Авторам

Авторам

Все авторы будут в аду

И пекло покинут едва ли.

Позвольте, я первым войду —

Вы, кажется, здесь не стояли?

Из перечня смертных грехов,

Ломающих мироустройство,

У вас только томик стихов

Не самого лучшего свойства!

А я, отставной гуманист,

В анамнезе матерь Тереза,

Кромсаю исчерканный лист

Секаторами из железа.

Начавши с размаха руки

И кончивши форменным ражем,

С улыбкой дроблю позвонки

Любимым своим персонажам.

А после в тоскливом бреду

Сжигаю наброски и нервы.

Все авторы будут в аду.

Подвиньтесь,

Я первый!

Я первый!

Очень приятно, царь

Теперь, когда всё тяжко,

Осенний путь так долог,

Лукавая дорога

Ведёт то вкось, то в грязь,

Давайте познакомимся:

Я ваш метеоролог,

Я ваш заплечный ангел,

Ваш бог,

Ваш царь,

Ваш князь.

Вы вроде бы хотели

Поплакать о секретном?

Я слушаю и даже

Готовлюсь записать.

Пожалуйста,

Не стоит так,

Я циник, но с дефектом,

С бумажным мятым сердцем,

Способным сострадать.

Нельзя ли без претензий?

Давайте без «давайте».

Поверьте, в каждом минусе

Живет громадный плюс.

Пока же – тс-с! – держитесь,

На встречу уповайте.

(Признаюсь, этой встречи

Я несколько боюсь...)

Вы думаете, просто

Свой внутренний прожектор

Направить в чьи-то мысли, чтоб взять на карандаш?

Вот именно,

В итоге:

Я – босс,

Я – архитектор,

А вы, мой друг, пардоньте, –

Всего лишь персонаж.

Всего лишь, но любимый.

Какое ваше дело?

Ей-ей, такие чувства доступны и царю.

Давайте без «давайте»?

Доверьтесь мне всецело,

А я вам оригами

Из сердца подарю!

Незнаемое

Я рисую, а что — не знаю.

Я пишу и не знаю — что.

Нас таких — ни конца, ни края.

Миллиард и ещё штук сто.

Создаем и не знаем сами:

Почему, для чего, зачем?

Упиваемся чудесами,

Не заказанными никем.

В никуда пролегла дорога,

Непонятно, где зюйд, где вест.

Нас таких бесконечно много,

Потерявшихся в сотне мест.

Верных музе бесцельных странствий,

Что-то лепящих невпопад,

Тихо грезящих о пространствах,

Создаваемых наугад.

В моём шкафу

Я не могу определиться —

Хоть на альцгеймера греши —

Какие лучше выбрать лица

И состояния души?

Гадаю на сгоревших спичках

И на трамвайных номерах:

Каким порадовать обличьем

Своих читателей с утра?

Какую фразу (мысль, надежду)

Изречь (напомнить, заронить),

Какую свежую одежду

Из заготовок сочинить?

Ругайся, притворяйся нормой,

Паясничай, шлифуй строфу —

Висят разглаженные формы

В моём икеевском шкафу.

И каждая — в чехле с пометкой,

Но шрифт невнятный, аж трясёт!

Что ж… есть волшебная монетка

И есть чудесный «пронесёт».

Напялю маску наудачу.

Простите, милые, не прав,

Но если чем-то озадачу:

Вините в том икейский шкаф!

Противоударное

Недавно наступило озарение

(до этого всё больше по верхам):

Поэту угрожает ударение,

Дробление кувалдой по стихам.

Ну что за жизнь — сплошное нагибалово!

От букваря садишься за словарь

И понимаешь, что не нужно бАловать,

А кИноварь верней, чем киновАрь.

Все эти ваши тОрты, цЕдры, твОроги

Придумали — и юзают, хоть плачь,

Не воины вокабулы — но вороги,

Ворюги лингвистических удач.

Сюда же: лАтте, шАрфы, бАнты…

Батеньки!

Искусство увлекает как магнит.

Мы все — неисправимые догматики,

Так по кому же колокол звонИт?

На сотый раз затаскано, изучено,

Разъято звуковое естество…

И в корчах,

Орфоэпикой измучено,

Бессильно

Умирает

Волшебство.

Моё сентябрьское Ая

…Я расскажу тебе, как рано

Из загазованных туманов,

Едва прочухавшись под краном,

Встаёт унылая заря.

Как листья тихо опадают,

И рассыпаются, и тают,

И ветер кости их сплетает

В пожухлый веник сентября.

Темнее дни от воскресенья.

Вокал сползает на скрипенье,

И в чём-то мироощущенье

Напоминает абрикос,

Когда налитый спелым соком,

Ногой подкинутый высоко,

Он об земь шмякается боком

И жижей едет под откос.

Прокрустов стул ломает позу,

В побитой чашке — чай с фруктозой

И графомания как роза

Цветёт на письменном столе.

А ты живешь — от сих до этих,

И засыпаешь на рассвете,

И там, во сне, мечтаешь встретить

Себя, но только повзрослей…

Жизненный минимум

А вот и дом. Смотрите — он прекрасен!

Фронтон с колонной, львы и балюстрада.

Сам выстроил его и сам покрасил.

Теперь любуюсь: лучшего не надо!

Окончив дело, стал чуть ближе к свету.

В энтузиазме клятвенно твержу,

Что выращу горох и первоцветы.

И дерево.

И сына посажу!

Неладное

Что-то нынче с рассветами —

Какие-то не такие:

Становятся незаметными

Знакомые городские.

Душевно с тобой общаются,

Подходят интимно-близко,

А утром — развоплощаются:

Ни запаха, ни записки!

И только фрагменты помнятся

Их красочных обещаний.

«Мария Целеста» полнится

Оставленными вещами.

Заброшенными каютами,

Забытыми сигаретами…

Тревожно и неуютно мне:

Неладно нынче с рассветами!

Выходной

Устроим выходной?

Уйдём в отрыв,

Развесив пиджаки по спинкам кресел.

Сезон прошедший так накуролесил,

Что впору удавиться, перерыв

Счета, где отправитель не указан,

С пометкой «Оплатить, а то кранты».

Вот йод, стерильный пластырь, вот бинты…

Я оплачу, конечно.

Но не сразу.

Устроим выходной?

Я так устал.

И ты — мы ошалели от текучки,

А вместе с нами мир дошёл до ручки,

Померк и улыбаться перестал.

Устроим выходной: пошлём к буйкам

Все эти «непременно», эти «надо»!

Кому приспичит — может до упаду

Слоняться по бумажным тупикам,

Беспомощно рыдая о своём

В тисках амбициозного блицкрига.

А мы?

Мы отчебучим джигу-дрыгу,

Депрессию веревочкой завьём.

Пускай верховный Босс грозит бичом

За шум и гам, устоев сотрясенье.

Мы скажем: «Извините — воскресенье!»

И хлопнем.

И закусим калачом!

А после — побежим по проходной,

В пылу азарта обрывая вожжи...

Но это будет позже,

Много позже.

Сейчас же…

Десять…

Девять…

…

Выходно-о-ой!

Ящерка

Не знающий осторожности,

Как ящерка в кулаке,

Зародыш ранней возможности

Свивается на песке.

Тщедушный, несформированный,

Зазябший от ветерка,

До трепета очарованный

Движениями песка.

Он слушает колыхание

Причудливых медных дюн.

Прозрачно его дыхание

И сам он еще так юн,

Что может в своей беспечности,

Предвидя песчаный шторм,

Мечтать об огранке вечностью

В одну из первичных форм.

Сон

Однажды мне приснился сон,

Мой самый жуткий страх,

Как будто вышел на балкон

Я в майке и трусах.

И люди стайкой воронья

У дома собрались

И пальцем тыкают в меня:

«Давай, приятель, вниз!»

Не перевымолвишь молву:

Читают приговор,

И на повинную главу,

Свистя, летит топор.

Правее: нож, верёвка, яд,

Катар кишок, инсульт,

Я вижу, как меня бранят

И как меня несут.

А слева — зеркало, и там,

Пугая и маня,

Безмолвно дышит пустота,

Зачавшая меня…

Редактура

Ну вот и всё, закончена работа.

Палач щипцы кладёт и рукавицы,

Стирает с глаз бельмо кровавой мути.

Ну вот и всё, окончена забота

О том, на чём нельзя остановиться,

Пока не докопаешься до сути.

Пока звенит ключами Саломея,

Язык огня на полустёртой плитке

Ласкает инструменты для допроса.

И рад бы закричать, да не умею,

Бесплодный труд — напрасная попытка.

Ответа нет, кругом одни вопросы.

Трельяж души: былое есмь и будет,

Дубленность кож — на выворот креплений,

Изрезан рот, исчерпаны глазницы.

Несёшь слепую голову на блюде,

Встаёшь перед владыкой на колени...

И снова примеряешь рукавицы.

А где...

Начнём анализ от противного,

Забудем слово «мастерство».

В наш век письма репродуктивного

Творец не скажет ничего.

Среди стерильного безбрачия,

Где буквой вертит манекен,

Творец замкнётся нерастраченным

И не прочитанным. Никем.

В развал безмысленного крошева,

Где каждый свой кирпич кладёт,

Любое слово будет брошено

На почву дня – и не взойдёт.

Увянет в тине междустрочия,

Тоской запаутинит рот,

Как исчезает многоточие

В стране пробелов и пустот.

А был ли мальчик? Где издания?

Весомый результат труда?

Творец шлифует акт создания,

Но поспевает не всегда.

Прозёванный толпой безглазою,

Он не задушен, но забыт,

Как астронавт в скафандре разума,

Как чужеродный сателлит.

Пищевое

Всё грустнее режимы питания.

То ли впрок наедаться пора?

Оскудела среда обитания

На поддержку дерзаний пера.

Отдаёшь, отрезаешь от целого,

Пригибая остатки жнивья,

Оставляя в душе пустотелое,

Побледневшее нежное Я.

Истончившись до слоя мочального,

Бьётся сердце. А кто виноват,

Что, вкусивши от слова, молчальники

Беспечально уходят в закат?

Ни улыбки, ни окрика бранного...

Круг замкнётся – расстелет рука

Чудо-скатерть земли самобранную:

«Угощайся, сосед!» А пока

Будем сыты запасом, накопленным

Вопреки худосочной судьбе,

Согреваясь на собственном топливе,

Ничего не теряя в себе.