Азатот и другие стихотворения

Азатот

Что есть сил, коль можешь, сияй!

Средь крупы рассыпанной звёзд.

И сколь далеко ни блуждай,

Видишь нас сквозь мрак Мира Грёз.

Крась пурпурной кровью закат,

С севера Авророй свети!

Тем, кто преклонился у врат,

Сил придай подальше пройти.

Жертву мне свою назови,

Сына забери, но не дочь.

Силою меня надели,

Дай нам пережить эту ночь.

В разум мой пошли свой ответ,

Слышать мне позволь этот зов!

Там, где тьма, там должен быть свет.

Древний не потерпит оков.

Я восславлю имя твоё,

Прахом на могилы детей.

Знаньям обучу я её,

Сделаю навеки твоей.

Зажигаем свечи души,

Те, кто так боится огня.

Там на перекрёстках, в тиши,

Где морок вчерашнего дня.

Символы твои нанесу,

Камнем с убиенной жены.

Где туман рождает росу,

Там цветут прекрасные сны.

Синевой своей озари,

Ею переполни меня.

Эту ночь себе забери,

Дай нам свет грядущего дня.

Голос средь кристаллов небес,

Звуком флейт ползёт мимо стен.

В разум, где нет больше завес.

Пусть грехи смывают из вен.

Стоя у надгробной плиты,

Я восславлю имя твое.

Скромно приносящий дары,

Забери его, не её.

В вихре танца нас закружи,

Сил придай прожить эту ночь.

Выстрой нам свои миражи,

Ниспошли, что может помочь.

Там, на перекрёстках миров,

Где молитвы наши слышны.

В трещинах твоих кандалов.

Там горят лишь свечи души.

Я смиренно жертву принёс,

Их на блюде в пищу прими.

Видишь нас сквозь мрак Мира Грёз.

С дочерью позволь мне уйти.

В этом лабиринте зеркал,

Дланью верный путь укажи.

Тот нашёл, кто долго искал,

В вихре танца нас закружи.

Озари сияньем своим,

Радугой сквозь весь небосвод.

С губ дрожащих прочь пусть летит:

«Иа! Зи Азкак! Азатот!»

В серебристом свете Луны,

Оставляя чёрную тень,

Молим бога вечной войны:

Дай нам встретить завтрашний день.

Где бурлит величье твоё,

Там же, где кишит твоя власть,

Криками клубит вороньё,

Словно разверзается пасть.

Пусть кружатся перья смолы,

Мы походкой ветра уйдём.

Тихо ритуал завершим.

Клятвы верности принесём.

Память (по Лавкрафту)

Однажды встретив Демона Пустыни,

Джинн только об одном его спросил:

«Старейший! Видишь, древние руины?

Поведай, кто, когда их возводил?

Они так необычны, так красивы!» -

Джинн каменные стены восхвалял:

«Все линии, все эти перспективы!

Скажи мне, кто всё это изваял?».

Останки храма время не щадило,

Но он ещё не обратился в прах.

Как памятник, как старая могила,

Хранящая секрет в своих стенах.

Взбирались цепко лозы по колоннам,

Губительной листвой качал анчар.

Лишь ветер нынче тех созданий помнил,

А собеседник Джинна всё молчал…

Луна царила бледно над долиной,

И в мутных водах алой Век-реки,

Виднелся отблеск Демона Пустыни,

Он хмурил лоб и потирал виски.

То зажигались, то вмиг гасли звёзды,

Покуда думал Древний свой ответ.

«Кем возведён, да и когда был создан?

Хм, что с того? Их боле в мире нет!»

Проговорил он, выглядя уставшим,

Воззрившись с тяжкой грустью на песок.

И голосом вздохнул прогромыхавшим:

«Я слишком стар, чтобы припомнить всё…»

Среди пещер змеились твари разны,

Из мрака выползали существа,

Причудливы, страшны и безобразны.

«А эра этих зодчих уж мертва.

Их мало из Богов кто заприметил,

Болезнь на теле мира. Так, дефект…

Остались лишь руины на планете,

Тех, кто когда-то звался… "Человек"!».

Носферату

Тихо крадётся в ночи, словно вор,

Дымка тумана с Карпатских Гор.

Тихо в селеньях, погасли огни,

Нечто охотится в свете Луны.

Ставни захлопнуты, дверь на засов,

Даже притих лай сторожевых псов.

Свечи потушены, пробил набат,

Семьи в подвалах трясутся, дрожат.

Филина крик в отдалённой глуши,

Лишь разорвёт пелену сей тиши.

Даже молитвы уже не поют,

Только летучие мыши снуют.

В шелесте крыльев, в блеске Луны,

Тихо ступают по тропам «они»,

Лики бледны, чем внушают лишь страх.

Голод один в их молчащих сердцах.

Тощей фигурой, тенью большой,

Их предводитель с костистой рукой,

В поисках дома, где могут пустить,

Жаждет лишь алые капли вкусить.

Скрежет старинных больших башмаков,

Всё раздаётся среди домов.

Их обитатели, чтоб не шуршать,

Очи закрыли, боятся дышать.

Стонут деревья от худобы,

Вскрыты на кладбище древнем гробы.

Ночь почитания предков пришла,

Голод с погостов сюда привела.

То, что скрывалось во мраке лесов,

В двери скребётся, срывая засов.

Бродят во тьме, где не видно ни зги,

Только снаружи слышны их шаги.

Ходят легенды в этих краях,

Лишь старики о таком говорят.

В склепах родов, что в безбожье росли,

Странные звуки слышны в эти дни.

С чёрных Карпат, где стоит их курган,

Что-то оттуда приносит туман.

Из дому кто в эту ночь выходил,

Путь свой обратный уж не находил.

Сколько исчезло так сильных мужей,

Жён, стариков и крестьянских детей.

Нынче боятся в сей проклятый день,

Жители этих глухих деревень,

Выйти наружу, умыться пойти,

Скот покормить да воды принести.

Помнят они, что во мраке ночном,

Кроется то, что слыло колдуном.

Ветер зловеще свистит в тишине,

Зубы оскалив при полной Луне.

Склеп перекошен старинной семьи,

Пуст их погост – на охоту ушли.

И тьма – моя подруга

Утихнет звон колоколов,

И не шипит гадюка.

Густой туман накроет нас,

И тьма, моя подруга.

Сквозь землю пальцы прорастят,

Голодные тварюги.

Могильный шёпот прошуршит:

«И тьма – моя подруга».

Под хриплый скрип надгробных плит,

Гул склепов перестука,

Как зверь на лик Луны завыл,

Ведь тьма – моя подруга.

И воцарится жуткий мрак,

Все вздрогнут от испуга.

Мой голод ждёт, ведь день – мой враг,

И тьма – моя подруга.

Летучей мыши шелест крыл,

Ласкает сладко ухо.

Среди копыт и свиных рыл,

В ночи кричит сипуха.

Продуют ветры до костей,

Во мгле могильных склепов,

Пронзившись воплем из щелей,

Надменно и свирепо.

И в серебристом свете лун,

Блеснёт вдали зарница.

В раскатах грома слышен гул,

Что ливнем ждёт пролиться.

И ковыряя мрамор плит,

Стучит пернатый ворон.

Блестяще-чёрный гематит,

Он ловок и проворен.

Земля усеяна костьми,

Что ждут свой час проснуться.

И шепчут призраком мольбы,

Богам своим клянутся.

Сухих деревьев слышен стон,

С останков древних капищ.

И паутиной оплетён,

Заброшенный вид кладбищ.

Туманный шёпот, гниль листвы,

Ласкают в непогоду.

Жду наступленья темноты,

В любое время года.

И непроглядную зимой,

Когда завоет вьюга,

Не видно солнца с катакомб,

Где тьма – моя подруга.

Пусть стихнет звон колоколов.

Настанет поздний вечер.

Пусть безмятежность ваших снов,

Не тронет человече.

И пусть ночной сгустится мрак,

Прогнав закат отсюда.

Здесь я брожу. И день – мой враг,

А тьма – моя подруга!

Ноябрь

Разразились дождливые хляби.

Скинув парус листвы с диких ольх,

К своей власти приходит Ноябрь,

Увядающий старый король.

Воют ветры – голодные волки,

С хищной прытью срывая листву.

Льда на лужи находят осколки,

И туманы скрывают луну.

Расползаются щупальца ночи,

С каждым днём всё длиннее она.

Ну, а солнечный стон всё короче.

И довлеет над ним пелена

Облаков, чей узор монструозен,

Зимний уж формирует оскал.

Умирает цветущая осень,

Напоследок созвав всех на бал.

Вальсы хладных ветров в листопаде,

Гобелены-ковры мастерят.

Как застывшие чудища ада,

Оголённы деревья стоят.

Все опали плоды мелкой дробью,

Словно кладбище сад опустел.

Склепы-рощи, фонтаны-надгробья,

В память тем, кто от нас улетел…

Всё вокруг постепенно бледнеет,

Колыбельные песни слышны.

Воздух день ото дня холоднее

Под мелодии гулкой струны.

Одинокой осенней печалью

Грань сезонов трепещет в дождях.

Пусть уходит всё то, что не ждали,

Лишь бы были полны закрома.

Волчьи свадьбы Куделица справит,

Обереги в домах мастерят.

Домовому закуску оставят,

Чтобы скот да и дом охранял.

По промёрзлым ступая ступеням,

Пробирается к трону, строжась,

В ночном платье богиня Марена,

Чуя в воздухе скорую власть,

Да, шепча, подозвав свои вихри,

Средь костлявых усопших стволов.

И гуляет средь них тихо-тихо

Призрак стужи и звон холодов.

Не поют перелётные птицы,

Уж покинули эти края.

Здесь на выцветшей колеснице

Объезжает владенья Ноябрь.

Снег покрывает долины

Снег покрывает долины,

Белым пушистым плащом.

Дремлют стволы-исполины

Уж распрощавшись с листом.

Скорбью овеяны кроны,

Плачут, под ветром склонясь,

Лето цветущее вспомнив,

Осени пламенный вальс…

Солнце взойдёт, но не греет

Лишь беспристрастно глядит,

Тонет в сугробах как мерин,

Мощным движением копыт.

Мара не любит ленивых!

Путь пробивай сквозь мороз,

Рьяно, как древние скифы,

Двигайся, коль не замёрз!

С тяжким трудом путь даётся.

Сонно кряхтит бурелом.

Над головой раздаётся

С хохотом чёрных ворон

Свист и пронзающий холод.

Ночью среди облаков

Месяц лениво восходит,

Звёзды бросая с рогов.

В красках полярных сияний

Прошлое томно глядит.

Цветом от воспоминаний

С неба за нами следит.

Стон с колоколен гуляет

В небе среди облаков.

К ночи же всё затихает,

Слышно лишь песни волков.

Дым печей в воздухе кружит,

Спит до весны домовой.

С лютою борется стужей,

Словно со змием герой.

Бубны ритмичных шаманов,

Гонят морозных зверей.

Плотное войско туманов,

Тихо приходит с полей.

Дров топорами наколют,

Ангелов молят в углах,

Чтоб не входил сюда голод,

Чтоб не селился здесь страх.

Турицы и Бабьи каши,

Кормят под гусли народ.

Горькой исполнятся чаши,

Песни растопят весь лёд.

Весело справят Кудесы,

В Громницу встретят грозу.

Страстно гульнут в День Велеса.

Аж с хороводом в лесу.

Словно сплетённые косы,

Вера людская живёт,

Прошлого вехи не сбросив,

В новую эру идёт.

В ясный день и в непогоду,

В грозно метущий буран,

Свои обходит угодья,

Статно царица-Зима.

Ледяной гигант

Лучи солнца осветили

Остов бледный и большой.

Повелитель снежной пыли

Распластался под горой.

Тает настова одежда,

Ледяная крепость мышц.

И гремит кругом с надеждой

Щебетанье пёстрых птиц.

О тебе слагали песни,

Ты в легендах – царь горы!

С кем стал мир тебе так тесен,

Что ты таешь от жары?

И ручьём течёшь в долины,

Старый ледяной колосс.

А когда-то ты на спину,

Поднимал большой утёс…

Кто тебя оттуда скинул?

В чей ты угодил капкан?

Кто же так тебя обидел,

Мне скажи, о, великан!

Ты, трёхликий зимний вестник,

Ледяная борода,

Хдадных бурь ночной кудесник,

А теперь – одна вода...

Разлетелись колесницы,

До полуденной зари.

Мчится зимняя царица,

Но с собой не захватив.

Снег со скал в долину сходит,

Растворяясь, как туман.

Солнце так тебя изводит?

Мне скажи, о, великан!

Исчезает и бледнеет

Иней на густых бровях.

А поток лишь всё сильнее

Разольётся второпях.

Неужели срок твой кончен,

Нету сил и плоть мертва?

Вьюг минуло время гончих,

Просыпается весна.

Слышишь? В доле поют песни,

Уже чучело сожгли!

Птичий хор – весенний вестник,

Возвратился издали.

Снег сошёл, сочится зелень,

Трели в воздухе слышны.

Уж цветами дол устелен,

Места нет для ледяных.

Помнишь, в санках сквозь ухабы

Здесь резвились детворой.

Звали мы тебя Декабрь,

Год оканчивая свой.

Январём свистел метелью,

С непроглядную вуаль,

И с морозной каруселью,

Звали мы тебя Февраль.

Век окончен зимней стужи,

Мастери себе курган.

Никому теперь не нужен,

Трёхголовый великан.

Рассыпаясь на осколки,

Растворяешься ручьём,

Горным яростным потоком

Ты питаешь этот дол.

Видно, время нам проститься,

Старый ледяной гигант.

Опустевшие глазницы,

Закрывай свои, атлант.

И бесследно пусть растаешь,

Ты, сорвавшийся с оков,

Своим духом полетаешь

Среди стаи облаков.

И расплачешься от счастья,

Рухнув проливным дождём.

Заструишься в одночасье,

Ты ретивым вновь ручьём.

О тебе мы будем помнить,

Возвращенья станем ждать.

А пока весне дорогу

Пробил час уж уступать.

В белых шапках твои горы,

Ливни, грозы и туман…

Растворяясь сквозь просторы,

С миром засыпай, титан.

Дом боли

Затерян в тени средь косматых аллей,

Стоит этот дом, что сей рощи древней.

Искошены окна, отбитый порог,

Внутри только смрад и царящий порок.

Глядит на прохожих сквозь сумрак веков,

Пустыми глазницами из черепов.

Гремящие цепи, металла крюки,

Висят на них мяса гнилого куски.

И клумб нет вокруг, не растут здесь цветы,

Лишь кости одни наполняют сады.

Нет пения птиц, словно дом был нечист.

Лишь плети тугой раздавался здесь свист.

Под воплями боли садистских утех,

Злорадно звучал здесь заливистый смех.

В пустой черноте через стёкла витрин,

Едва коридоров мелькал лабиринт.

Подвальные стены и на чердак лаз,

Видали, как здесь совершается казнь.

Под пытками слёзы лились на ковры,

Но лезвия с иглами были остры.

Мансардные доски, забывшие новь,

Со старых времён навпитали здесь кровь.

Без слов обречённо молили святых,

Наспех заключённых зашитые рты.

Всегда побеждал только тот, кто сильней,

Вкушая похлёбку из плоти людей.

Массивный тесак гулко кости рубил,

Любого, кто близко сюда подходил.

Заброшен ли он? Так вокруг все твердят.

Мол, окна его по ночам не горят.

Но умерло ли, что когда-то жило,

В стенах Дома Боли ужасное зло?

Там нет приведений, могу вам сказать,

Нельзя без причины коленям дрожать.

Но наглых, залезших сквозь окна, ребят,

Не видели больше, как говорят…

Старинный и страшный, склепа мертвей,

Стоит сквозь эпохи меж мрачных ветвей.

Входите, забудьте людскую молву.

Моим будьте гостем, ведь я здесь живу.

Тоннель

Вдоль лесной глухой опушки,

В цилиндрической ловушке,

Сквозь тоннель, что под мостом,

Мчусь стремглав в родимый дом.

Всех проведать, щи отведать,

Привезти гостинцев деду,

Ярких книжек малышам…

Замираю, не дыша.

Мрак тоннельный густым паром,

Словно дымом, как туманом,

Расстелился предо мной.

Слышу хохот за спиной…

Гаснут лампы, гаснут фары,

Умолкают все фанфары,

Что по радио гремели, отвлекая от проблем.

Замираю в темноте.

И пристёгнут, и заправлен,

Короб щелочной заряжен,

Разве ж что-то нарушал?

Чем сей мрак к себе нагнал?!

Об асфальт истёрлись шины,

Ни одной другой машины.

Не виднелось впереди.

Только хохот позади…

Злой, пронзительный, холодный,

Словно зверь взревел голодный,

Усмехаясь в тишине,

Воцарившейся во мгле.

Не на заднем ли сиденье,

Притаилось привиденье?

Кто тот хохот издаёт?

На тот свет к себе завёт.

Тьмы пугающие сонмы

Шум мотора пусть разгонит,

Пусть умчит меня туда,

Где мне не грозит беда.

Страх хладит, маячат тени,

Словно призраков виденья,

Всех, кто здесь оставил дух,

И в авариях потух.

Я ведь езжу осторожно,

К свету мне наружу можно?

Обещаю мрачным духам все тоннели объезжать,

Их покой не нарушать.

Жму педаль ногою рьяно,

Словно давят таракана,

Стопы в буром башмаке.

Вижу проблеск вдалеке.

Что плетёшься еле-еле?

Видишь свет в конце тоннеля!

Говорю с машиной я,

Будто старые друзья.

Я прошу, молю, скорее,

Выбраться бы из тоннеля,

Свет увидеть чтоб дневной.

Только хохот за спиной…

Сквонк

В тсуговых рощах у болот,

Вдали от городов

Чудовище одно живёт

На памяти веков.

Скрывается средь камышей

От любопытных глаз.

Увидеть можно ведь его

Живым один лишь раз.

Хоть сам он людям не вредит,

Судьбы зловещий рок

Настигнет всех, кто поглядит.

Таков ужасный сквонк.

Столь безобразен его вид,

Не выдержит никто!

И жертву тут же поразит,

Отряд голодных ртов.

Лохмат и ловок, не высок,

Наростами покрыт.

Незнамо сколь у него ног,

Но быстро он бежит.

В охоте он не знает толк,

Он выжидать мастак.

Не рыщет, как голодный волк,

Днём спит, как вурдалак.

И на болотах по ночам

Под полною луной,

Скребёт когтём по черепам

И издаёт свой вой.

Да любопытных ждёт гостей,

Что слушают молву.

И только скрежет их костей

Раздастся поутру.

Хоть с факелом к нему идут,

С ружьём наперевес…

Но лишь одежду их найдут

Да то, что он не съест.

Весь в бородавках и крючках,

Дыхание, как яд.

И первобытный сея страх,

Глаза его горят.

В лесу у сквонка средь зверей

Вам не найти врагов.

По клокам шерсти средь ветвей,

По влажности следов

Его возможно отыскать,

Но на свою беду.

Нельзя чудовище поймать,

Как павшую звезду.

Таится, где густые тени,

Хлюпая навзрыд.

И не выносит отраженья

Собственный он вид.

Сквонк есть людей совсем не рад,

Скулит один впотьмах.

И отвращенье испытав,

Утопится в слезах.

Собака Баскервилей

Вспышкой пугающей неба раскол.

Грозы спускаются в Баскервиль-холл.

Здесь средь туманов торфяных болот

Зло стародавнее с вечность живёт.

Слухов воздвигли себе монумент

Чёрные псы из английских легенд.

Нервные ночи, тревожные сны

Гулким убийцею принесены.

Даже бывает в период дневной,

Кровь леденит инфернальный тот вой.

Мощные лапы несут средь осин,

И не боится тварь местных трясин.

Жертву изводит, блуждая вокруг,

Всех с ума сводит: господ и прислуг.

В мрак уж не ступит уже за порог,

Пёс Баскервилей кого подстерёг.

Не доверяйте ночным огонькам,

Дьявол сам манит свечою впотьмах.

В самых храбрейших почувствует страх,

Дух преисподней есть в этих глазах.

Там, средь деревьев и старых коряг

Чудища череп несётся под лязг.

Шагу не ступишь. Застыл, как в плену.

Смерти предвестник завыл на луну.

С рыком утробным, готовясь напасть

Пса воссияет голодная пасть.

Выбор жестокий оно принесло:

Смерть растерзаньем иль камнем на дно.

Стонут ветра, гонят дым деревень,

Пеплом проклятья на выступы стен.

Гложет всех на протяженьи веков,

И не боится та тварь ничего.

Бродит лохматый и костяной,

Призрак зловещий под полной луной.

Если здрав разум и дорог живот

Дальше держись от Дартмурских болот.

Девушка на речке

Путником шёл я вечерней порой,

Хутор искал, исходив по лесной.

Жажда кручинила, слышу – журчит

Речка, к опушке неспешно бежит.

Только напился с ладоней, гляжу,

Дивно видение в тон миражу.

Девка нагая на камне сидит,

Гребнем по локонам всё теребит.

Видно лишь издали да со спины,

Но сколь прекрасно поёт из тени!

Кожа блестит, только что из воды,

Сохнет под ивой, ждёт полной луны.

Чтобы красивое небо узреть,

Может быть, что б ещё громче запеть.

Голос молоденький, тело под стать,

Сердце бурлило, аж тяжко шагать.

Я наблюдал, поперхнувшись слюной,

Облик в порядок приводит как свой.

Волосы длинные, в них перелив,

Словно поля колосящихся нив.

Жемчугом кожа маняще блестит,

Звёздною россыпью облик покрыт.

Телом прекрасна, нежна и стройна,

Стоп аккуратная форма видна.

Плечи такие, что только вздыхать!

Мнусь на брегу, не желая мешать.

Телом любуюсь и пению внемлю,

Глаз не отвесть, на неё всё смотрю.

Всплеск тут раздался моих сапогов,

И обернулась красотка на «зов».

Тут я встревожился, чуть не упал,

Еле живой на ногах устоял.

Что повернулось ко мне в лунный свет?!

Всё, что угодно, но не человек.

Там обитала речных близ водиц

Копоть бездонных и впалых глазниц.

Бледно лицо, как пшеницы мука,

И в перепонках костлява рука.

Локоны тиной покрыты морской,

Зелень болотная в них пеленой.

Гребень же, что бродил вверх-вниз по ней

Сделан из черепа рода людей.

Ликом чудовище, телом – краса,

Нечисть речная глядит на меня.

Носа не видел, вся нижняя часть

Лика её – есть зубастая пасть!

Иглы торчащие рыбьего рта,

Челюсти ходят туда и сюда.

Нечисть голодная, вид был свиреп,

Там я от страха едва не ослеп.

Силы нашёл, пока в речку не сполз.

Чудом лишь душу и ноги унёс.

Мчался оттуда в поля и холмы,

Шёл пока мог средь густой полутьмы.

Голос её всё в ушах возникал,

Словно обратно манил-зазывал.

Нет уж, русалка, меня не проймёшь,

В недра речные не заберёшь.

Всякому, кто умирать не ходок,

Будет хороший по жизни урок.

Не подходи, что б не статься беде,

К тем, кто плескается ночью в воде.

Похоть

Знак ритуала финальный застыл.

К демонам Ада портал я открыл.

В мрак подземелий, в тьму катакомб,

В похоти Рай инфернальных садов.

Туда, где веселья царит хоровод,

Где жадно пирует сам Астарот.

Там обелиском, стремящимся ввысь,

Туши нагие переплелись.

Стоны не грешников там прозвучат,

На спине зверя, что здесь был зачат.

Сшитый развратом вдоль сводов и стен,

Сладко стенает из тел гобелен.

Плотские страсти, касания губ,

Стонет в оргазмах ложе суккуб.

К ним вожделенным спешу я скорей,

Прыгну в объятия тьмы дочерей.

Солнцем над нами возвысится глаз,

Дьявола, что поощряет экстаз.

Руки нежней, чем дуньхуанский шёлк,

С голосом, что уж навеки умолк.

Где сладострастья свершается акт,

В воздухе чую афродизиак.

Дамы рогатые лезут ко мне,

Ключ и врата в их слияньи во мгле.

Слышу их шёпот, вижу глаза,

Сонм демониц на мой зов выползал.

Чёткость фигуры, прелести форм,

Те, что блаженством даруют комфорт.

В тесных корсетах из кожи ягнят,

Или нагими телами манят.

Их ненасытна распутная плоть,

Хочет внимания, трепетно ждёт.

Жажду их каждой частицей себя,

Чтобы к себе прижимали любя.

Соединившись, коснуться груди,

Слышать, что я им теперь господин.

Все удовольствия тела познать,

Чувств внеземных на себе испытать.

Горечи жизни, откинув, забыть,

Влечению дать же себя покорить.

И в окруженьи распутнейших дев,

Средь, как рабынь, так и королев,

Похоти плод с придыханьем вкушать,

Тысячелетия здесь пребывать.

Но, не коснувшись и их языка,

Чувствую, как меня тянет рука.

Бес козлоногий, большой великан,

Рогом – с барана, мордой – кабан,

Огненным взглядом мне в душу смотрел,

Скалил клыки и от гнева сопел…

Мощною лапою тот исполин,

Вырвал меня с вожделенных глубин.

Прочь с вакханалий крепко тащил,

Тщетно я бился и слёзно молил.

Сад наслаждений мерцал вдалеке,

Я лишь вопил, не услышан никем.

Словно игрушку сложил на алтарь,

Сверху смертельный раздался удар.

В хрусте костей средь крови алых рек,

Ложе суккуб растворилось навек…

Старый лоцман

Старый лоцман, напившись в трактире,

Вдоль причала ночною порой,

Верный только блестящей рапире,

Не спеша, чуть дыша, брёл домой.

Его кудри уже поседели,

Неухоженная борода.

Уж минули лихие недели,

Уж минули веселья года.

Когда в море ходили командой,

Когда слышалось «Право руля!»,

И с пиратской сражалися бандой,

А по курсу виднелась земля.

Теперь ром – его верный товарищ,

Рядом нет больше бравых друзей.

Хорошенько их жизнь раскидала,

И не каждый дожил до сих дней…

Просто лоцманом был, не героем,

Коренаст и слегка полноват,

Он посредственным был китобоем,

Да и даже в душе трусоват.

Помнит, как сотрясались поджилки,

Как по телу струился мандраж,

Руки сами тянулись к бутылке,

Когда слышалось «На абордаж!».

Но на выдумку смел и активен,

Баек много трепал у костра.

Слыл рассказчиком он в коллективе,

И на старость скопил серебра.

Одинокой хромою походкой,

Мимо остовов тех кораблей,

Что теперь стали маленькой лодкой,

А когда-то всех были сильней.

Ночью хмель его разум тревожил,

И казалось, что где-то вдали,

Остров скальный под бликами ожил,

И с него сюда твари ползли.

Это змеями волны казались,

Что дрожали под бризом морским.

Подползали и вновь удалялись,

Под шипение гулкой тоски.

Тени сумрачных жутких фантазий,

Что на пристани в свете луны,

Танцевали в сплетённом экстазе,

Сонм фигур воплощая ночных.

Показалась ему каравелла,

Страшным кракеном со дна морей,

Пики мачт, словно щупальца-стрелы,

Что нагнал сюда ветер Борей.

Облака, что по небу сновали,

Собираются в форму гримас.

А луна, что средь них появлялась,

Как гигантского чудища глаз.

С каравеллы спускались пираты,

Каждый – пьяница и лиходей.

А ему все казались горбаты,

Словно жабы с чертами людей.

Мертвецы, люди-рыбы, вампиры,

Приближались и медленно шли.

Руки, вздрогнув, метнулись к рапире,

Но, увы, удержать не смогли.

То ль мерещилось, то ли взаправду,

Окружили всей бандой его.

И давай по карманам в награду,

Себе горстью сгребать серебро.

Ноги резво метнулись на пристань,

И по доскам стучат каблуки.

«Сухопутные мерзкие крысы!»

Он кричал, ввысь задрав кулаки.

Они путь ему пригородили,

Проучить недотёпу решив.

Уж туманы стелились у килей,

Близ стоящих фрегатов морских.

А за пристанью, что пустовала,

Из-за спин, велика, как стена,

Из пучины морской поднималась,

Непонятная нечисть со дна.

Губы вздрогнули разом: «Полундра!»

Округлились большие глаза.

А лихая пиратская хунта,

Всё пинала его почём зря.

Что за дьявол явился на сушу,

Что за демон пришёл из глубин?!

Но никто старика и не слушал.

Лишь глумились пираты над ним.

Пасть опасная, как крокодилья,

Зубы-иглы и рот, словно трюм.

Плавники – перепончаты крылья,

И подобны глаза фонарю.

Всплеск и щепки во бледном сиянии,

И истошные вопли в ночи.

В окровавленном одеянии,

Зверь на дно тех пиратов тащил.

Хвост, ныряя, бил по водной глади,

Поднимая большую волну,

А старик всё держался, не падал,

Не желал вместе с теми ко дну.

Ноги пятились спешно по доскам,

А дыхание сбилось совсем.

Грубо выругался на матросском,

Но зато в один миг протрезвел.

И спокойным опять стало море,

Силуэты и тени ушли.

Лишь останки преступников вздорных,

В луже крови неспешно плыли.

Духи вод могут быть столь жестоки,

Могут пеньем к себе заманить.

Моряки забывают на флоте,

Что чудовищ им нужно кормить.

А старик, снявши с пояса флягу,

Резким взмахом приставил к губам.

Видно верную принял присягу,

Видно верным молился богам.

Кошки

Силуэтом на медной брошке,

Остроухая голова.

Поклонялись в Египте кошке,

Что жила, грызунов ловя.

Охраняла посевы злаков,

Для людей сберегала хлеб.

Отдыхала на Зодиаке,

В небесах от земных проблем.

Как богиня на всё взирала,

Удивляясь мирской судьбе,

Девять жизней своих гуляла,

Как хотела – сама по себе.

Силуэтом на древней фреске,

Сквозь века всё на нас глядит.

Вся в орнаментах арабески,

А в глазах зеленит нефрит.

Расселилось пород кошачьих

По огромной людской земле.

К кому в дом придёт – то к удаче,

В скотоводстве и в ремесле.

С домовым поиграет в прятки,

И свернётся в тугой клубок.

Удирает порой без оглядки,

Колбасы ухватив кусок.

Оберегом жилищу служит,

Благодарно мурчит тому,

Кто с кошачьим народом дружит.

Молока кто плеснёт в хлеву.

Зимовала на тёплой печке,

Под сменявшийся ход эпох.

По весне лапой в бурной речке,

Наловила больших рыбёх.

Затерялась обидой сонной,

Под вторженьем тёмных веков.

Одинокой жила, бездомной,

Позабыв, что такое кров.

Но, минуя любые лишения,

С грациозностью и красотой,

Озарила своё возрождение

Милосердием и добротой.

Перестав уже быть богиней,

Воспевают кому хвалу.

Но в поэзии и на картине,

Оставалась всегда на виду.

Пройдя все свои метаморфозы,

Оставаясь лишь с тем, кто ценил,

Задавались вокруг чтоб вопросом,

Кто кого из нас всё ж приручил.

Забавляет, мелькая в «ленте»,

Веселя от любых невзгод,

Захватил уж пол-Интернета,

Сей мохнатый кошачий народ.

Так и сходятся наши дорожки.

Умиляясь и боготворя,

Поклонялись в Египте кошке,

И сдаётся мне, что не зря.