Баллада о девчонках

Баллада о девчонках

Их было трое, девчонок, из школы на Петроградке: Лариса, Наташа, Оля… Веснушек веселый рой, Баранками гнулись косы, из белого шелка – банты, Курсивом на табели гордо:«Год выпуска – сорок второй»

У школы на Петроградке совсем другая задача: Здесь госпиталь для тяжелых и гнойные жгут бинты, Лариса в нем – санитарка, она по ночам не плачет, Работает, голодая, с рассвета до темноты.

Однажды на ножках-спичках пойдет погулять во дворик, Глаза закроет и тут же осядет на теплый асфальт… И даром на вату сестричкой был спирт нашатырный пролит: Ларисонька! Что ж ты… Рядом гремящий победой май!

Наташу все ненавидят: ей гауптман вместо брата, Она переводит прекрасно чужую и злую речь, И каждый второй обещает «собаке немецкой» расплату… «Повесить всех без разбору, а все, что осталось, сжечь!»

А в темную полночь марта Наташа в эфире точно, Но радиопеленгатор поймает ее сигнал И расшифрует сплетенья тире, пробелов и точек, И генералу разведки Наташа доложит: «Провал!».

Наташа бежит по полю, и жестко, не целясь, навскидку, Положит из «Вальтера» пули штурмфюреру в круглый живот, На «Хальт!» обернувшись послушно, не пряча девчачью улыбку, Роняя чеку от гранаты, ладошку свою разожмет…

Шестнадцать трупов армейцы опустят в могильные ямы, Семнадцатая – Наташа, пред ней замирает строй: Покоится средь березок, чуть-чуть налево и прямо, Среди крестов обветшалых – могилка с красной звездой.

У Оли судьбы другая: в сибирской глухой деревне Профессорская девчонка берется за плуг и за цеп: До волдырей, до крика… Крапивные режет стебли: Ведь армии нужно мясо. Ведь армии нужен хлеб!

В деревне, с цингой и оспой, из сотни осталось двадцать, Ослепший, глухой председатель ей отдал печати и флаг. И Ольга встает как Победа, не собираясь сдаваться, «Озимые надо сеять!», - и делает первый шаг.

А после, через полвека, она отыщет подружек: Ларису в суровой бронзе, вытаскивающую двоих, Наташу под обелиском… Положит букетик ненужный… Сухая, седая старушка. Девчонка сороковых.

Шинель

У дедушки с войны была шинель: Она в шкафу висела шифоньерном, И в детстве я, открыв тугую дверь, Как будто бы входила в сорок первый.

Подныривала, и влезала внутрь - Шинель была огромна, как палатка, И изнутри, на месте дыр от пуль, Пришит квадрат обмётанный заплатки.

От нафталина голову кружит, И хочется чихать в изнеможеньи, Но бабушка, наверно, не простит, Что я залезла в шкаф без разрешенья.

Литые пуговицы – как расчёт солдат, Со звёздами стоят наизготовку, Я стать хочу одним из тех ребят, Которым в руки выдадут винтовку,

Как дедушка, когда ушёл на фронт, Радист, надежда планерного спорта… И я, надеюсь, это – высший сорт Отваги, и что я – такого сорта.

Щекой прижавшись к грубому сукну, Себе клянусь военной той шинелью, Что слово в пулю я отлить смогу, И все мои слова достигнут цели.

Как гвардейский лейтенант Иван Середа топор сломал

Много знаем мы историй про Великую войну, Я хочу для вас, ребята, рассказать ещё одну. Не про бой, не про засаду, не про авиатаран: А про то, как повар с ложкой захватил фашистский танк.

Дело было так, ребята: у латышского села Наша танковая рота на задание пошла. Донесли, что панцер-тигры, несмотря на страх и риск, Приготовились захапать старый русский город Двинск.

И оставили танкисты на горушке с бугорком: Кухню с кашей, а при нею – лейтенанта с черпаком. Лейтенант тот был гвардейцем – ты в истории прочти, Что такие офицеры – каждый – стоит десяти.

Середа Иван остался неспроста, ведь у него Каша гречневая с мясом выходила ого-го, Просто пальчики оближешь, миску вылижешь до дыр… Но Иван – не просто повар, он – отличный командир!

Потому, когда из рощи выполз танк, без лишних слов Середа схватил винтовку и топор для колки дров. Подождал, пока он встанет, с топором на башню – скок! «Эй, - кричит, - сидите смирно! Аллес! Ахтунг! Хенде хох!»

Топором он ствол у танка в загогулину согнул, Смотровые щели тряпкой от палатки затянул. Говорит, как будто рядом сотни две ещё солдат: «Приготовили гранаты! Доставайте автомат!»

Топором по башне лупит, в танке звон стоит глухой… Вылезает в шлемофон фриц с поднятою рукой. А за ним второй и третий, и сдаются Ване в плен: Если русские гнут танки, надо говорить с колен.

Возвращаются танкисты, видят – гнутый Тигр стоит, Лейтенант гвардейский курит и печален его вид. «Что с тобой? Герой ты, Ваня! Целый танк фашистский взял! В одиночку!» Отвечает Середа: «Топор сломал»

Громкий хохот целой роты всех ворон спугнул окрест: Вот таков советский повар – он врага без соли съест, Топором броню сломает, танк уложит наповал, И такую кашу сварит, что доселе не едал!

На прорыв блокады Ленинграда

От первых бомб, разрывов и проклятий, От первых заграждений и «ежей» Остались в современном Ленинграде Щербины в камне нижних этажей,

Остались тросы лёгких цепеллинов, И голос Шефнера, понятный и родной, И дневники людей как боги сильных, В преддверье смерти искренних душой.

Да разве дело было в клёклом хлебе? Нам, сытым, не понять, не повторить С такой же убеждённостью и верой: «Всего важнее Родину любить!»

Вот вы читаете, и где-то жмёт сердечко, И, вроде, стыдно, и не по нутру… Мы все уйдём - они пребудут вечно, Стальные люди. Эти – не умрут.

Мерило событий

Фронтовые поэты – мерило событий и слов: Из окопов промозглых, с машинной брони, из подвалов, Не стирая с лица – не ко времени – сажу и кровь, Отливаете строки, как пули, чтоб солоно стало.

И бывает порою, что пули летят «в молоко», А бывает, что ранят кого-то – и насмерть калечат: Нам забыть ваши строки нельзя, прочитать – нелегко, Но читатель израненный лупит почище картечи.

Он читает стихи, будто сам побывал на войне, И таких – миллионы, бойцов за идеи и души… Фронтовые поэты! По сжатой до срока стерне Вы посеяли зёрна добра для умеющих слушать.

Третье поколение

Мне снится дом. Мне снится дом чужой, Где женщина в платке мешает кашу, Где пахнет недоваренной крупой И сеном. Беспокойно мне и страшно.

Вдруг дверь, визжа, распахивает рот, И входит в полушубке дядька чинный, И мечется с полатей пёстрый кот, И кисло пахнет в воздухе овчиной.

"Зачем пожаловал?" - "Сдавай в казну, что есть. Желает кушать наш освободитель! Как староста..." - "Да пусто, вот те крест!" "Ах, пусто? Ну-тко, парни, заходите!"

И я сижу, в тугой собравшись ком, Под маминой пружинною кроватью: Летят горшки... оплакивает дом Прабабушка в молитве на полатях.

И мама, скорбно поджимая рот, Сдаёт односельчанам-полицаям Последний каравай. Урчит живот - Мы третий месяц все недоедаем.

Но вот лицо: немецкий добр солдат, Даёт конфету русскому ребёнку. И я беру без "данке", просто так, А он - щелбан отвешивает звонкий.

Я - третье поколенье без войны. Войны не видела. Спасибо тем за это, Кто не считал, что мы отдать должны Страну за иноземную конфету.

Каменная рота

- Пойдём, Алёша, нам тут не рады, Мы здесь чужие… Пропал народ! - За что ж тогда на груди – награды, За что ж погиб мой пехотный взвод?

- Ну, как, Алёша, здесь были люди, Здесь гибли люди в огне живьём. - И что теперь? Мы теперь не будем? И подвиг вечный порос быльём?

- Ты что, Алёша! Не меркнет память, Хоть кто-то верный – да сохранит. - Тогда зачем мы уходим? - Знамя. Уносим знамя тех, кто убит

Под Сталинградом и Таганрогом, И под Москвою, и под Орлом… - Уходим вовсе? – Побойся Бога! Мы в детях наших всегда живём.

И, мерным шагом, бетон чеканя, Пошли, несломленные в боях: Алёша режицкий*, в длани – знамя, С солдатом Тарту – сажень в плечах.

*Режица – русское название латвийского города Резекне

Вторая граната

В Острых Луках, давно это было, уже не упомню, братцы, в котором годе: а шли мы со взводным в тыл. Тут, сами знаете, хотя бы в живых остаться, а как остаться, когда из еды – солома да пыль? Там, в болотах под Луками, две недели лежали в засаде, самолёты шарашили – что ни полдень, то бой, а на наших фанерках – да даже за Бога ради! – не пробиться, разве что в вечный покой.

Командир говорит, мол, идите, добудьте хлеба. Хоть картошки мороженой, хоть полмешка свеклы – у меня в шалаше санитарном врач как собака разгневанный, мол, он лечит, а толку, если пусты котлы? Ну, пошли мы, смолили табак иголочный… Что такое? От сосен иголки взяв, да в газету свернули: тебе разложить по полочкам, что голодному хоть покурить – не табак, так трав? Вот заходим мы в тёмную избу – а там Богородица: очи больше лица, а в очах тех – страх, на полатях шесть деток сидят да молятся… Я б упал на колени, да рядом сержант Ивах.

И еды всего ничего – каравая мелкие крошечки, три картошки, да рыбы засохшей хвост. Тут кричит Сидоренко Ей: «А и врёшь же ты! Отдавай еду, иль себя на лавку положь!» «Да забрали вечор всё, что было» - струит Богородица неземной и страдальческий ясный, печальный свет. «Если б было, ребятушки, все б отдала – да бескормица. Вот, детишки мои голодают – кладу в том вам истинный крест». Сидоренко ж лютует, сержант ему – промеж рог - леща! «Не грабитель советский солдат, не насильник, и не палач: так хошь ной, хошь скули – не видать тебе от меня пощад, здесь и так голодуют, здесь что ни день – по погибшим плач».

Ну и вышли мы, да с пустой сумой – то ништо, пропитает река партизан: главно душу хранить, быть в ладу с собой, а не то пропадёшь за полушку сам. Слышу крик позади: вот лежит наш солдат - Сидоренко лежит, весь в крови, кричит. Подбежал сержант, усадил его, говорит: «Что такое? Где враг? Не молчи!» А и в избу тут распахнулась дверь, на пороге стоит Богородица-мать: «Что ж ты ирод такой, что ж ты лютый зверь? Да зачем тебе, злыдень, нас убивать?»

Сидоренко покаялся: да, был он зол, да гранату сорвал и кинул в окно – мол, раз баба-стерва видала позор, то кончать её надо и так всё равно. Отскочила граната, - хошь не по лицу! – взорвалась под ногами, осколком ссекла: то Господь попустил умереть подлецу, да, видать, Богородица уберегла. Командир глядь на пояс – и верно, одна, лишь одна из гранат из подсумка торчит. «Приговором советского, падаль, суда казнь тебе полагается. Страшно? Кричи».

Хоть истории этой правдивой без малого сотня лет, хоть фамилии позабывали, но помнят самую суть: материнской любви неизбывен небесный свет – он и руку направит, и верный укажет путь. А солдатское сердце присыпано только золой, жарко бьётся в груди, тоже дарит мир и тепло… Вы простите, ребятушки, мне уж пора домой: ждут меня там, вдали, да и время моё утекло.