Апрельские размышлизмы

Там вдали, за рекой

Там вдали, за рекой

Зажигались огни,

В небе ярком заря догорала...

Там вдали за рекой

Снова птицы летят,

Злые "лютые" адские птицы.

Их не видно пока,

и не слышно совсем,

может, всё это просто мне снится?

Может, снится, что

небо ночное жужжит,

расстилается дым над заливом?

Может, всё это бред,

обернëтся жизнь вспять,

и весна станет тихой, счастливой?

Но реалити-шоу

идёт без конца,

клоунада царит на арене.

Затянулась реприза,

не скоро антракт,

вместо туша взвывает сирена.

Всё на свете проходит,

и это пройдëт.

И победа, конечно, за нами.

Только много

багряной воды утечëт,

до финального всплеска цунами.

14 апреля. Маяковский и мысли

Минута. Секунда.

Выбор сделан.

Перо по бумаге —

белым мелом.

Ошибка?

Пустяк! Едва заметна.

Но слава поэта всегда ответна.

Судьба не прощает

мелких пятен.

Итог жесток

и страшно внятен.

Думай.

Каждый твой миг —

граница.

Летит времени колесница.

Слово бросишь —

назад не вынешь.

Сам себя

из судьбы не выкинешь.

Цена взойдёт,

как солнце утром.

Лучше быть честным

и, желательно,

мудрым.

Апрельский кантри-блюз

На западе солнце льëтся, как раскалëнная медь.

Апрель выжигает холод из заспанных тусклых глаз.

Но сердце никак не желает весеннюю песню петь.

Восторг снят с учёта, уволен, тихо ушёл в запас.

Что там за поворотом?

Тьма или яркий свет?

Где продаëтся в завтра

льготный счастливый билет?

Зелень готовит свой дерзкий липко-листвя́ный побег,

почки вот-вот взорвутсяц ветенья кипенным огнём.

А я же застряла в прошлом, как нерастаявший снег,

будущее не мáнит завтрашним серым днём.

Что там за поворотом?

Тьма или яркий свет?

Где продаëтся в завтра

льготный счастливый билет?

Мир раскрывает объятья — прибыл на встречу с весной.

Льются лучи на тропки, на городской тротуар.

Я ж на краю до края липкой полна пустотой,

Словно внутри не пламя — пасхальных свечей нагар.

Что там за поворотом?

Тьма или яркий свет?

Где продаëтся в завтра

льготный счастливый билет?

Про ореховую палицу

Дождь. Апрель. Запах мокрого гравия.

Облака наползают. Тяжёлые, ватные.

Праздник длится, канон православия.

Тишина. В ней висит раздраженье невнятное.

Небо будто гудит. Или кажется?

Разобраться с тем звуком уже не по силам мне.

И тревога с покоем не вяжется.

Бьётся солнце лучами бессильными, хилыми

с хмарью утренней, хочет расправиться,

разогнать и украсить день светлою ясностью.

Тщетно всё. Без ореховый палицы

бесполезно бороться с той вражьей опасностью.

Корабли без флага

Мои желанья — корабли без флага,

ушедшие туда, где логово зенита,

где зыбь воды, как стёртая бумага,

с дыханьем неба сумрачного слита.

Мои мечты — как птицы над лесами.

Им суждено в тумане раствориться,

где перья облаков над деревами

сшивают высь и хвойные ресницы.

А здесь, внизу, в отшельнической дáли

со мной живут три тихие сестры:

Апатия — в линялой серой шали,

И Боль — как отблеск прошлогодней мишуры,

И Безнадёга — в платье без узора,

с глазами цвета выстывшей золы.

Мы делим утро, горькое, без спора

о смысле жизни, без вранья и без хулы.

Мы пьём свой кофе.

Пар над чашкой вьётся,

как призрак мысли, тающей извне.

И медленно по своду дня несётся

светило, безучастно, в стороне.

Приходит ночь в алмазах Зодиака,

В тяжёлом бархате бездонной зябкой мглы,

и Млечный Путь — как шрам на теле мрака,

хоть капли той галактики тусклы.

А завтра вновь: всё тот же горький запах,

всë тот же круг безвольной суеты.

Где солнце — страж на ключевых этапах,

а звëзды — равнодушны, холодны.

Но, может быть, в самóм исчезновенье,

где тонет план, как лáнгскип, без следа,

есть высший смысл: не в цели — в дуновенье,

не в пристани — в самóм пути туда.

Про ёжика

Апрельский вечер. Тих и чист простор,

и юго-запад тучами завешен.

Над берегом горит закат-костёр,

на кромке дня, где пепел тёмен, взвешен.

Умолкли птицы, певшие весь день

в лучах апрельских, лëгких, нежно-зыбких.

Легла на травы пасмурная тень,

и тишина звенит на сомкнутых калитках.

Из-под веранды в сумеречный сад,

вдруг ёжик выскочил — забавный и колючий.

И бодро побежал он на закат

своей тропой, неявной, неминучей.

Природа не гадает о судьбе,

не ищет слов для каждого порыва.

Она верна и хладу, и весне.

И в этом — тайна некая и диво.

Так я гляжу, как гаснет небосклон,

как облака шëлк синевы венчают,

И слышу сердцем тихий, ясный звон:

жить не взаймы, не "просто", не случайно.

Не громом дел, не славой напоказ,

не клятвой, что рассыплется к рассвету,

а так, как сад живёт в вечерний час,

как ёж спешит по собственному следу.

Не все птицы поют

В ветвях ещё нагих щебечет мелкий, звонкий хор, и травы, как письмо, из тьмы подземной проступают. И кажется: вот-вот окончат люди древний спор, и все земные раны дружно вдруг позарастают.

Но нет — не заключён у мира с миром тайный мир, и тишина ночей не больше, чем пустое слово. Она таит далëкий звон сегодняшних секир, и где-то зреет страх, ещё без имени, сурово.

И снова ночь придёт. Она погасит мягкий день, И тишина опять солжёт, как лжёт больному милость. И ветер с севера швырнëт холодных капель тень, чтоб всё живое съёжилось, умолкло и смирилось.

А вслед за дождевым, свинцово-стынущим ковром придут рождëнные людьми летальные творенья. Не птицы, нет, они несут не песню под крылом — огонь и смерть, и прах, и злую волю разрушенья.

И всё же — зелень трав упрямо теплится внизу, цветы настойчиво глядят из влажного покрова, и птахи поутру качнут на голой ветке мглу, не ведая, как хрупко и как дорого живое.

Мой непокой

Мой мир живëт не в ясности, а в гуле, где день дрожит, как пламя на ветру. И мысль моя, как стражник в карауле, не спит ни в пóлночи, ни к раннему утру.

Мой хрупкий мир — не тихая обитель, не сад, где тень ложится на скамью, он словно неприкаянный воитель, что в темноте ведёт свою ладью.

И жизнь скупа: она не дарит срóка, чтоб бесконечно слушать соловья. Она маршрут прописывает строго, ведущий к бенефису воронья.

Тогда к стихам я обращаюсь молча, как к фонарю на мерклой стороне. Их слабый свет — не исцеленье, впрочем, но всё же он не лжёт мне в полутьме.

И музыка приходит, как спасенье, как тёплый плащ на зябкий час зимы. Она даёт короткое забвенье, скрывая стон разлаженной струны.

Но если мне не будет примиренья, не разомкнëтся этот тяжкий круг, приму я боль как форму вдохновенья, а не как цепь, сомкнувшуюся вдруг.

У меня есть топор и сакс

Не надо жалости. Она мне не к лицу.

Во мне есть тишина, умеющая биться.

Я по движенью дня, по новостей столбцу

пойму, когда гроза лишь норовит случиться.

Сочувствие — приму, оно не вервь, не плëтка,

не сладкий яд речей, где прячут превосходство.

Оно — как первый снег, ложащийся неловко

на тёмный край земли, не требуя господства.

За годы нарастила я прозрачную броню,

я научилась быть спокойней, тверже стали.

И если в мире бьют кресалом по кремню́,

Я слышу в звуке том не гибель, а детали.

На полке дремлют символы — топор и рядом сакс,

как два немых ключа от разных измерений.

Они — конкретный отзвук времени без плакс,

со звяканьем клинков, переходящим в пенье.

Но я миролюбива. Часто на заре

кормлю пичуг, котов, ежей у старой ели.

И жизнь глядит в лицо росинкой на листве,

как будто мы давно друг друга разглядели.

И если я молчу — не значит, что слаба,

не значит, что прошу склониться надо мною.

Со мной топор и сакс, прозрачная броня,

и всё, что предначертано судьбою.

Концептуальное

Белой чайкой над временем — морем немым —

я хотела бы взмыть к черноте неприступного края,

где о чëрные скалы, как память, ломается дым

седовласых столетий, о вечном своём не смолкая.

Где колючий прибой лижет лавовый кряжа графит,

деревянный корабль, как молитва, натружен и ценен,

о песок густо-чëрный задумчиво килем скрипит,

и песок, словно уголь, суров, и зыбуч, и напевен.

Там свободные люди живут — и горды́ и прямы́,

их ладони в узлах, их дыханье пропахло ветрами.

Их судьбина труднá, их дома не хранятся от тьмы,

и порою недолог их век, обожжённый лихими кострами.

Я взлетела бы вверх, где земное уже не шумит,

и увидела б разом: и пристань, и тропы, и лица —

как над временем целая вечность безмолвно скользит,

как кружи́т над волной чëрно-белая дерзкая птица.

И, вернувшись назад, в свой текущий изнеженный час,

я б хранила внутри этот берег — суровый и честный.

Ведь свобода не там, где уводят от выбора нас, —

где душа, как корабль, принимает и бурю, и бездну.

Жиза

Жизнь стала бессмысленней старых часов,

что в доме без времени мерят покой.

Не кличет дорога, надëжен засов,

и завтра безмолвно стоит предо мной.

Я — птица, забывшая воздух и взмах,

я — лань, у которой отняли разбег,

я — корень незримый в холодных пластах,

что плотно скрывает нетающий снег.

Я больше не жду. Я не знаю чего.

Привычки рассыпались, словно слюда.

Лишь небо в окне, да волной рококо

плывёт неподвижно живая вода.

Что я увидáла — уже не вовне,

не в улицах, не в поворотах дорог.

Оно, как созвездье на тканом ковре,

горит понарошку. Таков эпилог.

И странные образы, всплыв из глубин,

слагаются сами в причудливый строй:

то башня без лестниц, то кручь без долин,

то отзвук грозы в вышине голубой.

И я средь фантомов горю, как свеча,

Не гасну упорно, не спорю с судьбой.

Лишь стылым объятьем ласкает печаль,

как поздняя осень под первой звездой.

И если мне более нечего ждать,

и путь не раскрыт, и окно не зовёт,

то, может быть, время устало бежать,

и медленно в сердце свой круг обретёт.