Арабески или «Мозаика безумия»

Автопортрет

Автопортрет

Я нервный. Наверно, я сильно болен.

Адекватность – не моя стихия!

Начинаю дружить с головою,

избавляюсь от пошлого стиля.

Привожу в порядок расшатанное

и затягиваю – разболтанное…

Хиромант

Линии на руках, линии нервов…

Я верю по сей день в мир без войны.

Я раньше обожал отъявленную стерву,

Она играла роль моей жены.

Мне нравиться кромсать листы бумаги —

успокаиваю нервов раздраженье,

Мое знакомство с магией чисел

едва не привело к кровавой драме,

и, вместо полета, я уселся в лужу;

Мухи жирные жужжали на раме,

Часто казалось: все здесь вымысел;

Я не часто дарю цветы любимой маме,

Надо срочно изменить положение!

Я не ровен во всех направлениях сфер;

Пользоваться ферамонами – подло и пошло.

Моя программа направлена на уничтожение

государственных систем,

но я сам не желаю, чтобы все благополучно вышло…

Сумасшествие №1 (бредовое)

Киты, бросившие туши на берег заката,

Совы, кружащие в танце безумья…

Где место твое, Человек Со Звезды?!

Ласковые руки даруют утрату,

Солнце – всегда нежней полнолунья,

И война – не повод продолженья вражды.

Бездушный селектор гонит толпу в атаку,

Механический голос вторит словам пророка,

Глаза ребенка видят кровавую драку

пьяниц, от которых нет толку и проку.

Еще была Любовь, но о ней упомянуть почему-то забыли…

Быть может, были смертельно больны?

Сумасшествие №2 (восточное)

Круги под глазами, круги на солнце,

Усталость души выгибает нервы;

Первые говорят: «Ты не будешь первым!»

Другие говорят: «Ты должен быть первым!»

Обретенное знание лживой сути

хищниц с влажными глазами,

не дает удовлетвориться душевной мути;

Подозрения станут льдинками, а презрение –

прольется щелочными слезами.

На горных лугах ты успокоишься в позе

лотоса – зовущего и липкого от сахарного меда,

Познаешь сны о кругах под солнечными линзами…

Ты дарил розовые поцелуи и чайные розы

под дождем, женщине в джемпере со стразами…

Вера

Облака неимоверной плотности,

пушистые до безобразия пошлости,

летят над головою склоненной моей.

Светлая радость молитвы пригнула ее.

Я обретаю покой и возношу хвалу Творцу.

Не аскет, монах или христианин,

но – верующий и послушный сын…

Лекарственная фантазия №1 (эротическая)

Пропуская любовь через пьяную призму,

мы лапаем друг друга грязными руками,

Мы пачкаем похоть любовью и любовь целомудрием,

Мы – люди в зверином обличье,

и нас привлек друг к другу запах!

Сок любви с кинжала розового капал!

Ты втирала сок в кожу сосцов,

Улыбалась, сверкая зубами от клыков до резцов.

Я же, как взрывчатка без запала,

холодно и мертво превратился в человека;

Запятнанные грязью чувства

опалено блистали

сапфирами каменного века…

Лекарственная фантазия №2 (аналитическая)

Для чего мне нужна твоя верность?

Ведь не станет тебя меньше,

Если чужая плоть сольется с родной,

и наслажденье получит любимая женщина.

Но древнее чувство мужественного собственника

главенствует над голосом разума,

рождает рвотную ревность.

Хотя, может я зову своим – чужое,

или даже – никогда мне не принадлежавшее?

Знать бы наверняка правдивое!

Я отдам ради знания оба мизинца!

А так, мне могут смеяться в анфас лица,

пряча под маской поведение лживое!

Ностальгия №1

Двадцать шагов до осени...

Я давно не ходил по дорогам,

усыпанным желтыми листьями.

Я довольствуюсь короткими письмами.

В них воспроизвожу мгновения,

когда рука об руку с тобою

бродили по берегу величавой реки.

Не было в наших душах сомненья!

Не было в сердцах наших тоски!

Лишь шорох листьев под ногами,

и любовь без примеси горечи.

Я был жалок в ошибках трусости.

Не сказал самых важных слов

и остался в объятиях снов,

О твоей улыбке, зеленых глазах и умерших листьях

из нашей юной весны…

Говорю теперь, в ночь шепчу: «Где ты, где ты, где ты?!»

Ностальгия №2

Мы неправильно жили: искали, любили,

теряли, врали, прощали, звонили…

Наслаждались тембрами голосов

из трубочной жесткой мембраны;

Мы не дарили тортов и цветов,

Мы голосами друг друга жили.

На расстоянии тугого кабеля

были ближе, чем в момент поцелуя,

Мы звонили, звонили, звонили…

Провода оборвались, и мы позабыли…

Провал в памяти

Ты спросишь: «Где же ты был?! Я так долго тебя ждала!»,

Я уткнусь в охапку волос и слезами омою встречу.

Больше не будет печали, это – последний вечер.

Сумасшествие №3 (логическое)

Законы порядковых номеров очередности

не установлены и не оправданы;

Даны обещания абсолютно неточные;

Раввины старые оболганы и преданы.

Дервиши хромые изгнаны и оплеваны.

Я ищу смысл жизни между строчек

пожелтевших вырезок старых газет;

У лысых китайских монахов

на голове нарисованы точки,

У газелей Томпсона точки – от природы небесных сфер,

Ферма загадал теорему ценой в миллион.

Даже не пытаюсь его заработать!

Поцелуи, как колотые раны, зарождают протяжный стон,

Стоит лишь зубами губы обработать.

Тональность дней взрывается мажором,

Даже и не знаю, чему она так радуется.

Мажордом врат ада кается, он тоской поражен,

Он икает и плачет, на прохожих дуется.

Законы номеров очередности старятся,

Тенденция старения вообще всему присуща.

Мужчинам необходимы женщины, существительным – глаголы,

но тех и других – в наглую оболгали.

Я пытаю судьбу на кофейной гуще…

Сумасшествие №4 (объективное)

Дети безнадеги, уткнувшие рыльца пуховые

в синтетические волокна подушек —

Это мы, и не против подобного определения,

Мы знаем цену вещам и явлениям,

но обозначенная цена – ложна, и в ошибке своей

мы давным-давно обанкротились.

В праздники мы постимся,

в пост – насыщаем желудки.

Мы видим жизнь в преломленном свете электрических фонарей,

Мы забыли свет солнца и путаем радугу

с цветами ЖК-мониторов.

Мы отчаянные спорщики,

но даже не понимаем сути бесконечных споров.

Дети проигранного в шашки поколенья!

Мы ленимся и от того – давно на коленях.

Мы творим идолов и кумиров, а после приносим им в жертву

одного из нас.

Часто мы плачем, но синтетика не впитывает слезы.

Мы сравниваем фазанов, фразы и розы

и в безумье своем почитаем глупцов мудрецами.

Мы декламируем их высказывания,

как выдержки Нового Завета.

Врачи-психиатры знают, что мы с приветом.

Да, мы больны, но название нашей болезни

еще не записано в мудрые книги…

Сон о сне

Я пачкаю руки чернилами красного цвета,

бросаю на бумагу повесть проигранной судьбы,

Адепты порядка охраняют мой дом,

Лекари в снежных халатах не дают свихнуться,

Часто думаю: «Это лишь сон!»

Пытаюсь, пытаюсь, но не могу проснуться!

Мне знакомая женщина Виета

отдает без борьбы и любви свое тело,

Но груди ее отвисли, а на бедрах болтается сало.

Мы не любим друг друга с пятнадцати лет,

но при этом просыпаемся вместе;

Я сознательно с нею не честен,

Подчеркнуто резок и груб;

Я не падаю до сладостной лести

губами касаясь ее влажных губ.

Я перепачкал руки чернилами красного цвета,

и повесть жизни ложиться на белый лист…

Черные снежинки кружат над омутом;

Рыжая женщина ловит их руками и ртом.

Я продал бы любовь оптом,

но люблю снежные бури во снах.

Раньше я познавал слабость и страх,

Теперь – пустоту и томленье,

Результат много важнее благого стремленья,

но даже это утверждение

влечет за собою сомнение.

Лекарственная фантазия №3 (лирическая)

Я думаю, что однажды ревность меня доконает.

Она часто сковывает мой разум,

Она паразитирует на моей любви!

Витиеватые ее образы жгут и умертвляют

сочные плоды нежности, заглушают слова твои.

Хочется идти дорогой вежливости,

но образы насмехаются и цепляют

острыми крючьями мятые складки души.

Я был бы пушистым, но, увы, не читаю мысли.

А образы все кружат и кружат,

и никак не могут растаять.

И я лишь мечтаю, готовлюсь

к подлому занятию, но не могу ничего поделать.

Я ужасно зажат, но надеюсь лишь временно,

а зажатость исходит из стечения обстоятельств.

Я думаю, что не способен простить предательство…

Хотя, окончательно в этом совсем не уверен…

Открытые глаза. Страх.

Скрученные лианы Трансваальского парка,

Белые невесты забрызганные кровью.

Безумцы называют это искусством,

Ненормальные – неформальной любовью.

Слова падают банальные, рифмы – тем более,

Но ведь людям свойственно считать себя умными,

Пророками языкастыми и сиюминутными!

————————————————————————

Дворик больничной тюрьмы:

Арматурные ветви сплетаются в крышу,

И нет ничего в мире выше, чем эта крыша!

Я ведь неба давно не вижу!

Быть может, где-то есть облака,

Прохладный дождь по лужам танцует,

Одинокий прохожий запахивает обшлаг пиджака,

А голая жена не на мужнем члене охает.

Я знаю, есть в мире пухлые губы,

сладкие, как медовая вишня.

Я думаю и почти уверился: «Дело мое труба!»

Часто мне снится, что в мире я лишний.

Я меряю шагами брусчатку патио,

Иду в сторону заката жизни.

Я очень старый,

я древний! Мне… множество лет,

Вы скоро погуляете на моей тризне.

Полотно стены кирпичной кладки

пробую пробить дурной головою.

В результате: боль и кровавые слезы,

стекающие по небритым щекам лавою…

Часто я убегаю в грезы,

но даже в них мне не сладко.

Не знаю, что за дерево – агава?

С корою шершавой или ласково-гладкой?

Резаки секунд кромсают кромки жизни,

Режут ломти отмеренного времени,

Я пытаюсь проводить его с пользой,

но часто обстоятельства бывают сильнее.

От несвободы не становятся добрее,

Лишь кашель усиливается и теряется здоровье...

Пленники, уставшие пленники собственных дорог,

Рогатые волки и рогатые собаки,

Разноцветны их масти и длинна ворса шкуры...

Я помню вкус копченых куриц,

помню аромат вина и красоты озера Рица…

Часто думаю: воспоминания – враки,

И давно пора с реальностью смириться.

Даже непонятно, когда все это началось,

Было закономерностью или игрою случая,

Теперь калейдоскопом мелькают лица, имена, прозвища,

Проклятые души!

——————————————————————————

Торжествующий демон отчаяния терзает, терзает, терзает…

Моей женою давно стала печаль:

Слишком страстно она меня лобзает!

Слишком яростно она меня мучает!

Самокопанье

Припорошенная пылью колыбель муки,

Знатоки говорят, что она бессмертна.

В глубине пустоты рождаются звуки

какофонией кошачьего концерта.

Центр сердца цедит слезы,

солью приправляет пищу страсти.

Во всем виноваты внутренней секреции железы,

От них все наши беды и напасти.

Пасть распахивает клыкастая любовь,

Брызжет слюной бесконтрольная похоть.

Хохот коверкает ночную чистоту,

звезды пачкает стоном воспаленная плоть.

Я наколю на торсе новое тату.

Будут нарисованы оборотень и ведьмак…

Сейчас же – засыпаю под лай немецких собак,

запах сероводорода, пустое бормотание, скрип зубов и храп.

Рапиры дней в настольных календарях

печатают отметки пройденного.

Серебрятся волосы на висках.

Морщины ровными шрамами ложатся на кожу,

Молодой журавль кружит в облаках,

Свободная строка главенствует в стихах…

Четко понимаю, что свобода – это сон!

Но лишь там я становлюсь самим собой.

Я покупаю тела проституток оптом,

Лот истинной любви более не по карману!

Меня давно дожидаются пляжи Капакабаны,

свитки с письменами на санскрите,

знойные испанки с влажным лоном, страстным ртом

и новый паспорт с одноголовым гербом.

Меня станут называть Лоренс, Мигель или Том.

Я прикуплю недвижимость на Крите,

Вставлю платиновые зубы, куплю итальянку Мазерати

и женюсь на милашке Маргарите.

Стоит лишь немного подождать,

Надо лишь совсем немного выждать...

Ждать! Меня ты обещала ждать!

Жаль, не получилось и не вышло.

Жаль, меня ты оценила в грош...

Доверять женщине – глупо и пошло!

Ложная любовь вонзается, как нож

в область позвонков, куда-то под лопатку…

Можно дать нужному человеку взятку

и навечно позабыть эту отдаленную ж/д ветку…

Но хватит прятаться от себя,

Хватит играть с судьбою в прятки!

Смысл жизни – извращенная загадка,

Но я разгадал ее, сидя в каменной клетке…

Сумасшествие №5 (абстрактное)

Запрещающие знаки по периметру жизни,

Сумасшедшие, возомнившие себя богами Олимпа.

Антипатия к свету, и масляная лампада –

надежда слабых, как оптического прицела линза.

Лиза была бедна, но свободна,

хотя, даже не знала подобного состояния!

Здесь мы платим за отвратительные деяния,

Но многие не знают, что они совершили;

Вершитель судеб – государство

приговорило и вручило время

на мысли – вечное богатство…

Но многим ли удастся обрести,

а обретя – сохранить его и употребить с пользой?..

Лекарственная фантазия №4 (трогательная)

Слепки слитков кривых зеркал,

Пустота в словах и фальшь улыбок.

Клубок слившихся тел, волчий оскал

желтых зубов и жизни ошибок.

Бок, где покоится печень, колом колит

литая иголка острой боли,

Ленивая тяга к отдыху клонит

голову на испачканные краской или кровью ладони;

Женщина с рыжими волосами, широкими бедрами,

модельной талией и белоснежной кожей!

Я ищу тебя в реалии, я давно знаком с тобою,

я наблюдал твои игры во снах!

Я верю, ты тоже ждешь,

когда я устану отдыхать на нарах.

Ты станешь верной женой,

ведь ты никогда мне не врешь,

за это – бесконечно тебе благодарен!

Не знаю имени, но верю: оно звучит нежно и страстно;

Тональность: ре-мажор или до-минор,

Все одно – очаровательно, пленительно

и мимолетно-опасно!

Оно произносится с придыханием,

что-нибудь родное – французское или галисийское.

Знаю, ты невероятно мила,

и сердце мое может не выдержать

груза любви к тебе…

Одинаковых дней одиозная стрела

пронзает воздуха фантомные нити,

Я думаю о ней.

Я представляю влажные, миндалевидные глаза,

и не важно, будут в них вплавлены осколки лазури,

изумрудная зелень или очаровательные фиалки.

Я вижу улыбку, способную укрощать

северные ветра и останавливать снежные бури.

Создание с радужными крыльями, я хочу поиграть

с тобою в салки!

Я хочу твоей любви!

Без тебя я одинокий, крошечный и жалкий…

Приступ

Декабрь состарил меня на два года.

Их было две.

Я принимал их, как одну.

Первая – вечно портила мне погоду,

вторая – дарила блаженную тишину.

Их было две.

Столь разных, непохожих,

невероятно близких и родных.

Их было две.

Пленительно-ничтожных,

моих, но все же не моих...

Одну я встретил по весне…

Тогда я был хмелен и молод,

стеснителен и суетлив…

И первая, уняла голод,

объятых пламенем чресел…

И я вообразил, что ей любим,

хотя она играла мною,

а увивалась за другим,

тем, что так глупо упокоил,

свой краткий путь и кроткий нрав,

на кладбище средь сорных трав.

И первая жила со мною,

но презирала…

Я ж – любил.

Кто был я – полоумный иль дебил?!

Вторая – это дождь и осень,

Приятия благая грусть!

Платонова любовь без чувств

взорвавшейся в экстазе плоти!

Я верил ей, я жил звучаньем

волшебной флейты голосов,

что разносил меж нас ночами,

подобно вороху листов,

бездушный телефонный бог…

Я мог сказать, но все ж не смог,

поскольку первая взялась

и горько плакать принялась…

И предал я тогда вторую,

хотя любил!

И был любим!

Свою ошибку роковую

я не забуду до седин...

———————————————

И каждая из них была – ОНА!

В двуликости я обретал единство!

Сейчас их позабыл, а новая весна

рождает Третьей дивное таинство!

Повторное самокопанье

Я – воин из праха грустных седин,

Старец, чье сердце покрыто льдом!

Я – маска из дуба в складках морщин,

Вершина мира, что стала дном!

Наверно в прошлом, сказал бы так,

вливая в глотку паленый спирт,

Молодой человек, а больше – дурак,

которым был я – покорный сатир.

Человек думал, что пристальный взгляд

наблюдает сквозь времени пустоту,

С языческим рвением он совершал обряд,

умножая на ноль кажущуюся простоту.

Он на вещи смотрел презрительно

и свысока,

Считал себя выше, чем в правду есть.

Он разглядывал кудрявые облака,

торжественно клялся книги все перечесть.

Верил в добро и почитал любовь

величайшим благом благородных мужчин;

Как же тогда был он прост,

не было на коже его морщин.

Не было седины в черноте волос,

не было в душе гниющих ран,

Он сердце женщине одной принес

в качестве пожертвования на публичный храм.

Человек молился прекрасным богам;

Они оказались скопищем пороков.

Рокотал их хохот по переулкам и тупикам,

когда они оставили его погибать

раньше обозначенного в договоре срока.

Он умер, но позже опять воскрес;

Стоял у могилы с гранитной плитой

на которой стальным зубилом нанес

каменщик имя…

То имя, что два десятилетия по жизни он нес!

Он разглядывал плиту, трогал пальцами крест,

После – разбил и пошел в кабак!

Там из него вылетел последний бес

и долго над крышей кружил

под лай сторожевых собак.

На следующий день он ужинал

и уживался с обновленным образом себя.

Пришло понимание: он не способен жить не любя!

Он часто себя в обратном убеждал…

Сгорело время в колбе стеклянных часов,

Кварцевый песок обратился в прах,

Он исписал тысячи белоснежных листов,

Вырисовывал новый образ в старых чертах.

Он бежал по пустыне памяти,

Копался на свалках прошлого,

Ворошил ворох грамот, вызывал призраков

бывших побед…

Он перепробовал многое, от страшного до пошлого,

но в конце осознал: все суета и бред.

Он взглянул в будущее и увидал

золотой образ девы молодой.

Она танцевала в кольце щербатых скал,

Цветочный нимб сиял над ее головой!

Он к ней побежал по дороге непрожитых лет,

Летел к ней, на арабском ковре любви.

Они встретились… Новорожденный свет

разорвал его существо от паха до груди!

Разговор с иноземцем

Доверительная беседа с собственным палачом.

Разговор по душам с тем, кто тебя расстреляет.

Он смотрит, улыбается и подпирает стену плечом,

накручивает на палец серебряный ус

и нежно поглядывает на медали.

Он пожалован за оскальпированных врагов,

награжден за бурые капли крови!

Коридор смертников давал ему стол и кров,

а предсмертные вопли спать не мешали.

Ты пытаешься доказать ему, что

стрелять в людей – неправильный путь...

Он лишь хохочет, считая тебя безумцем.

Табачный дым ноздри ему щекочет,

Чистый спирт – вызывает ностальгические чувства.

Вершитель приговоров – вершина пирамиды,

где жизнь перетекает в смерть,

а смерть – протекает, как шутка планиды.

Он – настоящая гнида,

но гнета от этого не знает

и никогда не ощущает себя скверно…

Моральная база решает, что верно,

что ложно.

Для него стрельба в затылок также возможна

как и пинки лежащего ногами.

Он не считает жертвы врагами

Да и жертва, по его мнению, ничтожна…

Повторное понимание ошибок

Я поверил в дружбу, хотя клялся никогда

не совершать подобных ошибок.

Расшиб дурную голову, как в прошлой жизни,

в которой был волен в выборе масок и улыбок.

Клубок размотался, и полосатый кот

играет когтистой лапкой с обрывками ниток;

Деревянный лоток, где человек хранит

на привязи сердце, развалился на множество

лакированных плиток…

Откровение

Бывает – время убивает чувства,

Мы просыпаемся от сладостного сна,

Находим камни в озере без дна,

Уходим из лачуги, где нам грустно.

Мы одевает маски изо льда,

Улыбки превращаем мы в оскалы,

Мы грезим морем, парусом, и скалы

далеких островов становятся милей

родных рядов берез и тополей.

Нам никого не жалко, нам теплей

под грозными февральскими ветрами,

Мы говорим, что сделались добрей,

но с хрустом разрываем глотки, раним

кривыми саблями мы близких и друзей.

Полночи мы кидаемся словами,

полночи – делаем детей,

которых никогда нам не увидеть,

которых никогда нам не обнять…

Как отличить: вот это – шлюха,

это – блядь, а это – твоего младенца мать?!

Мутация форм №1

Ты зови меня, как хочешь!

Мое имя стерто ветром,

пеплом стало злое сердце,

а душа покрылась снегом!

Лишь мечта на дне сознанья,

не дает вконец погаснуть,

искре разума и света

под лохмотьями одежды,

что свисают с плеч костлявых

кожей бледной и шершавой.

Я в душе – давно распятый

на кресте земных пороков;

Рухнув в каменную бездну

я лежу на дне ущелья.

Кружит ворон надо мною,

перья черные роняет

на распластанное тело…

Здесь живут лишь сны и стоны

тех, кто раньше оказался

в этих каменных чертогах,

в них навечно поселился,

добровольно тут остался.

Я здесь гость.

Стекает время

по расплавленной бутыли

дней, затянутых в одежды

ткани, что цвета имеет –

черно-угольные краски.

Так и в душах этих павших,

что и люди и не люди,

прописалась бесконечно

одинокая обитель грусти и самокопанья.

Я лишь жду сигнала горна,

что порушит эти стены

из заляпанного кровью

и слезами злого камня.

Я одену плащ из нитей

лучезарного рассвета

и отправлюсь по дороге,

что сверкает под лучами

серебром и перламутром.

Там мы встретимся с тобою,

вновь друг другом насладимся

под божественные звуки

сладострастного мотива

торжества любовной песни!

Мутация форм №2

Я писал стихи о лете,

а они пропахли снегом,

черным и кровоточащим,

От того, что шли герои

по его глубоким тропам,

по холодным его стежкам,

по его замерзшим жилам.

Шли они с полей смертельных,

где сходились, словно волны,

рати в угольных одеждах

и кольчугах, цвета неба,

что сияло над главами,

как холодное зерцало

Бесконечности и Бога…

Их вели на бой злодеи,

исполины и гиганты,

Их вели вперед идеи –

мысли о большом и главном!

Было страшно и безумно,

шумно было и велико!

Крики боли заглушали

стоны раненых…

Глядели, торжествующие лики,

на серебряных знаменах,

на охваченных безумством

представителей породы –

Человек Обыкновенный.

Тот, что и не там ни тута,

Тот, кто жаждет указаний,

что ему хотеть от жизни,

где ему принять кончину!

Тот кто не познал свободы

торжествующего гимна,

тот, кто не расслышал песню,

что для каждого дарует

наша Мать – Святая Вечность!

И теперь они шагают

по обледеневшим тропам,

в сторону родного дома,

в те края, которых нету

уже три десятилетья…

Я хотел писать о лете,

но увидел тех героев,

тех людей обыкновенных,

что не понимают смысла

бесконечного движенья

к лучезарному светилу

торжества любовной мысли!

Глупая сентенция

Наверное, я хотел, чтобы меня считали

тем, кем я не являюсь на самом деле;

Наверное, я знал, что меня будут считать

тем, кто я на самом деле не есть.

Лекарственная фантазия №5 (жалкая)

Скажи, что значит твое имя,

и сколько звезд на небесах

родной страны твоей?

Мы скоро встретим под ними;

В фиалковых твоих глазах,

я свой увижу приговор:

Помилован, любим, оставлен

на растерзание волчицы одинокой —

тоски…

О, как она безжалостно жестока!

Сжимают челюсти ее, тиски,

мне сердце…

Скажи, что любишь, смилуйся!

Дай шанс или пронзи мне душу,

но не мучай!

Меня целуешь —

поцелуй твой жгучий

багровой сталью метит мою кожу...

На миг, всего на миг, так, между делом,

лишь по случаю…

Сумасшествие №6 (кровавое)

Трупы, что были живыми когда-то:

Дышали, любили, заботились, запоминали…

Истово верили в Слово, что им было свято,

и того, Главного Чужого, с пеной у губ пинали!

Шли и знали: Многие поленьями лягут!

Брызнет кровь, зарезвиться фонтанами!

Но каждый – присягу давал золоченому стягу

и не горевал над глубокими, рваными ранами.

Вот, версты пройдены: поле, раскинув одежды,

звало их, звало и манило, даруя шансы на подвиг.

А кто-то, в короне хрустальной, лелеял цветные надежды;

Не помню, кто был: Ганнибал ли, Аттила, иль Хлодвиг!

Сколько же их: блестящих, талантливых, сильных,

жаждою власти объятых и пойманных славою в сети,

рухнувших к трона подножью и в жутких муках распятых…

Несчастные ополоумевшие безумцы или счастливые полоумные дети!

Нет, не все шли на золота радостный блеск,

руку свою запродав, что сжимала орудие смерти.

Кто-то и правда познал поразительный всплеск,

в складках души заводящий свои круговерти.

Кто-то, да: горд и честен, мужествен и красив,

по зову долга защищая, или захватывая по принуждению…

Им, в большей степени, посвятил я корявый стих,

ради них его полировал и прятал от всеобщего обсужденья.

Больше было других…

Сборщиков падали, грифов кровавых, граждан бесчестных,

негодяев и монстров, вершащих акт извращенного насилия.

Вы там, непременно, были, твари вы бессловесные!

Крови вашей поток был ручьем, заводным и обильным!

Что же там точно случилось?

В деталях, грязных и стыдных,

я не имею ни силы, ни права рассказывать.

Скажу одно: много мужей дальновидных

доказали звериную суть, зверство свое выказывая.

И вот вы все здесь: и носивший из камня корону,

и защищавший его до последнего воли усилия,

и вообще никогда не видавший массивного царского трона,

и решивший пополнить запасы посредствам насилия.

В том суть войны, не бывает красивою битва!

Лишь на картине она обретает приятные черты!

Правда же – в горле, разодранном острою бритвой:

Много в ней троп, но они все ведут нас к смерти!

Лекарственная фантазия №6 (мазохистская)

Обвей мне шею тонкими руками

Повесь мне душу над своей любовью

Заставь меня расстаться с облаками

измазав стены красно-бурой кровью.

Давай мне клятвы в вечном и бессмертном,

проси меня ласкать твои ресницы.

Под шелест слов о счастье беспримерном –

вгоняй под ребра мне кривые спицы!

Раскрой мне грудь и вытащи признанье

в бескрайних чувствах к трепетной персоне.

Потом, меня отправивши в изгнанье –

смени алмазы в траурной короне!

Иди и пой, заманивая в сети

игрой любви несчастливых прохожих,

а я молю, чтоб не встречать на свете

любви охотниц, на тебя похожих!

Мутация форм №3

Я ловил свою мечту;

Я бежал к своей звезде,

по дороге изо льда,

по хрустальному мосту…

След терял во мраке дней,

Хриплым голосом кричал,

на гортанном языке

неизведанных начал.

Седина растила снег

на корнях волос моих,

Ожерелье из цветов

я дарил, не зная…

Имена красивых дам,

экзистенциальных драм,

амальгаму бытия,

познавая…

Суетились дни и сны,

Мысли падали на дно;

Полыхало янтарем

слюдянистое окно…

В новый мир и старый дом,

где приветствовал рассвет,

разбирал дождливый бред,

расшифровывал в обед

молний блеск и гром…

Редуцировал поток

матосодержащих фраз,

В кадке – пестовал цветок,

что сверкал слезами страз…

Бесполезность и тоска –

две подруги прошлых дней,

облачали мой рассказ

в шкуры старых соболей…

Не хотел тогда я жить,

не способен был понять:

За звездой – не нужно плыть,

за мечту – не надо рвать

жили и отростки лет…

Ведь звезда горит всегда,

а мечта – в груди твоей!

И неважно в чем она:

в шкурах старых соболей,

в звоне золотых монет,

в бесконечности полей,

в грустной тишине аллей

или в зное лета…

В поцелуях страстных мук,

нетерпимости подруг,

смехе маленьких детей,

электронике сетей

или в круге света…

Нужно лишь вглядеться

в глубь,

в ту пронзительную муть,

в тот конструктор наших душ,

и… – сорвать желанный куш!

Важно знать куда и где,

Важно – для чего и как,

Важно верить, и к мечте,

словно к роднику, припасть

сможет существо твое,

и с небес звезду принять

в жадную свою ладонь…

—————————————

Мы грустили о годах,

не ценили дни…

Мы искали в небесах

звездные огни…

Сумасшествие №7 (суицидальное)

Жги мосты. Руками рви застывший лед,

грызи его, глотай огромными кусками!

Он топливо. Съешь больше и начни полет,

спеши проститься с небом, облаками…

Мечтами, думами о важности мыслить

всегда и везде, как рабочая лошадь

в железной коробке,

с зажатыми яйцами, лежащими в прохудившейся лодке,

выплывшей на базара базарную площадь…

О, глупость! Твой читатель весел и криклив!

Ему угодить несложно под ложечку!

Любой, противный, как рыбий жир мотив,

вливай в его глотку дозировано, понемножечку!

«Кушать подано!» крикнули ваши халдеи разом,

и веселая, добрая, вечная сверкнула в бокалах Богемии!

Ваш почитатель продал и проклял свой разум,

если, вкусив, произнес: «Бесподобные гении!»

Мост горит. Грейте руки, пока еще жарко!

Скоро пламя слизнет языком полыхание неба!

А один кто-то скажет: «Мне так его жалко!»

и забыв, в сей же миг, устремится на поиски хлеба!

Он насущен. Всегда и везде, и вовек!

Протрубив гимн себе, заглушая мотивы иные,

растоптав впопыхах смысл слов человек,

Бог, любовь… И вонзив иглы с ядом стальные

в плоть вещей и веществ,

важных до помраченья сознанья…

Прекратил завыванье существ

и повесился сам, заодно, в оправданье…

Лекарственная фантазия №7 (любовная)

Ты – неземная! Ты – воздушна!

Блестящий шелк волос льняных

не оставляет равнодушным

ни сластолюбцев, ни святых!

Ты так прелестна, так послушна

и ненавидишь пошлый сор,

Ты презираешь лесть и вздор;

Ты – госпожа, а я – игрушка…

Из рук твоих свисает нить,

а на конце – там моя тушка,

что хочет плакать, но любить!

Шрамы

Это город холодных снегов

и бездумных идей.

Это мир недопетых и скучных

полуденных песен.

Это море сожженных в боях

за любовь кораблей,

Это жизненный круг опоздавших

поэтов и весен.

Я пытался бежать за границы

хрустального льда,

но упал, разметав по дороге

кровавые слезы.

Я смотрел в облака, различая

отблески дна,

поглотившее стаей волков

мои юные грезы.

Я болел суетой и туманами

ранних надежд,

Я страдал от любви, заключенной

в железную клетку.

Я развязывал споры о Боге

на пире невежд,

Я, неровным стеклом, вырезал

на руке своей метку.

Лекарственная фантазия №8 (утопическая)

То было сотни лет назад,

О чем преданья говорят:

В одной заброшенной стране

Жил род людей. В кромешной тьме

они не знали солнца свет,

Не зрели утренний рассвет.

Их дух давно лишился крыл,

В крови зловещий холод стыл,

Им сердце камень заменял

и разум страхом наполнял.

Их очи были так черны,

Что пролетавшие орлы

Стремглав неслись из тех краев,

Узрев намеренья врагов.

Лишь старый дух седых волхвов,

Познавших таинства веков,

Нес груз несбыточной мечты

О дивном крае. Где цветы

Чудесным радужным костром

Окружат их прекрасный дом!

Где будет солнца благодать,

И рек торжественная гладь,

А в бесконечной синеве

Подобно опытной швее,

Прохладный воздух ста ветров

Соткет чарующий покров.

Но шли года. Легенды глас

Не начинал правдивый сказ,

О путешествии в тот край

Где станет жизнь как божий рай,

И голоса седых волхвов

Тонули в дымке злых веков.

——————————————-

Но вот явился человек.

Он только начал жизни бег,

Но взор его горел огнем,

А дух, – крылатым был лучом,

И в сердце не могилы лед,

А света пламенный восход!

Я – Данко, сын других краев,

Но ваш с рожденья слышал зов

Что вы томитесь в хладной мгле,

И ваш огонь лежит в золе!

Я знаю путь в далекий край,

Где станет жизнь как светлый рай!

Но люди начали роптать:

В дороге плохо умирать!

Хоть мы живем в стране снегов,

Под гнетом серых скользких льдов,

Но будет путь еще трудней

К мифической стране твоей!

А вдруг ты смерти кровный брат

И поведешь нас прямо в ад?

Давай залог, иль в сей же час

Познаешь гибель ты от нас!

И Данко – праведный герой

Готов пожертвовать собой!

Он рвет зубами свою грудь

Чтоб люди те могли взглянуть

Не на холодный камень, нет!

Так билось сердце, брызгал свет!

Его взметнул, и в тот же миг

Тьма расступилась, и старик

Что был главою у волхвов,

Что прожил сонмище веков

Провозгласил под дикий вой:

Мы верим и идем с тобой!

Да, труден был их длинный путь,

Но не могли они свернуть!

Ведь сердце факелом мечты

Рвало покровы темноты,

И Данко – символ лучших дней

Его держал в руке своей!

Сочилась кровь из стертых ног,

Не каждый снесть такое мог,

И много горестных могил

Пришлось им рыть. И мало сил

Осталось в глупых их главах

И в злых безжалостных глазах.

Но вдруг вдали забрезжил свет

Как солнца радостный привет,

И люди бросились вперед,

Топча друг друга словно скот!

Напрасно юноша кричал:

То лишь морок! Никто не стал

Внимать тем правильным словам

Лишь кто-то рявкнул: Ты, болван!

Ведь мы пришли, закончен путь,

Пора нам все же отдохнуть!

Что стало с Данко? Он упал

Средь черных гор, холодных скал,

А сердце лопнуло в руке,

Растаяв пылью на песке!

Тьма воцарилась в их умы…

Так с той поры живем и мы!

——————————————-

Но может вновь из сна веков,

Посланцем солнечных богов,

Придет когда-то человек,

И время вновь ускорит бег.

И мы дойдем в тот дивный край

Где будет жизнь не жизнь, а рай!

Сумасшествие №8 (пиковое)

Лаковая поверхность тонких ногтей,

дамы без огня и моральной базы.

Азы любви в детских букварях, иллюстрации

обнаженных блядей,

бриллианты мутной воды,

белые изумруды и пепельные стразы.

Развитие и гибель в городской суете

переносчиков генов – человеческого материала;

Вороненая сталь, сжатая в костлявой руке –

не худший поворот сюжетного финала!

На ланитах играет румянца страсть,

на губах – слюна и звуки поцелуев;

Черная, красная, полосатая масть,

власть цветов и запахов бури.

Сальвадор и Борхес, эвтаназия и сюрреализм…

Образы образуются сообразно

оболочкам опиумных облаков,

обволакивают обвисшие плечи,

освобождают и даруют позитив,

правда, лишь на время,

между началом строки и жирной точкой.

Водка и ямайский ром – хулиганы и сволочи,

избивают палками слабенькую мою печень!

Ты бредишь. Ты считаешь, что правда есть,

а она – конченная сука, что насмехается вечно!

Слепота и слепой путь путника в путах

собственной слепоты,

Кашель разрывает впалую грудь;

Чистота и прозрачный воздух чистой пустоты,

недоступны жителю джунглей городских.

Урбан жесток и бездушен…

Разрушен остов, вынут титановый штатив

из позвонков гордеца,

Одинокие души слоняются

по тропам романтических снов,

ждут момента желанной встречи,

Я – один из них, не познавший простейших основ,

но забравшийся солнцу на плечи…

Дождь за окном. Печаль.

Пепел звезд и шелест ожиданья.

Скрип пружины старого дивана.

Водопады слез и оправданья

у перил невзрачного вокзала.

Мир уходит из под ног лавиной,

полуправдой лживой оперетки.

Предо мною ты предстала дивой,

а ушла – растрепанной кокеткой.

Веры и неверия не зная

я смотрел на плачущие тучи,

Я любил тебя, моя родная,

мой золототелый солнца лучик!

Пусть идет по клеверному лугу,

Пусть танцует под лазурным небом,

В пораженьях замкнутого круга,

пусть напьется прошлогодним снегом!

Конец рабства

Укусы игл. Бег во тьму и вниз.

Боль накрывает, трудно мне дышать.

Безумен я. Взобравшись на карниз,

Пытаюсь жизнь во имя грез отдать.

Стекает кровь из русла рваных вен,

Ночным плащом морок накрыл глаза.

Мне ненавистен этот сладкий плен,

Звон кандалов и жгучая слеза.

Всегда один. Бреду, не зная цель,

Скрипят подошвы по обломкам лет,

Сквозь холода и вечную метель,

В надежде увидать далекий свет.

Упасть на снег блестящий и живой,

Глотать его, пьянея от свобод,

А после, с непокрытой головой

Встречать кроваво-пламенный восход!

***

Измочаленные нервные окончания

Окончательно доверились отчаянию

Чаяния катастрофически опечалены

Отпечатками строфы самокопанья.

Я писал на асфальте ногтем...

Я писал на асфальте ногтем

образ девушки в синем платье

Любовался крови твореньем

и шептал про себя заклятье:

«Две из прошлого капли в кубке,

Две вины в серебристой нитке,

Две подраненные голубки

Две мечты на мозаичной плитке…»

Я писал на асфальте когтем,

разгрызал леденелый камень,

под дождем одиноко мокла

злая девушка в синем платье.

Пустоту я заполнил злостью,

подменил любопытство болью,

Я луну променял на волю,

а звезду на ночную гостью.

Перламутр на ней и жемчуг,

Пахнет кожа ее лимоном;

Рыжим светом играли свечи,

ночь рвалась в лоскуты и стоны.

В ее взгляде горели веки,

в ее ласке рождались скалы;

Кровяные вскипали реки,

ворожили о двух усталых.

Умирали мы и рождались,

воскресали и снова гибли…

Злая девушка в синем платье

растворялась в любовном ливне.

Та, чьи губы, как мед и пепел,

Та, чьи руки, как мех и бритва

пеленала мои прорехи,

зашивала суровой нитью.

Что случилось на том асфальте?

Где та кровь и обломки когтя?

Где та девушка в синем платье,

под дождем что так долго мокла…

Одинокая шизофрения

Один я всегда.

Одиночество злое предстало лампадой, что дарит надежду во тьме равнодушья и жажды наживы. Вокруг – пустомели и те добровольцы, которые руки не пачкали красным. Которые дружно расстались с моралью, что каменной глыбой, увитой цепями, мешала творить безобразные вещи. Слепые личинки! Живут, поедают, рожают и тлеют в своих саркофагах, в костлявых домах, повседневных проблемах, в смердящих словах телевизорных истин.

На них мне плевать. Все пустое и пошло, все глупо и зыбко, все холодно-мертво. Растертое сердце не греет не плачет, не движет багровые реки по руслу венозных тоннелей, которые раньше мечтали о яде и счастьем считали, когда их пронзали холодные иглы из твердых металлов.

То было давно, не со мной и не правда. То стало надгробьем из черных гранитов, что стражем бессонным стоит в изголовье заросшей могилы под старой березой. В ней память моя о поломанных годах, загубленных жизнях и умерших людях, что раньше шагали в одном направленье и молча срывались в кипящее море химических смесей, природной отравы.

Один я сейчас. В клети из сумасбродства, в ненужных сомненьях и фальши улыбок. Друзей потерял я. Товарищей предал, знакомых оставил в их чуждых проблемах, в их гадостных играх и грубых потехах. Сожженные письма и древние песни читаю, пою, но не в силах запомнить ни строчки, ни слова. Остался мой разум ненужным узором на серой коре головного ореха. Я глуп, я безумен, потерян и брошен на пыльной дороге в коротких штанишках и рубище грязном.

Я падаю снова, повторно и жестко. Кровавые слюни текут из разрыва, ручьями скользя с высоты подбородка на бедную землю, на чахлые травы.

Вставать не желаю и смысла не вижу. Усталые ноги и ломкие кости не вынесут боле обмякшего тела с пропащей душою, пропитанной воском сгоревших свечей, маслянистым настоем. Мир гонит меня к поцелуям Вселенной, срывая листы со стены моей жизни, которая скоро станцует пред залом в своей наготе развращенно-прекрасной.

Хотел я писать, но ленивые мысли ругаются матом, не могут сложиться во что-то такое, что чисто, красиво. Во что-то хорошее, мило-смешное, способное сделать добро тем безумцам, кто книги читает в наш век электронный.

Живу в холодах. Ни любви, ни надежды. Ни лунного света для кожных покровов, что бледностью могут соперничать с шаром из кости слоновьей, клыков мамонтенка.

Транжирю секунды, съедаю минуты, часы раздаю, продаю за улыбки и блядские вздохи красивых дурнушек с кусочками айсберга в области сердца.

Пытаюсь бежать, но сгибаются ноги под грузом грехов и под каменной ложью и близко-родных и далеко-ненужных.

Хотелось бы встретить людей настоящих, что знаю о Боге и Бога встречали, что слышали трубы Любви и кифары, кто знает свободу и волю имеет для шага, для вздоха в момент озаренья, в минуту утраты и дни одиночеств…