой мозг – как старая сума,

Лежащая на антресоли.

Хранишь такой баул порой,

Что клал в него, не помнишь точно:

Всё, что мешалось под рукой,

И все, в чем не нуждался срочно.

Однажды, встав на табурет,

Достанешь сумку и откроешь.

Ища какой-нибудь предмет,

До дна ее ты перероешь.

И вот внизу, под барахлом,

Лежащем в глупом беспорядке,

Вдруг – фото. Желтым уголком.

Застряло в порванной подкладке.

И ты забудешь, что искал,

И руки упадут безвольно:

Как ты когда-то обожал

Ту женщину! И станет больно.

Ты вспомнишь резкие слова,

Обиды, ссоры, подозренья -

То, как делили вы на два

Двух ваших душ произведенье.

Но ведь любовь была. И пыл.

И свет тех дней с тобой остался -

Про них ты тоже не забыл,

Как оказалось, хоть пытался.

В печали час почти пройдет,

И даже, может, ты заплачешь.

А после старый снимок тот

В баул подальше снова спрячешь.

Пусть продолжает там лежать

Напоминаньем сиротливым

О том, что ты вполне мог стать

По-настоящему счастливым...

…Вот так же в поисках себя

Займусь я вдруг самокопаньем,

В багаж свой старый углубясь,

Накопленный за жизнь сознаньем.

Понять пытаясь свою суть,

По прошлому слегка тоскуя,

Не зная, как покой вернуть,

Все в голове переверну я.

Воспоминаний вороха

Перелопачу я. И вскрою

Всех тайных мыслей потроха:

Стесняться что перед собою?

И вот, почти достигнув дна,

В кусочке мозга самом пыльном

Увижу: старая вина

Свернулась в закутке извильном.

Под грузом всех иных забот

Давно забыта: как и нету.

Но совесть память всколыхнет,

Вскрывая снова рану эту.

И словно мне в глаза сам Бог

Заглянет, головой качая.

Ударит резко, как под вздох,

Вина тяжелая былая.

Ее, как вещь в баул, никак

Назад не спрячешь – бесполезно.

И этот, вроде бы, пустяк

Каленым станет жечь железом.

Кого обидел – нет уж тех.

Казалось бы: чего стыдиться?

Кто ж знал, что стародавний грех

Как долг, лишь продолжал копиться!

И я пойму, что кредитор –

Не тот, кому нанес я рану.

Счет не предъявлен до сих пор,

Но будет – поздно или рано.

Хоть время не воротишь вспять,

Ошибок не исправишь прежних,

Мой кредитор готов прощать

Долг даже самый безнадежный.

Мне надо лишь признать вину:

Вздохнет Бог, наш расчет отложит

И спишет мне еще одну

Ошибку. Он один всё может.

Прости! Не дай сойти с ума

От этой безысходнойболи...

…Мой мозг – как старая сума,

Лежащая на антресоли.

Мы на первый-второй рассчитались...

Глава 3. БРАТ НА БРАТА

Мы на первый-второй рассчитались...

Мы на первый-второй рассчитались

Перед тем, как нас в бой повели.

Мы, вторые, живыми остались,

Ну а первые все полегли.

Ждут бои нас с тобой и другие,

Но не знаем, кому повезет:

Будем первые или вторые,

Когда новый наступит расчет.

И не страшно уже, и не жалко –

Изменила нас сука-война.

Спим в окопах сырых мы вповалку -

Жадно ловим мгновения сна.

Где-то там, за дождем серо-мелким,

Враг, ощерившись сотнями дул,

Замолчал, оборвав перестрелку.

Он, наверное, тоже уснул.

Замер мир в этом кратком покое.

Степь дождя пьет с небес допьяна,

Не успев пока стать полем боя -

Завтра крови напьется она.

И над станом врага, и над нами,

Муча сердце тоской, вьются сны:

Лишь о доме, о детстве, о маме

И о том, что вернулся с войны…

Иди ты…

В тот год, в тот день, в то утро шла война.

Не важно, где и с кем. Ещё одна.

Вдруг вспышка взрыва, а очнулся – плен

И сырость земляных подвальных стен.

Боль в ране, холод, жажда, страх в душе.

Порой не ясно: жив иль мертв уже.

Но вот однажды свет проник в подвал:

«А ну, давай на выход, я сказал!»

И вывели, толкая и глумясь,

И, в спину ткнув, лицом швырнули в грязь.

Потом раздался окрик: «Твою мать!

Ну что, довоевался, сука? Встать!»

Цыплячья шея, рваный воротник.

Невольно нервно дернулся кадык.

В крови засохшей грязная рука

Зажала рану: вроде жив пока.

И свежий воздух ноздри раздразнил.

И взгляд тоскливо птицу проводил.

Проснуться б или взять бы и уйти!

Что ж, мама, не увидимся, прости…

И окрик вновь: «А ну, смотреть в глаза!

Встать на колени! Руки вверх, сказал!»

Мужик. Обычный. Надо ж. Вот ведь как.

Успел подумать: «И вот этот – враг?

Ну да, небритый, дерганый, смурной.

Но словно мы с ним с улицы одной».

Удар прикладом по зубам с двух рук,

И на мгновенье мир качнулся вдруг.

«Ты что, не понял? На колени, гад!»

И в лоб уперся дулом автомат.

«Черт, жить охота!» Сделав вдох большой,

На небо посмотрел над головой.

«Иди ты…», – бросил сухо мужику

И взглядом палец проводил к курку…

Выстрел

Движением пальца разрушить Вселенную разве возможно?

Мир уникальный, бескрайний, одним лишь движением неосторожным?

Вы мне поверите, если скажу, что такое случается?

Мир убивает движение пальца – того, что к курку прикасается.

Дернулся палец, нажал – разве это настоль разрушительно?

Лишь одного человека из жизни он вычеркнул пулей стремительно.

Но человек этот неповторим – пусть так хрупко и смертно его тело тленное,

Здесь, на Земле, уникально сознанье его – бесконечная бездна-Вселенная…

В ней по орбитам своим люди, словно планеты, вращаются,

Сны и надежды, как будто кометы, опять и опять возвращаются,

Как гравитация, давят на плечи дела и гнетут обстоятельства сложные,

Звездами щедро рассыпаны чувства, эмоции, мысли, слова всевозможные.

Есть в этом мире, увы, и трагедий и боли туманности,

Изредка, как астероиды, здесь попадаются странности,

Носятся микрочастицы сиюминутного «хочется»,

А остальное пространство заполнено вакуумом одиночества.

Каждый из нас –целый космос: прекрасный, загадочный, сложный…

…Движением пальца разрушить Вселенную разве возможно?

Если я однажды стану Богом

Господь! Ты этот мир создал неверно:

Несовершенств он полон и ошибок,

В нем правит зло, в нем много лжи и скверны,

А счастья миг так краток и так зыбок.

Но если я однажды стану Богом,

Я сам создам свой мир, как его вижу.

Не человечьим разумом убогим,

Что мнит себя всезнающим облыжно,

Но мозгом совершенным и впитавшим

Без счета мудрость всех других вселенных.

Мышлением бессмертным, вечным ставшим,

Руками, не подверженными тлену.

Сам испеку я во вселенской печи

Планету новую для дел своих достойных.

Ее слеплю из элементов вечных,

Кружащих в танце хаоса столь стройном.

Ни терниев, ни волчц на ней не будет -

Лишь краше становиться век от веку

Мой станет мир на радость моим людям.

Да, я дерзну и жизнь дать человеку!

И он прекрасен будет телом бренным,

А главное душой! Я точно знаю!

Не то что те, Господь, Твои творенья,

Что нынче Землю топчут, оскверняя.

Мой человек – он никогда не сможет

Отнять дыханье жизни у другого,

Не украдет, не скажет клятвы ложной,

Не возжелает он добра чужого.

Я словно повторюсь в своем Адаме,

Но лучше будет он: пытливый, дерзкий.

Деревьями с запретными плодами

Я засажу весь садик свой Эдемский.

Скажу: "Вкушай! Познай: что зло, что святость.

И созидай, и самовыражайся.

Неси другим добро, и свет, и радость,

Люби жену, плодись и размножайся".

И он вкусит. И поведет подругу

В мой мир прекрасный…

К вящей моей славе ль?..

Увы! Ведь новый Каин все же руку

Поднимет в злобе – и погибнет Авель.

Земля моя, что создавал с любовью,

Поил ее росою и дождями,

От многих войн польется щедро кровью,

Покрывшись незарытыми костями.

И я увижу, сидя в высях горних,

Как сыновья Адама выбирают

Смерть сеять, а не хлеб, не лён, а горе.

И вместо созиданья разрушают.

Взирать бесстрастно буду заставлять я

Себя. Ведь мой закон – свобода воли.

Бессильно глядя, как друг друга братья

Лишают жизни, подвергают боли.

Но наконец не выдержу глумлений

Над всем, что заповедал человекам -

И гневом против собственных творений

Моя вдруг резко сменится опека.

Пошлю всепожирающий огонь я

А сам заплачу, горько сострадая

Своим твореньям, видя их агонию,

И как мой мир прекрасный погибает.

И небеса сверну я, словно свиток,

Чтоб точку в этом опыте поставить.

Но вывод сделать из своих ошибок

Сумею, хоть итоги не исправить.

Пойму: так кто в ответе, когда адом

Становится вдруг райская планета.

Мне запоздало станет ясно: надо

Не Бога, а людей винить за это.

Жатва

Здоровое тело разорвано в клочья,

И страшен зов смерти, особенно ночью.

Стоит, ухмыляясь, она в изголовье,

И тост поднимает она моей кровью.

Когда в темноте затихает больница,

Один только сон изо дня в день мне снится:

Глаза закрывая незрячие, вижу

Взрыв, плоть мою стерший в кровавую жижу.

А дальше лишь боль, океан боли дикой.

И я просыпаюсь на собственном крике –

Обрубок слепой, забинтованный кокон,

Чья с миром вся связь – запах лета из окон

И звуки дождя, и гудков перекличка.

Стереть пот с лица я тянусь по привычке.

Но нету руки. Я забыл на мгновенье:

Мне больше не ведома роскошь движенья.

Вновь боли фантомные: не избежать их…

И культей бессильно я бью по кровати.

Как хочется жить! Мне всего девятнадцать.

За чей интерес меня гнали сражаться?

Того, кто дает равнодушно приказы?

Проснувшись однажды не в духе, он сразу

Решил: быть войне. Просто так захотел он.

А я за каприз заплатил своим телом.

Ему я отдал свою дань, не отчизне…

Я сам не успел отобрать чьи-то жизни.

И этим лишь совесть свою облегчаю.

У всех кровь красна, я теперь это знаю.

На поле сраженья враги, словно братья,

Вповалку друг с другом в смертельном объятьи.

На лицах оскал – то ли боль, то ли ярость.

С них дань свою не соберет уже старость.

Не вырастить сына им, дом не построить.

Медалями вдов их вам не успокоить.

Мне тоже вручили медаль. Как в насмешку,

Глаза отводя, равнодушно и в спешке.

За что мне она? Неужели за смелость?

А мне ведь в бою вжаться в землю хотелось,

От страха кричал я и зло матерился.

Мой бой самый первый – недолго он длился.

Но жизнь мою он разделил на две части:

Вот я еще молод, здоров, глупо счастлив.

А вот я без ног, без руки и незрячий,

И мать подле койки тихонечко плачет.

Чужая земля моей кровью полита.

Судьба моя скомкана, смята, разбита.

И я не один такой – нас таких много,

Кем чья-то к всевластью мостится дорога.

Война – только средство добраться до цели.

Плевать ему, что мы войны не хотели,

Плевать, что с войны возвратимся едва ли -

Да лишь бы нули на счетах прибывали…

И дела ему до моих нет мучений,

Ведь наших судеб параллельно теченье.

И я уже списан в расход. Быстро слишком.

На место мое новый призван мальчишка.

Теперь он сжимает приклад автомата.

А мне дом последний – вот эта палата.

Но я от обиды вскипаю и злости:

Врешь! Я еще жив! Еще не на погосте!

И я с этой койки подняться сумею,

Хоть с каждым движеньем от боли бледнею.

Пусть на костылях, на протезах, не сразу,

Пускай однорукий, пусть даже безглазый

Однажды я выйду из стен этих белых

И воздух всей грудью вдохну ошалело…

Ожили мечты и надежда вернулась…

Тут вновь из угла смерть моя улыбнулась.

Приблизилась тихо, без слова, без звука,

На грудь опустила костлявую руку.

И сердце мое учащенно забилось,

Но, словно споткнувшись, вдруг остановилось…

А смерть через стены скользнула привычно -

Безносая щедрую чует добычу.

Вновь кто-то нарушил чужие границы,

Вновь где-то сраженье – туда она мчится,

Где, осатанев, строй на строй прут солдаты…

И будет ее урожай сверхбогатым,

Пока кто-то жаждет владеть целым светом,

А толпы готовы отдать жизнь за это.

Дети войны

Вот каской пробитой мальчишек ватага

Гоняет в футбол в разоренном селе.

И бегает с ними худая дворняга

По взрытой шрапнелью горелой земле.

Девчушка играет с осколком снаряда:

Как куклу, в пеленках, кладет его спать.

Так дети устроены – им всегда надо

Повсюду со всем беззаботно играть.

Им танк развороченный больше не страшен.

Уже позабыв, как по ним он стрелял,

Влезают на взрывом разбитую башню

И гусениц трогают рваный металл.

Блестящие гильзы в пыли собирают,

Резвятся в пустом насыпном блиндаже.

Играют в войну. Очень часто играют.

Ведь многие мир и не помнят уже.

Привыкли к обстрелам, к воздушным тревогам,

К лишеньям, что людям приносит война,

К чужим мрачным лицам, к далеким дорогам

И лишь непривычна для них тишина.

Оборванны, бледны и странно послушны,

Уж слишком мудры для обычных детей.

И к смерти почти что уже равнодушны -

Не раз приходилось встречаться им с ней.

И всё же играют, и смех слышен снова,

Вновь смотрят доверчиво на чужаков.

Так дети устроены – помнить плохого

Не могут, умея прощать всех врагов.

Война очень многих в сирот превратила,

Но чуда упрямо, настойчиво ждут

И верят, что это лишь сном страшным было,

Что папы и мамы за ними придут.

От дома печная труба да ограда

Остались – но снится таким, каким был.

Так дети устроены – им очень надо,

Чтоб кто-то под кровом родным их любил…

…Играют мальчишки, и пес звонко лает,

И вместо мяча снова каской дан пас.

Смотрю на игру я, а сам размышляю:

Надолго ли мир наступил в этот раз?

Брат на брата

Руку брат поднял на брата,

Жатва смерти началась.

Был иль не был виноватым,

Поздно – кровь уж пролилась.

А отец глядит в их лица.

Авель? Каин? Кто родней?

Мертв один, другой – убийца.

Нету ноши тяжелей…

И с тех пор друг с другом счеты

Сводят братья тут и там:

С кровожадною охотой

Мстят, сильнее, чем врагам.

Брат на брата – круг был начат

Смерти. Будет ли конец?

И скорбит по нам и плачет

В небе общий наш Отец.

Моя страна воюет, зверея понемногу…

Моя страна воюет,

Зверея понемногу.

Пехота марширует,

А я иду не в ногу.

Я душу не меняю -

Мне ненавидеть нечем.

И, сняв, я в пыль роняю

Ружье, что тянет плечи.

На фронт все, я – оттуда.

Я был там, и я знаю,

Что убивать не буду,

Хоть все и убивают.

Бреду, о чьи-то трупы

Все время спотыкаясь,

За подлости чужие

Пред Богом каюсь, каюсь.

Моя страна воюет

С врагом, не нападавшим,

Тайком она горюет

По всем, в войне той павшим.

На карту ставит точки

Горячие, лихие…

Боюсь, мне в одиночку

Не отмолить грехи ей.

Но каждый день прошу я

О милости у Бога

К стране той, что воюет,

Зверея понемногу.

Похмелье

Стало резко мне не до веселья,

Чуть шатает, только я не пьяный:

Наступило нынче вдруг похмелье

От баюкавшего много лет обмана.

Разве можно лгать вот так, всем сразу,

Да еще так подло и бесстыже?

Был я словно слеп на оба глаза,

А теперь так ясно ложь я вижу.

Как так вышло – хоть убей, не знаю.

Обманули – я и не заметил.

Но со всеми ведь кричал «ура» я.

Думал: будет рай не мне – так детям.

Брел со всеми яв надежде сонной,

А очнулся вдруг – и понимаю,

Что стою у пропасти бездонной,

И нога занесена над краем.

Рояль

Четвертый месяц голод и блокада.

Не знает к людям жалости война.

Зима. Мороз. Согреться как-то надо,

Но мебель вся давно уж сожжена.

В пустой квартире лишь рояль старинный

Стоит, не став спасительным теплом.

Он уцелел – и есть тому причина,

Что даже в стужу не пошел на слом.

Стоит, как символ веры в то, что будет

Конец войне, наступит всё же мир,

И о прекрасном вспомнят снова люди,

И зазвучат рояли из квартир.

Она подходит. Ледяные руки -

На клавиши. Замерзла – не сыграть.

Но день придет – взлетят свободно звуки,

Рояль старинный оживет опять.

Он зазвенит, и в музыке той громкой

Всё отразится: прошлый страх и боль,

Отчаяние после похоронки,

Надежда, вера в завтра и любовь.

Первый снег

Глава 4. МНЕ ВОСЕМНАДЦАТЬ

Первый снег

Двадцать дней сегодня ноябрю.

Полночь. Улицы давно пусты.

Я в окно на первый снег смотрю.

Он красив, но холоден – как ты.

В твоем сердце вечная зима,

Не найти тепла в твоих глазах.

Только ты не чувствуешь сама

Иней в своих правильных словах.

Я совсем отчаялся уже,

И давно пора себе сказать:

«Не растопят лёд в твоей душе

Мои полные любви глаза».

…Снег еще растает, не спеши.

Станет грязью, следом от колёс.

Лёд твоей оттаявшей души

Превратится вдруг в потоки слёз.

Друг ушел

Всегда ты искренне делил

Со мной и грусть, и боль.

Ты верил мне и рядом был

В опасности любой.

И я привык, что ты всегда

Всё другу мог отдать,

На просьбу отвечая: «Да»,

Не в силах отказать.

Я часто думал, что я прав,

Кричал до хрипоты,

И ты молчал, хотя в душе

Не соглашался ты.

Спешил ты каждого дарить

Своею добротой,

Но мысль, что можно всех любить,

Казалась мне смешной.

Тебя считал я чудаком

И долго хохотал,

Узнав, что ты давно тайком

Стихи свои писал.

Я то, что свято для тебя,

Порой мог осмеять,

И ты прощал мне всё, любя.

Да, ты умел прощать!

С тобой я мог жестоким быть,

А иногда был зол,

Но подлость не сумев простить,

Однажды ты ушел…

Пустяк! Потеря не моя -

Ведь больше ты молчал.

Но почему, не знаю, я

Вдруг одиноким стал?

Спокойной ночи

Уходят в парк последние трамваи.

Дворы окутала ночная тень.

Спокойной ночи я тебе желаю.

Вот и закончился тяжелый день.

Спокойной ночи! Завтра легче будет:

Отступит тьма, и станет белым свет.

Усни, и утром пусть тебя разбудит

Веселый щебет птиц и мой привет.

Ты, улыбнувшись счастливо спросонок,

Вновь засыпаешь с мыслью обо мне.

Моя любовь, как маленький котенок,

Лежит у ног твоих, мурлыкая во сне.

Шесть струн настроенного сердца

Всегда душа моя была

В плену мелодии и звука.

Но вдруг ты в жизнь мою вошла

Без приглашения и стука.

И я забыл семь главных нот,

Когда тебя впервые встретил.

С тех пор любовь во мне живет

Мелодий лучше всех на свете.

Но как сказать тебе о ней?

Здесь лишь гитара мне поможет.

Мне легче спеть – сказать трудней,

Что для меня ты всех дороже.

Не знаю я, с чего начать.

Куда от робости мне деться?

Но тронь рукой – и зазвучат

Шесть струн настроенного сердца.

Мне не хватает

Пальцы разбиты в кровь.

Быть может, я слишком юн,

Но мне не хватает струн,

Чтобы спеть про мою любовь.

Пальцы хотят писать

В рифму,

Но, как назло,

Мне не хватает слов,

Чтобы себя рассказать.

Пальцы сжимают стакан,

Чтобы выпить тоску до дна,

Но мне не хватает вина –

Я плачу, но я не пьян.

Знаю: ты не поймешь,

Что можно любить всерьез,

А мне не хватает слёз –

И пальцы сжимают нож.

Рви эти вены, рви!

Ну! Что же ты отступил?

…Нет, мне не хватает сил.

Я нужен еще любви.

Мой Пегас

Глава 5. НЕ ВСЕГДА ЖЕ БЫТЬ СЕРЬЕЗНОЙ…

Мой Пегас

Пегасик мой – коняга бойкий. На привязи он не сидит - Все где-то бродит по помойкам, Не жалуясь на аппетит.

И как копыта он не двинет? Ведь жрет порой такой тухляк! Найдет дрянь, в пасть свою закинет И переварит кое-как.

Чуть сытый, не совсем тверёзый Домой он к ночи добредет, И здесь тошнит беднягу прозой Или поэзией «несет».

Страшная сила красоты

Когда раздавал Бог женщинам внешность,

Стояла я в очереди за умом.

Оказалось, мозги – хорошо, конечно,

Но личную жизнь не построишь на том.

Прыщи, длинный нос и кривые ноги -

Не суть, диссертация коль твоя цель,

Но нано-грудью не пробьешь дороги

К алтарю или хоть бы в чью-то постель.

Люди, про время меня расспрашивая,

Завидев мой профиль или анфас,

Тут же отшатывались: "Ну, ты страшная!" -

Про вопрос позабыв свой «Который час?».

С ужасом видя, что скоро уж тридцать,

Устав мириться с кривою рожею,

Решила: пора мне пришла воплотиться

В нечто, на диву больше похожее.

Премию Нобеля с книжки сняв,

Свинью-копилку разбив безжалостно,

К врачу я шагаю: «Сделайте из меня

Анджелину – ту, что Джоли, пожалуйста!»

Сперва эскулап в отказ, ни в какую:

«Мол, я не волшебник и не Господь Бог».

Но сумму узрев неприлично большую,

Врач вздрогнул, и все ж устоять не смог.

Живу я теперь в палате больничной,

Но сомневаюсь в своем решении:

Ведь ноги ломает хирург мне столичный,

Пытаясь вытянуть их до ушей.

И нос тут исправили мне заодно.

В губы вдули силикона пол-литра,

А в грýди – по литру. Им немудрено:

Оно для врачей дело нехитрое.

Смотрю – силикон зашивают и в зад.

«Туда-то зачем?» – в шоке спрашиваю.

А мне бодрым тоном в ответ говорят:

«Цыц, мадам, мы вас прихорашиваем».

Вес у меня стал совсем аскетичный –

На кашках больничных фиг ведь поправишься.

Но жирной не быть – это так непривычно,

Что, наконец, сама себе нравишься.

Между наркозами мне объясняют:

Нужна, мол, всем нам, бабам, косметика.

Карандаши и для глаз ведь бывают -

Не только для формул по кибернетике.

Но деньги мои подошли вдруг к концу.

И вовремя так – ведь хирург-сиськорез

Вновь с острым ланцетом мне прямо к лицу

Лез с донорским ухом наперевес...

***

Вот вышла в народ я, надеждой горя,

Тряхнула кудрями, в блонд окрашенными...

Только что же это: неужели всё зря?

Смотрят вновь на меня ошарашенно.

Мужчина окликнул, про время спросив,

Отшатнулся... Опять это всё со мной?!

А он произнес вдруг: «Как вы красивы!

Девушка, будьте моею женой!»

Ода «Аэрофлоту»

Мама, ты просила срочно

Сообщить, как долетел…

Задержали рейс до ночи,

Потому что долго летчик

Не хотел взлетать и очень

Волновался и потел.

Говорил, что уже скоро

Пенсия его грядет.

А на этом вот моторе?

Без страховки и дублера?

Нет уж, дудки! Каскадера

Ищет пусть «Аэрофлот»!

Как его уговорили,

До сих пор я не пойму…

Кое-как нас погрузили.

После жуткого усилья

Самолет, расправив крылья,

Тяжело взлетел во тьму.

Долетели мы отлично –

Видно с нами фарт был наш.

Двигатель заглох привычно,

Впрочем, с этим, как обычно,

Справился наш экипаж.

Прямо над каким-то морем

(Не везет – так не везет!)

Загорелись два мотора.

Сбили пламя мы нескоро,

Но продолжился полет.

А когда сломались шасси,

Но мы сели и без них,

Покалечившись отчасти,

Понял я, что значит счастье.

Счастье – это быть в живых!

«Воины света»

Свидетели утверждали:

Пристойно всё было в начале.

И нам с Васей тоже казалось,

Что всё хорошо начиналось...

Решив Хэллоуин раз отметить,

Мы водочки взяли в буфете.

«Ты чё без костюма, как дура?» –

Заметил Василий мой хмуро.

За стольник в одной костюмерной

Нашли мне костюм безразмерный,

Сказав: остальное все будет

Мало́ мне на попу и груди.

И вот мне пришлось нарядиться

В мутанта с обличьем мокрицы.

Про Васю решили: не надо

Ему в этот вечер наряда.

С его-то одеждой и рожей

На зомби и так он похожий.

Мы в парке с ним расположились

И водкой слегка освежились.

Потом градус мы нарастили,

Потом еще пива купили.

Отведав затем закусона,

Глаза Вася выпучил сонно:

«В пруду, глянь, всплывает подлодка!

Чё, правда? Иль это всё водка?»

На пруд я смотрю, а оттуда

Выходят четыре верблюда.

Ну точно, всё водка, паскуда.

В пруду-то верблюды откуда?

Пока размышляла бессильно,

Чертей стал гонять мой Василий.

Буквально. Носился с дубиной

За чертом, одетым мужчиной.

Поняв: всё не кончится миром,

И я погналась. За вампиром.

Нас оборотни окружили,

Но мы отбиваться решили.

От зла мир спасти все же надо!

И пусть мы вдвоем против ада!

Стеной шла нечистая сила –

Бояться нам некогда было.

Спиною к спине – оборона

Врагов супротив легиона.

Запомнят они все, уж точно,

Клич Васин победный полночный...

Очнулись с утра за решеткой

В бессилье и дымке нечеткой.

Едва мы глаза разлепили,

Доходчиво нам объяснили:

«Троих вы избили прохожих,

Ну, и полицейских трех тоже.

Но, главное, эта скотина

Огрел сына мэра дубиной.

Вам, хреновы воины света,

По паре лет светит за это».

И Вася твердил, заикаясь:

«Я ка... Я ка-ка... Я ка-каюсь!»

А я пальцы фигой сложила

И громко идти предложила

Дорогой совсем неприличной

Всем вместе и каждому лично.

Вы видели, как матерится

Огромная монстромокрица?

Вот так с тьмою бой завершился.

Конфликт в пользу света решился.

Одно мир спасенный не ведал:

Что нам он обязан победой.

Три рыцаря. Песенка шута

То быль иль небыль – не сказать.

Под сень златых палат

К красивой деве – замуж звать -

Три рыцаря спешат.

Полцарства лишь одно за ней,

Не выйти ей за всех.

И вот все трое у дверей

Столкнулись, как на грех.

Тут вспыхнул между ними спор,

Кто больше деве мил.

Она ж, услышав разговор,

Решила сбить их пыл.

– Прекрасны вы все трое. Я

Замечу всё ж: верней

Того возьму себе в мужья,

По вкусу дар мне чей.

Что вы, мессиры, принесли?

Но не ищу я благ.

Скучны мне ваши кошели -

Богата я и так.

Меня сумейте удивить,

Хоть это нелегко.

А свар тут нечего чинить -

Претит мне звон клинков.

Вот первый робко подошел,

Вручил ее портрет.

Второй красавице прочел

Написанный сонет.

А третий смело подступил,

Сказал: «Со мной станцуй»,-

А после в губы ей влепил

Горячий поцелуй.

И дева, пискнув, подалась

К охальнику на грудь,

Румянцем жарким залилась,

Боится и вздохнуть.

Речёт с алеющим лицом:

«Тут спору и конец.

Я с этим бравым молодцом

Отправлюсь под венец».

Хоть претендента целых три.

Мил наглый ей жених…

Вот и поди их разбери,

Красавиц молодых!

Кекс и секс

Миссис Цинтия Джексон

Занялась было кексом,

Когда в кухню вошел ее муж,

Мистер Эбрэхэм Джексон –

Джентльмен интересный

И весьма возбужденный к тому ж.

Ай-яй-яй! Миссис Джексон

Позабыла о кексе.

Подавать пора блюдо к столу!

Кекс в печи обижался,

Подгорал, задыхался,

А потом превратился в золу.

И теперь повсеместно

Миссис Цинтия Джексон

Повторяет такую мораль:

«Помни, ставя в печь тесто:

Кухня сексу – не место!»

(Ах, как кекса сгоревшего жаль!)

Бес и Женщина

Раз некий Бес, за дерзость изгнанный с Небес,

Скитался в поиске: кому бы напроказить.

Он не какой-то лиходей-головорез,

А так, по мелочи: напакостить иль сглазить.

И вот наш Бес в Эдемский сад залез:

Наворовать там яблок, очевидно.

Не удивительно: на то ведь он и бес:

Коль без проделки день прошел – ему обидно.

И видит он – два новых тут жильца.

Из праха созданы по Высшему веленью.

Бес огляделся: нет Небесного Отца?

А эти двое – не помеха похищенью.

Вот к яблоне герой наш подбежал,

Срывает яблоки, запазуху пихает.

«Не тронь! «Запрещено», – Господь сказал!» -

Адам его вдруг за руку хватает.

Им есть нельзя от этого плода?

Ах так! Тогда есть повод отличиться.

Мужик не в счет: послушный, блин, балда!

Ну а вот с этой может получиться...

И к Еве, хвост поджав, подходит Бес,

Козлиные свои припрятав ноги:

«Попробуй, дева, сей деликатес -

И сразу станешь мудрой, словно Боги!»

Тут любопытство – вовсе не порок -

Взыграло в Еве. Да, всё так и было.

И Ева, позабывши про зарок,

Вкусила плод и мужа накормила.

Бес в этот раз – смотри-ка! – не солгал:

Доеден фрукт – и прояснилось зренье.

И красками мир сразу заиграл,

И стала мысль остра на удивленье.

Вдруг осознал Адам: «Да я ведь гол!»,

Лопух сорвал, чтоб хоть чуть-чуть прикрыться,

Повесил голову, в сторонку отошел,

И покаянно начал он молиться.

А что жена? К пруду бежит взглянуть,

Как выглядит… Увидев отраженье,

Закрыть лицо она спешит – не грудь.

«Я ж ненакрашена!» – бушует в раздраженье.

***

С тех самых пор и по текущий день

Избавиться не в силах от привычки

Все женщины. Им краситься не лень,

И жизнь им не мила без косметички.

На грим они свой тратят столько сил!

Без макияжа дико комплексуют.

Неидеальное лицо Творец слепил?

Возьмут и новое спокойно нарисуют.

А сыновья Адама ноют: «Ах!

Коль Бес тогда шмыгнул бы мимо сада,

Остались бы монеты в кошельках,

А не ушли на пудру и помаду!»

Бытовая зарисовочка

Мама волнуется – раз.

Папа волнуется – два.

Бабка волнуется – три

(Вагон валидола внутри).

Папа ругается: «Б…дь!» – пять.

Дед-инвалид хочет сесть – шесть.

Дядя посуду бьет – семь

(Он невменяем совсем).

Уже на часах двадцать три.

Папа маме: «Ноль три набери».

Дед: «А наши сыграли два-ноль».

Телевизор: «Куда? А пароль?»

Дядя хлопья роняет слюны

На рубашку свою и штаны.

Но вот на часах по нулям.

Дочка подходит к дверям.

Звонок: «Трямм!»

Мать к порогу: «Пришланаконец».

«Шлялась, курва, где?» – это отец.

Бабка: «Светочка!»

Дед: «Помолчи».

«Да ремня ей дать!» – дядя кричит.

Дочь юна, весела, нетрезва

И с трудом ей даются слова.

«Ва…

Ва…

Вааще. Чё за кипешь, народ?»

И обутая в спальню бредет…

Контакт

Ночь. Луна. Лежу, вздыхаю.

Не идет проклятый сон.

Вдруг тарелка внеземная

Опустилась на балкон.

Тут же из нее выходит

Гуманоид – вот те раз!

И игриво щурит, вроде,

На меня один свой глаз.

А еще четыре глаза

На мой бюст взглянули так,

Что мне стало ясно сразу:

Хочет он вступить в контакт.

Я не против. Для науки.

Хоть и странный он чуток.

Впрочем, ноги есть и руки:

Восемь рук и девять ног.

Он, конечно, специфичен.

Но зато, похоже, он,

Как и я, не безразличен

К сексу – ишь, как возбужден.

Мелкой дрожью хвост трясется,

Щупальца свились в кольцо.

Разобраться мне придется,

У пришельца где лицо.

Вот она, наверно, рожа - С парой странных, красных рыл.

Ой, мой бывший, кстати, тоже

Не намного краше был.

Тут поднял пришелец ногу,

А под нею – вот он, факт,

Хоботок. Ну, слава богу,

Сможем мы вступить в контакт.

К сожаленью, оказалось,

Это нос и он же рот.

Вот досада! Вот ведь жалость:

Этот член совсем не тот.

А того, что надо нету.

И сказала я: «Злодей!

На свою катись планету.

Не динамь, урод, людей!»

«Зря, – лежу жалею утром, -

Прогнала его с Земли.

Мы б покруче Кама-сутры

Позы выдумать могли».

Прилетай обратно срочно.

Я тут сохну от тоски.

Не нужны теперь мне, точно,

Все земные мужики!

Письмо Деду Морозу

Ну, привет, Толоконников Вася!

Может, помнишь меня, может, нет.

Подработать с тобой я бралася

В Новый год, чтоб поправить бюджет.

Я Снегурочку изображала,

Дед Морозом оделся ты сам.

И, заказов набравши немало,

Мы поехали по адресам.

Первый блин получился хороший:

Ты подарок вручил, все дела…

Но хозяйка в дверях, на дорожку,

Стопку водки тебе поднесла.

Вот второй адрес, третий и пятый -

Всюду снова суют «посошок».

Вижу: ты уже сильно поддатый.

Свой халат мне всучил и мешок.

Ты хоть помнишь, как всё это было?

Пацану, что стишок прочитал,

Подарил ты свою вдруг мобилу,

Правда, тут же ее отобрал.

В пляс у елки пустился нескромный,

Напугав ребятенка до слез.

На всю жизнь он, уж точно, запомнит,

Как свой зад показал Дед Мороз.

И гонял ты чертей по квартире,

И кричал: «Проституток позвать!»

Вспоминал, как мотал срок в Сибири,

А потом стал под елкой блевать.

Покрывалом с дивана утерся,

Целоваться к хозяйке полез.

Тут наряд полицейский приперся

И к тебе проявил интерес.

В непечатной совсем, грубой прозе,

Нарываясь на срок и скандал,

Порывался ты всех заморозить,

И сосулями им угрожал.

Перед тем, как тебя повязали,

За топор ты схватился, рубя…

Ребятенок забудет едва ли,

Как дубинками били тебя.

Ну а я свой допрос не забуду,

В «обезьяннике» свой Новый год.

Когда выйдешь ты, сволочь, «оттуда»,

Тебя встреча со мной еще ждет…

В чудеса теперь верю зато я:

Топором ты мне фэйс не разнёс,

И на нары на пару с тобою

Не попала я, мой Дед Мороз!

Песня голодного кота

Хозяева! Эй! Посмотрите – я здесь,

Под вашим столом. И хочу очень есть.

Я зря, что ли, тут перед вами стою?

Хотите – станцую, хотите – спою!

Вы только мой труд оцените, прошу!

Хотя бы молочную дайте лапшу!

Я мордочку лапой недавно умыл

Ах, как же пушист я, ах, как же я мил!

Но коль не поем, то уйдет красота.

Сосиску вы бросьте для чудо-кота!

Сойдет и котлета – кидайте смелей!

А лучше б, конечно, говяжий филей.

И что на обед нынче? Жареный гусь?

Хотите, о ноги я ваши потрусь?

Хоть гордость своя есть у нас, у котов,

Подать даже лапу сейчас я готов,

Чтоб только гуся, что так пахнет – ням-ням!-

Мы съели по-честному: напополам!

На все я готов – я же предупреждал.

Смотрите: на задние лапы я встал.

Терпению точно конец подошел:

Сейчас вот возьму и запрыгну на стол!..

Вдруг гузку гусиную кинули мне.

Мур-мур, наконец я доволен вполне!

Олимпиада в Куросмехово

ДЕЙСТВИЕ 1

Хор

Вот опять пришла зима, стукнули морозы.

Как всегда, делов нема у нас зимой в колхозе.

Толь устроить танцы, толь на печь залечь.

Что же делать, братцы, как себя развлечь?

На скамейке у клуба сидят женщины. Они откровенно скучают.

Появляется Председатель.

Председатель

Здраcсьте, бабоньки!

Пелагея

Здорово,

Коль не шутишь, председатель.

Председатель

Поболтать собрались снова?

Пелагея

А Вы, как всегда, некстати…

Чтобы Вы – и не за делом?

Не поверю я ни в жисть!

Или вправду захотелось

С нами семачек погрызть?

А ишшо передовик!

Председатель

Все остры вы на язык.

Ух, энергии в вас, бабы!

Вместо трактора вас кабы

В сеялку впрячь по одной –

Враз план сдали б посевной!

Пелагея

(обращается к сидящей рядом кумушке)

Грунька, глянь, не врут очки?

Никак наши мужички?

Иван

(вместе с другими мужиками подходя к сидящим на скамейке женщинам)

Эй, освобождай плацдарм!

Брысь-ка все к сковородам!

Аль забыли? Заседаем

Мы у клуба по средам!

Пелагея

Что же мы – не человеки?

Уж собрались в кой-то веки!

Хоть бульдозером толкайте –

Я позиции не сдам!

Иван

Осади-ка, Пелагея!

Против силы-то не при!

Пелагея

(встав и шагнув к Ивану)

Щас посмотрим, кто сильнее

Раза в два, а то и в три!

Иван

Я ж подковы гну руками,

Хоть и с виду неказист.

Пелагея

А я тяжести таскаю,

Словно чемпион-штангист:

По пять сумок из сельмага,

Удобрениев мешок.

Ты такой бы вес, бедняга,

На себе не уволок!

Показала б щас тебе я!

Развели тут произвол!

Председатель

Уступила б, Пелагея,

Ты же, вроде, слабый пол…

Пелагея

Кто сказал? Ах, председатель!

Ты глазёнки-то не прячь!

А не ты ль грозился, кстати,

Женщин в сеялки запрячь?

Запрягай нас хоть в ракету –

Наших баб сильнее нету!

Бухгалтер Вася

(выглядывая из-за спины Председателя)

Вам соревнованью надо.

Как её… Олимпиаду!

Председатель

Спору нету, Пелагея:

Организм твой впрямь не слаб.

Ты б у нас соревновалась

За всех наших сельских баб!

А Иван – за мужиков.

Вон Иван у нас каков!

Бухгалтер Вася

А ведь это же идея!

Иван против Пелагеи!

Председатель

Неплоха идея,

Правда, радио передает:

За бугром олимпиада

Начинается вот-вот.

Бухгалтер Вася

Да то там, а мы-то тут!

Разве наш колхоз не крут?

Председатель

(проникнувшись идеей)

Куросмехово чем хуже?

Состязанье проведем!

И народ займем к тому же:

Лучше спорт – а то всё пьём…

Ну, Иван не возражает?

(Иван энергично мотает головой)

Пелагея?

Пелагея

Я-то? За!

Председатель

Что ж, теперь нам не хватает

Только главного приза.

Где там мой бухгалтер?

(Бухгалтер Вася угодливо выскакивает из-за спины Председателя)

Вася,

Чай, велик у нас бюджет?

Бухгалтер Вася

Как всегда, в колхозной кассе

Ни копейки денег нет.

Председатель

(махнув рукой)

На бюджет не посмотрю:

Свой "Запорожец" подарю!

Прямо завтра утром ранним

И начнем соревнованье!

ДЕЙСТВИЕ 2

Хор

Пелагея спор ведёт

За медаль с Иваном.

Встрепенулся наш народ.

Жизнь кипит фонтаном.

Спорят увлеченно, бьются об заклад:

Званьем чемпиона кого наградят.

Кабинет Председателя колхоза.

За столом сидят Председатель и Бухгалтер Вася. Они режутся в домино.

Председатель

Целый день покоя нету!

Обрывают телефон.

Про олимпиаду эту

Уже знает весь район.

Да что ж всем так интересно, что за счет да кто ведет?

Чую, из района пресса к нам заявится вот-вот!

(Звонит телефон)

Да! Алё! Да, председатель…

(Что-то выслушивает, кладет трубку и медленно сползает по стулу)

Ой, меня кондрат щас хватит!

Ах, я старая ворона!

Вот накаркал! Так и есть.

В гости к нам глава района!

Бухгалтер Вася

(испуганно)

Едет?

Председатель

(горько ухмыляется)

Едет… Уже здесь!!!

Бухгалтер Вася

Волноваться так не надо.

(протягивает таблетку)

Нитроглицеринчик вот.

Председатель

(снова горько ухмыляется)

Мне тогда уж лучше яду…

Чую: выволочка ждет.

Входит Глава района. Председатель моментально меняется в лице.

Председатель

Пал Степаныч! Вот так счастье!

Что за радость видеть Вас!

Вася, ну-ка быстро квасу!

Глава района

Не до кваса мне сейчас.

Ты меня, Петрович, знаешь.

Я не езжу без причин.

Что в колхозе вытворяешь?

Стравил женщин и мужчин.

Председатель

Пал Степаныч, клевета ведь!

Всё достойно. Чистый спорт.

Только чтоб рекорды ставить.

Глава района

Где же хоть один рекорд?

Председатель

Посмотреть отчетность можно.

Бухгалтер Вася

Всё по форме. Бухучёт!

Книга Гиннеса, возможно,

Взять захочет наш рекорд!

Глава района

(смотрит в бумаги, протянутые Бухгалтером Васей)

«Зарегистрирован рекорд…»

Не понял, это что за спорт?

«Вспашка». Опечатка, что ли?

Председатель

Да нет, всё верно. Вспашка поля.

Поле пять гектар на пять

На скорость все перепахать

И колхозу тоже польза.

План-то надо выполнять.

Глава района

Ну даёте вы! А это?

И такого спорта нету.

Что за вид спорта – домино?

Председатель

Да, надо шахматы бы, но…

Пытались вспомнить всей деревней,

Как ходит конь, позавчера…

(обреченно машет рукой)

Куда там…

(тычет пальцем в домино на столе)

Это ж интересней.

Тоже настольная игра.

Глава района

(оживляясь)

Кто ж, так сказать, козла забил?

Председатель

(гордо)

Ну… Тут Иван наш первым был!

Да, в домино Иван гроссмейстер.

Он тренируется все дни

С бригадой трактористов вместе…

(вздыхает в сторону)

Еще б работали они!

Глава района

А это что, постой-ка!

«Скоростная дойка»?

Не подкачал ваш паренек?

Председатель

(грустно)

Увы! Ну не его конёк!

Ведь Пелагея-то доярка.

Она тут профессионал.

Бухгалтер Вася

(встревая)

Зато он выступил так ярко

В стрельбе...

Глава района

(снова оживляясь)

Попал?

Председатель

(исподтишка показывая кулак Бухгалтеру Васе)

Да как попал…

И вспоминать-то неохота…

И угораздило же нас

Поблизости с доской почета

Установить мишень как раз.

Ну и попал он в ваше фото…

Бухгалтер Вася

(жизнерадостно встревает)

Но аккурат, как белке, в глаз!

Председатель снова показывает ему кулак.

Председатель

(заискивающе)

Заменим фото непременно.

Зла не держите на спортсмена.

Глава района

Так кто же по очкам ведет?

Председатель

Никто… Пока ничейный счет.

Сегодня всё забег решит.

Вон, слышите, народ гудит.

Набился полный стадион.

К концу подходит марафон.

Взглянуть желаете? Прошу!

Нет-нет, я сам Вас провожу!

ДЕЙСТВИЕ 3

Хор

Вот уж пятый час бегут Иван да Пелагея.

То один быстрей припустит, то другой быстрее.

До финиша осталось километров пять.

На исходе силы, как бы добежать?

Иван и Пелагея бок о бок бегут по лесной просеке.

Иван

Что, устала, Пелагея?

От тебя уж пар валит!

А слабо бежать быстрее?

Пелагея

Помолчи-ка, инвалид!

Ты уже хромать вон начал,

На плече язык повис.

Выдыхаешься, а значит,

Что я выиграю приз!

Иван

Ну зачем тебе машина?

Не умеешь ведь водить!

Это дело для мужчины.

А твое – коров доить.

У тебя и прав-то нету!

Уступи!

Пелагея

Да ни за что!

Очень подойдёт по цвету

Мне председателя авто!

Иван

Красное? Что, под цвет глаз?

Пелагея

Ты остри, остри сейчас…

Но потом и не проси

Прокатить. Я – не такси.

Упираться, Ваня, хватит.

Говорю ж: моё авто!

Иван

Кто кого еще прокатит!

Пелагея

Ой, да ладно! Знамо, кто!

(толкает локтем Ивана, Иван падает,

Пелагея пробегает немного вперед, но возвращается, замученная совестью)

Эй, Иван, ты как там, жив?

Иван

Что ж ты дальше не бежишь?

Ждут тебя народ с оркестром

И мое первое место!

Пелагея

(наклоняясь к Ивану)

Ты, Иван, не причитай.

Ну-ка, валенок снимай.

Так и знала! Растяженье.

Обопрись-ка и вставай.

Пара травяных компрессов -

И будешь ты, Иван, здоров.

Это ж всем в селе известно -

Я сама лечу коров.

Иван

Я ведь не корова, ясно?

Пелагея

Ну и лежи тут меж кустов.

Иван

Стой-ка, я на всё согласен!

Даже замычать готов!

Пелагея

(взваливая Ивана на плечи)

Сколько ж в тебе, Ваня, весу?

Да я так, для интересу!

Вроде худощав на вид,

А до чего ж спина болит!

Иван

Брось меня, сама иди!

Видишь, финиш впереди!

Пелагея

Тихо, Ваня, всё путём.

Вместе до него дойдём.

Они вместе пересекают финишную ленточку. Народ ликует.

Председатель

Вот пришли! Ноздря в ноздрю.

Кому ж приз я подарю?

Пелагея

Уступаю я свой приз.

Иван

Нет, себе его бери.

Пелагея

На кой мне эта железяка?

Мне в неё, боюсь, не влезть.

Иван

Ну и мне к чему, однако?

Лошадь есть. Телега есть.

Вот медаль…

(тянет руки к медали)

Пелагея

(тоже тянется к медали)

И мне, на память…

Председатель

Так медаль у нас одна ведь.

(чешет в затылке)

Пелагея

Тут делов-то… Ну-ка дай…

Ишь, одна у них медаль!

(разламывает медаль пополам)

Это всё легко поправить.

(Председателю)

Что моргаешь? Награждай!

Оркестр играет туш на гармошках. Председатель вешает половинки медали на шеи победителям. Все поют.

Все

Олимпиада к концу подошла.

Иван и Пелагея

Нас подружила.

Все

И нас развлекла!

Пелагея

Мне победить так хотелось.

Иван

И мне!

Все

Но дружбы победа приятней вдвойне!

Жизнь иногда так похожа на спорт.

Рвёмся к победе, идём на рекорд.

Главное, чтоб я в упорной борьбе

Руку всегда протянуть мог тебе.

Пение плавно переходит в застолье.

Председатель пляшет вприсядку с Бухгалтером Васей.

Иван с Пелагеей незаметно удаляются на ближайший сеновал.

Занавес.

Холод сердец. Джеймс Патрик Кинни

Глава 6. ПЕРЕВОДЫ

Холод сердец

Джеймс Патрик Кинни

По воле случая в сильный мороз

Шесть странников ночью в пути

Застигнуты. Каждый с собою нёс

Полено – огонь развести.

Костер разожгли, но он еле горит.

И первая из шестерых

Делиться поленом своим не спешит -

Ведь негр сидит среди них.

Второй иноверца почуял. За грех

Спасти счел еретика.

Ему своего пожалел на согрев

Березового чурбака.

Плотней запахнув всё в заплатах пальто,

Третий решил: «Не хочу

Полено подкинуть в огонь свое, чтоб

Шкуру согреть богачу».

Взглянул толстосум на него в ответ

С презреньем, подумав так:

«С тобой поделиться добром? Ну уж нет!

Ленивый, никчемный бедняк!»

Всё злее сверкал эфиопа взгляд,

Чем больше костер угасал:

Старые счеты свести он рад

С белыми – час их настал.

Шестой из них тоже жалеет тепла:

Добро не вершит просто так.

Лишь «дашь на дашь» – вот и все дела.

Он не такой дурак!

Поленья сжав в омертвелых руках,

Замерзли они наконец.

Убил не мороз их, не ночь в снегах -

Сгубил их холод сердец.

Рождественские колокола (из Альфреда Теннисона)

Доносится словно с Небес ясный звон

И год истекающий прочь гонит он.

Нам в ночь Рождества умирающий год

Не надо жалеть, пусть скорее пройдет.

Все старое – прочь! Новизна уж грядет.

Звон колоколов счастье громко зовет.

Он гонит неправду, невзгоды и зло.

Возрадуйтесь все: Рождество к нам пришло.

Приветствует звон всех свободных людей,

Стать он призывает смелей и добрей.

Пред ним отступает без сил темнота.

Он провозглашает приход к нам Христа.

Совокупиться медлит слон. Дэвид Герберт Лоуренс

Совокупиться не спешит

Матерый слон.

Сперва спокойно приглядит

Подругу он.

Огромный зверь подходит к ней,

Той, что годна.

Он не торопит ход вещей.

Как и она.

И вдоль реки по берегам

Они бредут,

Побеги щиплют тут и там

И воду пьют.

Сердец их робких и больших

Растет родство

Без суеты. Слон не спешит,

Но ждет его,

Когда бежит с подругой вдруг

Под сень лесов,

Тревогу чуя и испуг

Других слонов,

Иль когда в мертвой тишине

Их сон глубок,

И просыпаются без слов,

Но к боку бок.

Не вдруг, не сразу жар сердец

Растет больших,

И расцветает наконец

Желанье в них.

Идут туда, где взор ничей

Их не найдет,

Чтоб там вдали, в тиши теней

Продолжить род.

Давно мудрей и старше став

Зверей других,

Огонь скрывают неспроста,

Горящий в них.

Они уединенья сласть

Умеют ждать,

Чтоб после пир справляла страсть -

Не удержать!

Им ни к чему спешить скорей

Урвать момент,

Ведь целое для них важней,

Чем лишь фрагмент.

Однажды крови их массив

В канатах жил,

Как вызванный Луной прилив,

Взволнует пыл.

И он, волною за волной,

Затопит их:

Сольются, плотью став одной

Средь кущ лесных.

Преимущество бытия. Роберт Хасс (вольный перевод)

Как много людей, занимаясь любовью,

Чужой на себе и не чувствуют взгляд!

Не знают они, что над их изголовьем

Небесные ангелы чинно парят.

И золотом блонд их кудрей отливает

Прохладных, как струи потоков речных.

Друг другу власы они в косы сплетают,

И дела им нет до созданий земных.

Но все же нет-нет да и кинут вдруг взоры

Сквозь свода хрусталь, что незыблем вовек,

Того эмпирея, post mortem в который

Так сильно стремится попасть человек.

И смертная пара, та, что в исступленье

Сливается в грубом экстазе своём,

Им видится птицами без оперенья,

Что плещутся в луже кровати вдвоем.

И женщина, к пику приблизившись страсти,

Мужчины касается сомкнутых век.

«Смотри на меня», – говорит ему властно.

И ей повинуется тот человек.

Иль он говорит ей слова эти томно?

Неважно. И веки поднимутся вдруг,

Как занавес пыльный над сценою темной,

Послушный канату и мускулам рук.

И вот они тонут во взглядах друг друга.

Глаза ненасытною жаждой горят.

Зрачки у нее – изумленных два круга.

Его – и без слов обо всем говорят.

И похоти клей скользко-сладкий скрепляет

Слиянье в горячке их тел середин.

И ангелы, те, что с высот наблюдают,

Впадают в уныние все как один.

С патетикой вздрагивают серафимы

И напоминают вдруг нищих ханжей

С чертами изящными, роком гонимых,

Не брезгующих в жизни многим уже,

Торгующих хламом вразнос всяким рьяно.

Пусть кожа бела еще их тонких лиц -

Портреты героев сих в тексте романа

Уже средь совсем непристойных страниц.

С каким отвращеньем небесные стражи

Взирают на страсть в первозданной красе!

Страдания ангелов чувствует даже

Весь космос и Божьи творения все.

И всё мироздание звук испускает,

Похожий на плач погребальный Луны.

Рыданья ночного светила бывают

Хоть редко, но всё же и людям слышны.

Влюбленных особенно в скорбь повергают

Стенания те, и от жуткой тоски

Глаза свои снова они закрывают

И крепче сжимают объятий тиски.

И каждый из них ощущает вдруг остро

Их тел уникальность и их естества,

Ведь магия страсти их сделала просто

Бессмертными, пусть лишь на час или два.

Но все же однажды, когда день уж к ночи

Клониться начнет, она скажет ему:

«Сегодня проснулась печальной я очень.

Любимый, ты слышишь? И вот почему.

Внезапно мне стало так ясно, мой милый,

Пойми меня, не обижайся, молю,

Что, как бы тебя я, мой друг, ни любила –

Своё одиночество не исцелю».

Рукой на скуле его тронет щетину -

Заверить, что ранить не хочет его.

Но эти слова не заденут мужчину,

Не вызовут горе и боль. Ничего.

Ведь знает он: в жизни свои есть границы.

Немало для нас заготовлено в ней:

В любви невезенье, крушенье амбиций,

И смерть совсем юными косит людей…

По парку бегут, сохранить форму чтобы.

Трусит он с ней рядом, а думает сам

О том кратком миге, когда они оба

В экстазе оргазма взвились к небесам.

Как в ошеломленном ее полувскрике,

Сорвавшемся с губ и умчавшемся вдаль,

И в наслажденья его низком рыке

Вселенская вдруг прозвучала печаль.

Как после, друг к другу прижавшись неловко,

С формальной любезностью, что не нова,

Шептали привычные фраз заготовки,

Признательности неуклюжей слова.

И вот уже оба морально готовы

К любому исходу, покинув кровать:

Свой путь совершать в одиночестве снова,

А может, друг к другу досаду питать.

Иль добрыми просто остаться друзьями,

Как пары, на пляже лежащие в зной,

Что про отношения между полами

Статейки в журналах читают порой.

Читают себе, и друг другу читают.

И ангелов сонм, им внимая, притих:

О плотских утехах они мало знают,

Хотя утешают нас, смертных, земных.

Слёзы на небе. Эрик Клэптон

Как жестоко смерть нас с тобой разлучила,

У меня отняв всё, что дорого было.

Но надо жить

И сильным быть:

Знаю, видишь меня

Там, на небе.

Встретишь ты меня, буду вновь я с тобою,

Когда этот мир и за мной дверь закроет.

За дверью той

Ждёт нас покой,

И не будет уже

Слёз на небе.

Время сердце рвёт,

Спину гнёт дугой.

Может, принесёт

Мне оно покой?

Хоть покой...

И в мир теней

Летят за ней

Все мои сны.

Я на земле – сердце в небе.

Как жестоко смерть нас с тобой разлучила,

У меня отняв всё, что дорого было.

Но надо жить

И сильным быть:

Знаю встретишь меня

Ты на небе.

Знаю, встретимся вновь

Там, на небе...

Тайна. Анн Рив Олдрич

Ты трепетной рукою

Мне шею обнажил

И пылких поцелуев

Цепочку проложил.

Их сверху лентой алой

Ты снова повязал.

«Пусть нашу спрячет тайну

Она», – ты мне сказал.

Хоть это лишь причуда,

Под лентой с того дня

Те поцелуи втайне

Хранились у меня.

Любовь ушла, ты тоже.

Держу в руке стилет.

Пусть алой лентой скроет

Кровь поцелуев след.

Богема. Артюр Рембо (вольный перевод)

В обнимкою с Музой под небом осенним шагая,

В потертом пальто – пусть в прорехи видна нагота,

В карманах штанов пальцы стылые отогревая,

Как я – о-ля-ля! – о любви небывалой мечтал!

Пусть были штаны те давно поистерты до дыр,

Я рифмы горстями ронял, не тревожась нимало.

Большая Медведица, звездных светил поводырь,

Пристанищем дальним бродяге-поэту сияла.

Присев на дороги краю, я смотрел в небеса.

Как капли вина, на чело мне ложилась роса,

Фантазий причудливых рой вдруг меня обступал.

Витал в облаках я в тот миг, исступленно рифмуя,

Штиблеты притиснув к груди, словно лиру златую,

Шнурки их, как струны, я пальцами перебирал.

Сонет 66. Уильям Шекспир

Устав, зову я смерть: «Дай мне покой!» -

Не видеть чтоб пиров чумных без меры,

Достоинство с протянутой рукой

И отреченье от горячей веры.

Бесчестию оказанный почет,

В блуд деву грубо втянутую вором.

Здесь безупречность лишь опала ждет,

А сильный покорен тираном хворым.

Пред властью нем от страха бард тут всяк,

Ученым ловко глупость заправляет,

Кто истин простоту речет – простак,

Добро здесь зло всегда сопровождает.

Устал, но жизни я не убегу -

Любимую здесь бросить не смогу.