Аня: любовь по-немецки

Элий Вайнерман

Аня: любовь по-немецки

Информация от издательства

Художественное электронное издание

Оформление –Валерий Калныньш

© Элий Вайнерман, 2021

© «Время», 2021

Аня

Вступление

Мы встретились в общежитии Политехнического института одного из больших поволжских городов. Звали меня тогда Эдуардом, очень несуразное имя. Аня – из поволжских немцев, сосланных в Казахстан. Мы быстро сошлись душами, но я знал, что у моей матери до войны было много двоюродных братьев и сестёр. Всех их убили немцы. Сохранилась лишь фотокарточка одной из них, девочки лет пяти. Я мучился: что бы я сказал погибшим родственникам, если бы женился на немке? Как будто Аня была виновна в преступлениях немцев из другой страны.

История могла бы иметь бы счастливый конец, я уже собирался просить у Ани руки, если бы… Однажды вечером, когда я пришёл к Ане, коридоры в общежитии были непривычно пусты. По телевизору шёл популярнейший сериал о советском разведчике в гитлеровском Берлине. Аня не смотрела его. «Всегда показывают только немцев-нацистов, как будто других нет», – обиженно сказала она. Раньше все наши разговоры были лишь о нас двоих. Я промолчал, но подумал: мы никогда не поймём друг друга. Был я молод, и всё ещё по-юношески категоричен, и, сам того не осознавая, жесток.

Молодость и незрелость – не оправдание. Аня была моложе меня, но оказалась умнее и жертвеннее. Она была терпелива, добра и милостива. После того злосчастного вечера я не скрывал от неё своей бурлящей неприязни к немцам и презрения к ним. Бездомную собаку не ударь, а немцы убивали людей. Сколько было «других» немцев? Аня пыталась умиротворить меня, даже говорила мне, что родина её предков – на границе с Голландией, там немцы более похожи на голландцев, чем на остальных немцев, но передо мной вновь вставала чёрно-белая фотография моей никогда не выросшей двоюродной тётки-девочки лет пяти. Мы с Аней не поссорились. Я просто перестал к ней приходить… Не сказав слов прощания.

Последний раз мы случайно встретились с ней на улице. Аня старалась держаться бодро, улыбалась, но получалось это у неё плохо. Неловкая, жалобная улыбка не могла скрыть её радость и смущение от неожиданной встречи, неуверенность в себе, грусть. И у неё по-прежнему были добрые глаза. А я не нашёл ничего более важного, чем пересказать ей недавно прочитанную мной и произведшую на меня большое впечатление историю о том, как Томас Манн назвал оскорблением Бетховена исполнение его «Героической симфонии» в нацистском Берлине. Какое отношение имела к этому Аня? И об этом ли мне надо было с ней говорить?

Так за негодяев Третьего рейха пришлось заплатить нам, но это тоже не оправдание. Виноват я. В жизни каждого из нас совсем немного людей, которые могут нас любить…

Стихотворения

Ответов я не даю. Я спрашиваю.

Прохожая, я мог тебя любить…

«Я не пойму, зачем ведёт нас память…»

Я не пойму, зачем ведёт нас память

В какие-то случайные места,

Где мимоходом мы прошли, —

И что осталось?

Тень на аллеях,

В окнах пустота.

А может, несвершившегося

Жаль нам?

Прохожая, я мог тебя любить.

Себя назвать. Тебя остановить.

«О чудный мир, в котором за листвой…»

О чудный мир, в котором за листвой

Полночной яблони мне открывалась тайна:

Загадка женщины, шагов звук, нежный лик,

Смятение и трепет ожиданья.

Я верил в совершенство мирозданья,

В безверии сад выцвел и поник.

И лишь во сне, где молодости миг,

Лик светлый женщины, её шагов звучанье.

«С какой поры мы забываем море…»

С какой поры мы забываем море,

Не смотрим на загадочные звёзды

В саду ночном, где бабочки взлетают

На свет огня в окне в притихшем доме

И хрупкими телами тщетно бьются

О стёкла…

Я искал твой лунный образ,

Взгляд ласковый в бегущем океане,

На островах, безвестных Магеллану.

Крошились айсберги, шторма корабль швыряли.

Я на земле услышал нежный голос

В саду ночном, где бабочки стучали

Отчаянно в светящиеся окна.

«Акаций листья опадают…»

Акаций листья опадают.

Последний кадр. Немая лента.

Конец истории, картины.

Уходит в вечность наше лето.

А мы совсем не ожидали:

Как-будто в мире нет смещенья

Времён, страстей и обещаний —

Лишь утро, птиц в деревьях пенье.

Вернуться в лето и в начало,

Хоть листья сохнут, опадают.

Дай руку в тёмном кинозале.

Актёры снова нас играют.

«Водоворот весенний…»

Водоворот весенний

С каждым ручьём слышней —

Песнь страстная, песнь шальная,

Зовущая Лорелей.

Волна затопила лодку,

Рванулось весло из рук.

Читает юноша Гейне,

Бушует апрель вокруг.

Что скалы ему и гибель!

Он любит, его черёд.

Мир вешней бурлит водою

Поёт Лорелей, зовёт.

«За винной лозою под солнцем лес…»

За винной лозою под солнцем лес

Оттаял, летят грачи.

Высокий замок. Гранит, горностай.

Бойницы, в крови мечи.

Луч дальний, небесный,

Твой вспыхнул свет.

Зачем ты меня позвал!

Девушка в платье чёрном.

В руке хрустальный бокал.

Вино в нём клубится с ядом.

Спасти! Я опоздал.

Вроде бы только сказка.

Мир съёжился, чуждым стал.

«Я на небо седьмое…»

Я на небо седьмое

Не люблю восходить,

В день ненастный такси.

Хоть на нём оживает

Из опавшей листва,

Мы с тобой повторяем

Первой встречи слова.

Поворот за холмами.

Ещё шаг – океан!

Яхты. Пёстрые флаги.

Из каких они стран?

Но с небес возвращенье

В день потухший, пустой.

Бьются голые ветки.

Не прошепчешь мне: «Мой…»

В городе этом хмуром

Девушки некрасивы

В городе этом хмуром —

Кажутся неуклюжи

Под ливнями их фигуры.

Но к ним подойдёшь ты близко,

В глаза, осмелев, заглянешь —

Цвет их прекрасней неба,

Боль в них – раненой лани.

О любви

Счастливейшая музыка страданий —

Одна желанная из всех под небом бед.

«Помилуй, музыка! Не звучи…»

Помилуй, музыка! Не звучи.

Тебя я хотел забыть.

Зачем возвращаешь мне зыбкий март,

Когда летели грачи.

Слепцом стать, оглохнуть! Через года

Обиженный, хрупкий взгляд.

Оттаяло небо. Летят грачи.

«Любовь не сберёг», – кричат.

Поэмы конец. Мне о нём рассказать?

В раскаянье все умны.

На старой могиле лоза вьюнка.

Музыка, замолчи!

Возвращение

Унылая дорога

Средь скошенных полей.

Обугленная роща.

Ты пел здесь, соловей!

Рассвет – скупец угрюмый —

Косым лучом мелькнёт —

Горит, тепла не дарит,

Цвет алый бережёт.

Вздохнёшь с стыдливой грустью:

О юности земля!

Заре не веришь, небу.

Лжёт солнце ноября.

Себе не доверяешь.

Свет лился. Три сосны.

Я расставался, клялся

Вернуться до весны.

Круги в стволах засохших —

Угрюмых вёсен счёт.

Но разве оправданье —

Судьбы круговорот?

Безлюдно возвращенье.

Бежать! В вагон! Скорей!

Стук. Тени набегают.

Ты пел здесь, соловей.

«Среди объятий в день весенний…»

Среди объятий в день весенний

Вернётся мир давно забытый,

И снова нет тебе пощады,

Он перечислит все обиды.

Вновь тусклый свет окон вагонных,

Полночный путь без остановки.

Ты – паренёк совсем зелёный,

Перед попутчицей неловкий.

А остальное – страсть, размолвка,

Где неуклюже объясненье, —

Ему конца нет в жизни долгой.

Что год, то дальше от прощенья.

«Пою тебя, но взгляд я твой не видел…»

Пою тебя, но взгляд я твой не видел.

Без встречи мы сдружились на земле.

Я принял – жизни прежние обиды

Пути тебе закрыли в мир ко мне.

Мы не разделим сладостное утро.

Среди людей друг друга не узнать.

Тебя представить рядом. Ночь. Обрывки

Сонетов недописанных листать.

«Наш разговор других не удивит…»

Наш разговор других не удивит.

Поэты нас оплакивать не будут.

Деревья вешние легко о нас забудут

Хотя взывали к нам средь них бродить.

Но нас художник вдруг отобразит

В необъяснимом для него порыве.

Ему расскажет небо: мы любили,

И кисть его нас снова возродит.

«Сегодня ты рисовала…»

Сегодня ты рисовала

Сиреневые цветы.

Они на сирень похожи.

Их трепетны лепестки.

И я заблудился в мире,

Не мне теперь различать

Сирень твоего мольберта,

Кустов сиреневых прядь.

Цветы на твоём рисунке

Раскрылись, влюбляют нас.

Как мне не желать сирени

Волос твоих, губ и глаз!

«В вечернем замке девушки поют…»

В вечернем замке девушки поют

О королях, коронах, королевах.

Раскладывают карты.

Ждут любви.

Ждут. Спать идут в холодные постели.

Белы как снег и, словно снег, чисты.

Разведены, без путников, мосты.

Ров. Монотонно кружатся часы.

Я пил вино несбывшийся мечты.

Оскомина от выпитой слезы.

И пенье девушек вечернее из замка.

«Весна! Весна! Зачем отваги…»

Весна! Весна! Зачем отваги

Ты ожидаешь от меня —

Из дома выйти одиноко

В бурленье радостного дня.

Но, глядя на людей прохожих,

Лиц дорогих мне не найти.

Сойду с дороги, уступая

Другим весенние пути.

Тост

«Каждая женщина прекрасна» —

Горькая фраза,

Выдумали её добросердечные лжецы,

Чтобы не печалить дурнушек.

Так выпьем за мужчин,

Открывших их красоту!

Вечная мечта

Лицо в лучах.

Откроет двери.

А год добавит круг деревьям.

Песнь

Справа море, слева море.

Бирюзовая волна

Почернела. На просторе

Лодка утлая видна.

Ты куда плывёшь, безумец? —

В шторм бушующий гребёшь.

Потерял – уж не отыщешь.

Упустил – то не вернёшь.

Чудо-девица любила,

Ночью лунною звала.

Не пришёл я. Обернулась

В чудо-рыбку, уплыла.

Мне в волне погибнуть слаще,

Чем всю жизнь по ней страдать.

Я готов за ней в пучину —

Целовать, расколдовать.

Шторм утих. Светлело море.

Бирюзой волна цвела.

Одиноко на просторе

Лодка утлая плыла.

«Зачем,

Зачем, о роза, тебе шипы?

Ведь зазываешь прохожих ты.

Бутон раскрывши, в цвету зовёшь,

Их умоляешь: люби – сорвёшь.

Зачем, о роза, тебе шипы?

Самой же больно, что жалишь ты.

«Цепь лыжниц вдоль долины…»

Цепь лыжниц вдоль долины.

Смех девушек цветущих.

Меняются картины,

Увидишь – не отпустят.

Но лыжницы уходят.

Из них кто обернётся?!

Мечта витает близко,

В любви мне признаётся.

Античность («Прости меня, но лучше – позабудь…»)

Прости меня, но лучше – позабудь,

Чем изнывать в мучениях разлуки.

Жар губ моих твои запомнят руки —

От поцелуев закрывала грудь,

А я стонал. Блаженство к ней прильнуть! —

Не ожидая ярости разлуки.

Античность («Рабыня голая вина мне налила…»)

Рабыня голая вина мне налила,

Под персиком ковёр нам расстелила.

«О, если б ты свободной родилась,

Я на коленях вымолил бы милость

Твоей любви!» – я ей шептал.

Сознанье помутилось?

Нет! Я прозрел, суть судеб прояснилась.

В стенаньях сладостных

Я твой счастливый раб.

«Не будет ни весны, не будет и печали…»

Не будет ни весны, не будет и печали.

Ушла от нас с росой, и смутные с ней дни.

Родиться бы с умом нам – юным стариками!

Не мучаясь под старость, жили б мы.

…Но юность ждёт весны.

О, капитан, капитан!

Услышишь ты голос с ночной реки,

Герой, прошедший десятки стран, —

То девушки зов или плеск волны.

О, капитан, капитан!

Оцепенеешь, в окне ища тень,

Забыв про микстуры, настои для ран.

Призрачный голос, незваный сон.

О, капитан, капитан!

Вдруг заплачешь мальчишкой, лицо искривив,

Ребёнком – и то не рыдал.

Как будто не гибнул в сражениях ты,

Не шёл на пушечный вал.

Несносно в доме станет своём.

Легче в бездну морскую,

В шторма, в ураган.

«Голос, умолкни!» Нещаден зов.

О, капитан, капитан!

Ты выйдешь на берег крутой в траве

(Разрасталась годами, бил ветер, рвал, рьян) —

Истлевший след найти! отыскать!

О, капитан, капитан!

Но травы дремучи, река черна.

Кромешной тьмы океан.

И только девичий голос зовёт

И плеск волны: «Капитан!»

«В заливе догорали…»

В заливе догорали

Последние огни.

По тёмному помосту

Спустились к морю мы.

Не ждал я, вдруг сказала

Ты нежно: «Не горюй!

Тебя не целовала,

А ты меня целуй».

Холодный мрак над морем.

Дожди из серых струй.

Жизнь? Только голос слышен:

«Мы были. Не горюй!..»

Чудо

Романс

В полночь мне за стеной

Голос чудный звучит.

Я окно растворил.

Клён засохший стоит.

Вспоминать наши дни?

Ты был юн, я – влюблён.

Возвратился зачем

Средь бессоницы клён?

О желанной с тобой

Приходил я мечтать.

На ветвях под луной

К звёздам тропка вилась.

Годы, жизни (!) прошли.

Не тревожь лунный сон.

Ты зачах, без листвы.

Я давно не влюблён.

В полночь мне за стеной

Голос чудный поёт.

Я окно распахнул.

Клён засохший цветёт.

Рубенс. Портрет камеристки

Мой свет погас в семнадцатом столетье.

Ненастен день мой, ночь моя мрачна.

На чёрном небе звёзды исчезают,

Не достигая моего окна.

Горюю в стуже о костре,

Который не горит. Весной —

О высохших ручьях,

Чья песня не звучит.

Жизнь предрешила мне любить

Безмолвный твой портрет,

Петь глубину бездонных глаз,

Где отраженья нет.

В воздушных замках ветер лют,

Людской сметает след.

Смешалась плоть твоя с землёй —

И что мне неба цвет!

Плохие стихи

Плохие стихи

Я прощаю влюблённым поэтам.

«Я умолял: «Приди в мой светлый дом»…»

Я умолял: «Приди в мой светлый дом».

Смеялась ты: «Что, кроме солнца, в нём?

Оно везде лучи на землю льёт,

Апрельский сад, простор сковавший лёд».

«Мой светел дом», – я снова умолял.

Смеялась ты: «Как будто в мире мгла!»

…Нежданной гостьи робкая рука

Стучится в дверь: «Ты звал. Вот я. Пришла.

Нет в мире света, нет в нём и тепла.

Мы – в диком море крохотный челнок.

На миг спастись пытается. Кто – смог?

Настигнет буря бешеной водой.

Средь волн огромных, где приют, покой?»

Я постарел. Оставил луч мой дом.

Мне не согреть тебя во мраке в нём.

«Я не щадил себя…»

Я не щадил себя,

Когда сказал тебе:

«Нет».

Стиснул зубы.

Я не щадил себя,

Когда ты вышла замуж.

Молил лишь:

«Будь счастлива!»

Взвыл во сне.

Почему же сейчас, увидев тебя

На фотографии с радостным мужем

И резвящимися детьми,

Я не смог удержать

Прорвавшуюся слезу?

«Вернулся он, но что ему сказать…»

Вернулся он,

Ступить назад босою в пекло лета?

Теперь горят в костре осеннем ветви

Опавших яблонь. Дыма благодать.

Простить его? Себя не наказать?

Искать надежды зыбкие приметы?

Дым сладкий тает… Горько не мечтать.

«Годы не делают нас красивее…»

Годы не делают нас красивее.

Но мы видим яснее

Красоту вокруг нас.

Молодыми мы прошли мимо неё.

«Улица потемнела…»

Улица потемнела.

Метели клочья упали.

Кому нужен снег в апреле?

С зимой мы уже расстались.

Зачем мне лихая память

О том, чего не случилось,

Несказанное признанье,

Глаза, что цвели, закрылись.

Уйди ты с моей дороги,

Давно отшумевший ветер!

По улице длинной, тёмной

Бреду ни к кому на встречу.

Осеннее солнце

Романс

Вновь погасло осеннее солнце,

День покрыли дожди и туман,

Но блестят на руке твоей кольца

Из далёких и радостных стран.

Мне не надо высокого слога:

Вечный зов и луны серебро.

Восклицанья оставим поэтам.

Дай на память из меди кольцо.

На нём отсвет медового луга,

Вьётся в летней заботе пчела.

Загадали мы месяц медовый.

Только ноты смешались. Судьба.

Пьян оркестр, надрываются трубы.

Голос сорван, и хор не поёт.

Кольцо светится. Ждать ли? Не верить?

Солнце встало, и снова восход…

«Переходя улицу…»

Переходя улицу

Мимо автомобилей, —

Остановились на красный свет, —

Вглядываюсь в лица женщин:

Сидят рядом с мужчинами.

Возлюбленные

Так друг к другу близки!

Ты тоже сейчас

Со своим любимым

За ветровым стеклом.

«Когда в далёкие долины…»

Когда в далёкие долины

Ты уводил свои полки,

Раздался клёкот соколиный

И стали улицы пусты.

Ждала, судьбы твоей не зная.

В ночи мелькнула тень гонца —

И выпал камень драгоценный

Из обручального кольца.

Ночь без тебя

В белом саду

Сумрак. Падает снег.

Вспоминаю цветение яблонь

В мае в этом саду.

«Всех единственных женщин…»

Всех единственных женщин —

Муз влюблённых поэтов

От Шекспира и Данте,

Восхищённых сонетов

Гимн отшельников певших

Красоте при луне, —

До подростка «Люблю»

(Пишет он на стене),

Всех волшебнейших женщин

Узнаю я в тебе.

«Ты на себя не в зеркало взгляни…»

Ты на себя не в зеркало взгляни

В мои глаза – в них отблеск красоты,

В красе своей себя увидишь ты.

А кто не видит, – прочь гони, – слепцы.

«Пусть я влюбился в твой портрет…»

Пусть я влюбился в твой портрет.

«Надёжней верить сновиденьям, —

Сказала ты, тебя в нём нет. —

Обман – фотографа уменье».

Из женщин кто прикажет нам:

«Оставь. Забудь. Я некрасива».

И одиноко по годам

Уйдёт, поникнет, словно ива.

Прости. Признанья не приму.

Ослепла ты, мой взор яснее.

Я не во сне, – в твоём плену.

Взгляни: Тянь-Шань в ночи светлеет!..

«Стихи урывками пишу…»

Стихи урывками пишу.

Собою недоволен.

Прочти украдкой мой дневник.

Подумаешь: «Он болен».

Кляну! – дразнит меня окно:

Не город в нём мелькает.

Волос твоих прядь на ветру.

И льды Тянь-Шаня. Стая.

Асель

Асель! Тебя звал Данте влюблённый – «Беатриче».

Шекспир воспел в сонетах, скрывая в тайне имя,

Ты – Суламифь, невеста на празднестве библейском,

Склонялся пред тобою царь Иерусалима.

Май

Май. Горизонт сошёлся с облаками.

Казалось, в небо поднялась земля.

Остались предков кровь и скорбь за нами.

Мир – божий сад – для нас растёт, цветя.

Горюет Ева: изгнана из рая.

Творцу краса твоя, Асель, милей.

Я измождён. Меня не привечаешь.

Не я пою, – весенний соловей.

О, почему мечтаниям мы верим?

В песках пробьётся тонкий родничок.

А в жажде нам почудится: безмерен,

Несётся с гор живительный поток.

И я Востока мудрость принимаю:

«Горька пусть правда, путь надёжней с ней».

Но небо снова горизонт встречает.

Асель! Поёт о мае соловей.

«Зима скора на гнев, а осень – на обиду…»

Зима скора на гнев, а осень – на обиду.

Проходит быстро бурная весна.

Вот так – ты со стихиями сравнима

В твоей любви, любимая моя.

Ласкаешься, дурманишь – голос нежен.

Наш сад расцвёл, поют вокруг ручьи.

Но ты нахмурилась. Не знаю, в чём я грешен?

И улетают – снег грядёт – грачи.

«Считаешь себя некрасивой…»

Считаешь себя некрасивой, —

Тебя прекрасней нет.

Поверь мне, обошёл я

Все земли, белый свет.

Себя зовёшь ты злюкой, —

Но в час, когда добра,

Молю: дай быть с ней, Боже,

До наших волос серебра.

«Не так уж сладок чёрт…»

Не так уж сладок чёрт,

Открылась ты, желанная моя.

На голове твоей остреют рожки.

Но что мне делать?!

Их целую я.

«Не я укрою тебя от ветра…»

Не я укрою тебя от ветра

Сегодня, в декабрьский день.

Только протяну крошки хлеба

Озябшему воробью.

Так ты, любовь!

В зиме есть чистота церковного хорала.

Мир слитен, хор един. Всё лишнее ушло.

Фальшивой ноты нет в одноголосом пенье.

Детали снег замёл. Осталось существо.

Так ты, любовь!

«Лишь женщине в служенье наш предок стал мужчиной…»

Лишь женщине в служенье наш предок стал мужчиной —

Добытчиком-кормильцем, защитником-солдатом.

Но на земле сегодня мужчин мы не отыщем.

Где горы возвышались – дымится чёрный кратер.

Стих, песня о любимой умолкли. Нет их! Спеты.

Лишь женщине в служенье мужчина был поэтом.

Розовые птицы

Хочу тебя увидеть в селении нагорном,

Где розовые птицы под вечер пролетают.

Но ждать их понапрасну, они обычно серы,

И розовые – только когда тебя встречаю.

А может, это искры, порывы душ ушедших?

Нам кажется их пламя крылом небесной птицы.

Давай уедем в горы, забудем о заботах.

И больше в нашей жизни ничто пусть не случится.

Весь мир внизу оставим. Останемся вдвоём мы.

Темнеет. Подлетают к нам розовые птицы.

«Я искал взгляд твой вечный…»

Я искал взгляд твой вечный

Среди стран и стихий.

Всех влюблённых поэтов

Прочитал я стихи.

Жгли барханы пустыни,

С ног сбивала волна,

Из ущелий нагорных

Вырываясь со дна.

«Ты погибнешь», – людская

Мне твердила молва.

Но влюблённных поэтов

Повторял я слова.

«В Земли ладонях были…»

В Земли ладонях были

Росинкой светлой мы,

Песчинкою у моря,

Цветением лозы.

Ночь без любви

Ночь без тебя.

Без любви, без мечты и без надежды.

Дождь из стекла, лёд на звёздах.

Застывшие слова.

Солнце уйдёт, лишь едва

Ледяная звезда на небе встанет.

Дождь из стекла. Стих умолк.

Ночь без тебя!

«В мечтаниях нет слова…»

В мечтаниях нет слова

Во множестве «весна».

Ты сколько б лет ни прожил,

Она всегда одна.

И не отыщет память,

Пройди весь белый свет,

Запомнишь, не забудешь

Весны одной лишь след.

Пробилась возле дома

Апрельская трава —

Не для меня цветенье!

Одна весна жива.

Загадочные сосны

Оставь! Не нам пытаться

Терзать себя без меры,

Бить голову о стену —

Зови, но не вернётся.

Ни сказка, ни гаданье

Надежды не даруют.

Заснувшая принцесса

С улыбкой не проснётся.

Зачем же беспробудно

По памяти метаться,

Где слышишь только голос,

Который не ответит.

Стоят угрюмым кругом

Загадочные сосны.

В них солнце восходило.

Другим влюблённым светит.

О тебе

Полночь.

Улица с бесконечными фонарями.

Под каждым чудится мне

Твоя тень.

«Ещё деревья без листвы…»

Ещё деревья без листвы.

Стволы не холодны.

Щекою тесно прислонись —

Весны увидишь сны.

Но в забытьи не распознать:

Из прошлого они?

Кострами осень опалит —

Иль майских зорь огни?

Магнолии

Магнолии увядают.

Покорное превращенье

Цветущих ветвей в сухие.

Лето, а нет спасенья.

Магнолии опадают.

Прощальный под ветром ропот.

Летят лепестки на землю.

Людской в их шуршанье шёпот.

Влюблённых – нас – вспоминают

Во вздохе своём последнем,

О небе незамутнённом,

Сливавшемся с садом светлым.

Магнолий цветок погибший.

Сорвал я листок календарный.

Поднять лепестки боюсь я.

Зачем мне любимой тайны?

Тост мужчине

Пусть путь твой к счастью женщины ведёт.

Собьёшься если, не зовись мужчиной.

Не знаю я, есть Бог на небесах?

Безбожник я. Но женщина – богиня!..

«Асель! Разделим вместе безмерное блаженство…»

Асель! Разделим вместе безмерное блаженство

Кувшинок на озёрах, что небо отражают.

Его мы видим редко над городом: смог, крыши.

В воде оно нежнее, светлее и к нам ближе.

От глаз чужих укрытье дари́т, уединенье,

Дорогу помечая для нас в мир запредельный.

Нам в нём соединиться в час смерти и растаять

Легко, как цвет небесный, с кувшинками сливаясь.

«Пытаюсь я представить…»

Пытаюсь я представить,

Асель, твой день в Бишкеке.

Не ради любопытства:

Я го́рода не знаю.

Сегодня снег, завалы —

Прочёл я в интернете.

Твои замёрзли руки?

В мечтах их согреваю.

Что в мире зимнем слаще —

Горячими губами

К руке твоей холодной,

Пусть вьюга зла, прижаться.

Снежинки в поцелуе,

Как в оттепели, тают.

Сегодня снег в Бишкеке.

А день – счастливей мая.

«В твоей улыбке воскресают…»

В твоей улыбке воскресают

Тебя и их я воспеваю,

Счасливец, – пусть сожгла дотла.

«Прекрасен глаз твоих разрез…»

Прекрасен глаз твоих разрез.

Бойницы их хранят.

Щитом я сердце не прикрыл,

Пусть стрелы поразят.

Так рыцарь древний погибал.

Хоть замок горд, не взят,

Он счастлив в миг последний был:

Сверкнул ему твой взгляд.

«Гори, гори, моя звезда…»

Гори, гори, моя звезда,

Меня не забывай.

Пусть город наш оставил я,

Моим иной стал край.

Мне далеки здесь небеса

И говор местных птиц.

Гори, гори, моя звезда,

Погасни, цвет зарниц.

Ты снова встанешь надо мной.

Свет твоего огня!

Гори, гори, моя звезда,

Не забывай меня.

Дух яблоневый реет

Дух яблоневый реет в проёмах тёмных зданий.

Вдоль окон свет безликий в тоске однообразной.

Лицо твоё прекрасно, и губы мне доступны.

Но всё для нас так поздно, но всё уже напрасно.

Зачем же мы молчали, встречаясь ненароком,

Боль, жажду и томленье испуганно скрывали.

Как будто трудно было сказать «люблю». Так просто!

Холодными казались в мечтаниях о бале.

Зачем же лишь сегодня отважны мы в признаньях?

Друг другу открываем без оговорок тайны.

Но окна угасают в тоске однообразной.

И всё для нас так поздно, и всё уже напрасно.

Дыханье смерти

Я ощутил дыханье смерти:

Не холм могильный иль гранит —

То лучезарная улыбка

Любимой женщины манит.

Я позабыл, бредя сквозь годы,

Стремленья, небо юных лет.

К себе и к миру равнодушен.

Не пробуждал меня рассвет.

Кто б предсказал?! Тебя я встречу.

А что к стопам? Дар нищий – речь.

Стыд самурай смывал, вонзая,

Отчаявшись, в грудь верный меч.

Зову не гибель – обновленье,

Не смерть – рожденья торжество.

Пусть и разорвана страница —

Жизнь! Рифмы славят божество.

Красивые девушки

«Красивые девушки…»

Красивые девушки

Не всегда самые любимые в мире.

Иногда я думаю:

Господь создал их красоту для себя.

«Счастливая любовь – сюжет для скучных романов…»

Счастливая любовь – сюжет для скучных романов.

Господи! Упаси нас стать героями

Увлекательной повести о любви.

Радостнее прожить обыкновенную жизнь:

Встретились, полюбили, женились, вырастили детей.

Герои увлекательной повести о любви

Своих возлюбленных всегда потеряют.

Единственное, что останется им, —

Смотреть на фотографию.

Выложена в интернете. Гордо, для всех.

Мягкий диван, торжествующий муж с младенцем на руках.

На коленях жены двое веселящихся малышей.

Герои увлекательной повести о любви

Стучатся в скучный сюжет.

О, Дон Кихот!

В полдень ты в город

Въезжал на хромающей кляче.

Лучше бы утром!

Жгло солнце, людей не жалея.

О, Дон Кихот —

Прародитель влюблённых поэтов!

Ищем с тобой

Средь закрытых домов Дульсинею.

Нам откликаются

В башнях кружащие птицы,

В трепете тени на мир

Безучастный бросая.

О, Дон Кихот!

Нет для нас Дульсинеи на свете.

Свет не оставь!

Тронет тонкая веточка рая.

«Нет райской яблони. Другие расцвели…»

Нет райской яблони. Другие расцвели.

Но в кронах их тоска сквозит глухая.

Калитку в сад земной я открываю

И слышу Евы в сумерках шаги.

«Мне, Господь, не молить…»

Мне, Господь, не молить.

Я не понял твой дар и не принял.

Остальное? Какая-то жизнь потекла.

Шёл куда-то, скулил.

Для души своей стал я изгоем.

Только имя любимой сберёг

И прощанья слова.

«Так верен я тебе, прекраснейшая дама…»

Так верен я тебе, прекраснейшая дама.

Поверишь безысходной ты любви?

Себе сказал: судьбу свою прими.

Река черна, но звёзд на ней огни.

«Шёпот влюблённых…»

Шёпот влюблённых

В тишине ночного вагона

Божественнее самой упоительной

Музыки о любви.

Поэты, не слагайте стихи

О красавицах поднебесья, —

Прекрасна женщина,

Встреченная в обычный

Пасмурный день.

«Самое жестокое в любви…»

Самое жестокое в любви —

Не услышать «нет» от любимой, —

Отвергнуть женщину,

В которую ты влюблён.

Навечно в твоих глазах

Её беспомощный взгляд.

Подняться, идти,

Стряхнуть пепел с сердца,

Снова жить

Ты не сможешь,

Год за годом

Уверяя себя:

Я забыл!

Нет укрытья от памяти,

Анестезии времён.

Отвергнутая любовь вернётся,

Словно ты расстался с любимой

Всего мгновенье назад.

В струях дождя, поющего, словно ливень, —

Под ним ты увидел её в первый раз, —

В улыбке девушки, идущей по переулку

Походкой, похожею на её.

Сверкнёт не радужный небосклон,

Не светлый ангел прощения, —

Её беспомощный взгляд.

«О любви я не знаю…»

О любви я не знаю.

Я никого не любил до тебя.

Никого не любил я после.

Тебя я боялся

Любовь без счастья любви.

На могиле мудрого старика,

Когда-то глупого парня,

Повторите его завещание:

«Влюблённые, не бойтесь любить!»

«О чём теперь молить…»

О чём теперь молить?

Кого годами ждать?

Шум, вихорь налетел.

Вслед – вспышки искр с пролива.

То солнце вновь взошло

И гаснет торопливо.

Иль разучился я

Дни, ночи различать?

«Я жизни не хочу, и горько умереть…»

Я жизни не хочу, и горько умереть.

Бесцельны стрелки дней.

Бегут, не наблюдаю.

Поверил б я тогда

В смятенья нервный год —

За перевалом лет покажется он раем.

Теперь мне счастье – быть,

Следов твоих касаясь.

И горько умереть.

Встреча

Насыпался снег тяжёлый

Охапками под коньками.

Одна лишь пара танцует,

Двигаются рывками.

Ни льда не видят, ни неба,

В глаза смотрят друг другу.

Выбилась из-под шляпки

Прядь блеклых волос подруги.

У хрупкого кавалера

Кости без кожи руки.

Но нет сильнее обьятья,

Пьяней красы человечьей,

Чем этих двоих во вьюге,

Танец, в столетье встреча.

Что же их разлучило?

Юными оживают.

Жар поцелуя майский.

Коса девичья тугая.

Мрак в доме соседнем, в окна

Зелёные попугаи

Глядят на танцоров нежно,

Горькую тайну знают.

Выспрашивать люди станут —

Глупыми притворятся.

Их будет дразнить хозяин:

«Попка-дурак», смеяться.

Утром, когда коснётся

Земли первый луч рассвета,

Увидит ранний прохожий

Прядь блеклых волос средь снега.

О, друг мой далёкий

Романс

Играет на арфе,

Дождь льёт, плачет —

Вечер.

И ветер тоскливо

Всё воет в трубе.

О друг мой далёкий,

Вовек незабытый!

Разбитое сердце

Несу я тебе.

Несу

я

тебе.

«Не вдохновляют города…»

Не вдохновляют города.

А мифы – просто поученья

Племён старинных. Злоключенья

Что мне троянцев! – Их беда.

Но вздрогну, счастлив, я, когда

Взгляд женский долгий из портрета

Меня настигнет. Пусть поэтом

Воспета в смерти. Ты жива!

«Две только строчки просмотрев…»

Две только строчки просмотрев,

Скривила рот: «Прочесть всё? Кара!»

Небрежно скомкала письмо

И сухо молвила: «Не пара».

Я тоже миг сей пережил.

Декабрь, вечерняя позёмка.

Из льдом забитого окна

Свет пробивался нитью тонкой.

Он, словно летний лепесток,

Меня бодрил, души касался.

Но на крыльце я видел след.

То был не гость: пришёл, остался.

«Мольба, отчаянье…»

Мольба, отчаянье.

Цикады не поют.

Боюсь заснуть,

И больно мне проснуться,

Средь мира незнакомого очнуться,

Где никого давно уже не ждут.

Колокола

По-прежнему лишь бьют.

Свет на дороге

Не ведёт в приют.

Опять в ночи

Цикады не поют!

«Расстались мы…»

Расстались мы.

Друг другу станем тайной,

Произнося невнятно имена.

«Сердцу, говорят, не прикажешь…»

Сердцу, говорят, не прикажешь.

Но в любви мы делаем выбор.

Доверьтесь сердцу!

Рассудок видит

Лишь сегодняшний день.

Однажды я был очень мудр.

Приказал: молчи моё сердце.

Умчался прочь

От любви,

От судьбы,

От себя.

На всю остальную жизнь —

Всадник на чёрном коне.

Сон

Сомкнулись ветви деревьев.

Казалось издалека —

Стоит предо мной глухая

Шумящей листвы стена.

И имя хранят, и тайну

Каменья забытых мет.

Я был – или лес мне снится?

Нет, явь! И чужой здесь след.

В смешении первозданном:

Крик, чайки с лихих морей,

Ручей из под глыб, средь чащи

Дом светлый, да без дверей.

День ясен, да только тени,

Обиженный женский взгляд.

Привиделся – или знаю,

Он чей, и зову назад.

«Герой?» Пришёл на распутье,

Но миг я свой не признал.

Пусть кровь, но с любимой утро.

Не выбрал, лишь застонал.

Угрюмее чёрной плахи

Безбрежная рябь тоски.

Сквозь годы оглох я, слыша

Немолкнущий шум листвы.

Отчаянье

Я не знаю, где двери,

Возле которых

Я могу молить о тебе.

«Размётывает ветер в аллеях голых листья…»

Размётывает ветер в аллеях голых листья.

Чужие нам деревья. Средь них мы не бродили.

Но почему печально, несносно одиноко

Нам, будто мы отсюда, друг друга здесь любили.

Клялись не мы, прощаясь доверчиво: вернёмся.

Но только ветер дует, разбрасывает листья.

И лишь деревья знают, видавшие столетья,

Никто не обернётся, назад не возвратится.

«Мне жутко без тебя…»

Мне жутко без тебя!

Но свет твой не вернуть.

Любил меня Господь,

Дары простёр широ́ко.

Остался отблеск мне.

Твоё сияло око.

Ты радости ждала.

Отвёрг я: позабудь!

Теперь он мой – черёд

Пройти пустынный путь,

Как юноше мечтать,

Но зная: не вернуть!

«И будет от нас уходить поредевшее лето…»

И будет от нас уходить поредевшее лето,

Цепляясь за фикус зелёный в закрытом окне,

За землю сухую, ботва уже убрана с грядок.

Шептать среди дыма «запомни» в вечернем костре.

Лучом еле тёплым лежать на безлюдных скамейках,

Рыдать о влюблённых – ветров меднотрубная рать,

Заученно петь, как ребёнок: «Весна возвратится», —

И всех, кто расстался, в промозглый закат провожать.

На улице Разлучной

На улице Разлучной проулок Наважденье,

Где старых телефонов звонки нас вызывают.

Поблекшие афиши премьеры театральной.

Театр давно закрыли. На крыше галок стая.

На улице Разлучной четыре гильотины.

Король не появился. Несут его корону.

Палач засуетился заботливо. Сегодня

Тяжёлая работа – три головы дракона.

Палач отрубит точно. В спирту их замуруют

И выставят в музее другим на назиданье.

Глядеть они бессильно на нас сквозь стёкла будут

Потухшими зрачками. А жгло же глаз сверканье!

Бледнела королева, когда свирепый ящер

Летал над площадями и рвал сердца на части.

Четвёртой гильотины сталь – девушке прекрасной

(Приказ от королевы). Он только с ней был счастлив.

«Предатель я иль трус…»

Предатель я иль трус,

Мне жутко распознать.

Казался я себе трагическим героем.

Погибнет Ахиллес —

И враг повергнет Трою.

У греков просто всё.

Как сложно у небес!

Март

Ветер слабый, тихий

Сосны облетает.

Нет в нём зимней силы,

Со снегами тает.

«Вот жизнь и кончилась…»

Вот жизнь и кончилась.

А жаль, что начиналась.

Завидую тому,

Родился кто не жить,

В музее словно,

На земле лишь быть,

Смотреть на свет

Без слова, не любить.

Мир скрылся от меня

Как рыцарь под забралом.

Пурга, а я иду

За поцелуем талым.

Господь! Найди её!

Не можешь наградить?

В мглу катится клубок,

К ней рвётся,

Рвётся нить.

«Парусный кораблик не хочет бороздить океаны…»

Парусный кораблик не хочет бороздить океаны.

Горластая канарейка не поёт,

Крылом, печальная, машет.

Бородатый мужчина всхлипывает и рыдает,

Размазывая слёзы по выкованному из бронзы лицу, —

В мире, в котором влюблённые

Боятся признаться в своей любви.

На вишенке бутоны раскрылись – засохшие лепестки.

Весенний оркестр играет похоронную фугу.

Глаза у музыкантов невидящие, без мечты, —

В мире, в котором влюблённые

Боятся признаться в своей любви.

Я слышу только твои слова.

Забыть их!

«Скажи мне всё, что ты хочешь сказать».

Я молчал.

Парусный кораблик утонул, выбросившись на скалы.

Печальная канарейка разбилась о мостовую —

Взлетела, сложила крылья.

Рыдающий мужчина перерезал себе горло.

Весенний оркестр играет похоронную фугу.

Скажу тебе всё, что не смел я сказать, —

Услышь!.. – в бездонную пустоту.

В мире, в котором влюблённые

Боятся признаться в своей любви.

«Печальнее иконы византийской…»

Печальнее иконы византийской

Твоё лицо сегодня я увидел

И мерзостней себе я стал, чем прежде.

Но что теперь могу я изменить?

Бывает час, мы робки.

Жизнь к нам зла.

Боимся мы сказать

«Люблю» любимой.

Зачем её невзгодам подвергать?!

Не понял я – тебя я отвергаю,

Когда не признавался я в любви.

Печальнее иконы византийской…

Люблю тебя! Я верен!

Годы шли…

Люблю, люблю!

Но не узнаешь ты.

И что теперь могу я изменить?

«Искристого вина…»

Искристого вина

Налил я два бокала.

Не сделал и глотка,

Пьянит уже оно.

Вот жизнь к чему свелась!

Забиться в забытьё.

Уныло пить вино

И чокаться с твоим

Неподнятым бокалом.

«И проснувшись в ночи…»

И проснувшись в ночи

В полусмятой постели

Глаз не хочешь открыть:

В доме только тоска.

Под ступнями любимой

Не скрипят половицы.

Позавидуешь: мягче

Гробовая доска.

И рассветного часа

Ждёшь уныло, бессильно.

Хоть бы мышь пробежала —

«Живая душа».

«В окне безучастном вагонном…»

В окне безучастном вагонном —

Отмерено столько дорог,

Бегут средь степи полустанки,

Курганы, с крестом бугорок.

Вдруг лес. Подступает он близко.

В нём ландыш расцвёл вдоль пути.

Цвет белый и девушка в белом

Мелькнули в окне. Не найти.

Только облака

«А что на небе, кроме облаков…»

А что на небе, кроме облаков,

Коль ясен день иль в час ненастный тучи?

Апрельский полдень пусть меня научит:

Что есть на небе, кроме облаков.

…И синева в реке отражена.

В воде деревья. Нет разливу края.

Но эта краска нежная – цвет рая,

Откуда предков наших изгоняя,

Господь им дал, и мы о ней мечтаем.

А что на небе? Только облака.

Жизнь человека – бабочке

Ты, безмятежная, порхаешь.

Мир полон радостных забот.

Стол канцелярский в небоскрёбе.

И что мечтать про неба свод!..

День голубой, и луг зелёный.

Во изначальные года

Был шар земной – мне вожделённый

Надежды путь, приют труда.

Обрыва нет за горизонтом.

Ступни средь вод ласкает дно.

Всё только счастье – град ли, вьюга.

Весна! Распахнуто окно.

Младенца лепет. Утром ранним

В густых деревьях крылья птиц.

А жизнь – в сужающейся раме

Мираж далёкий милых лиц.

Вот так промчатся, онемеют,

Зелёный луг, день голубой.

Жизнь человека: перелом

Старость начинается в тот день

Когда мы перестаём заботиться

О том, что было важно для нас, —

Продвижение на работе,

Привычка прихорашиваться,

Выращивание орхидей…

Надежда

Крик покорившейся души.

Безликие, без чисел дни.

Перо от птицы с высоты…

«Над тропинкой из юности…»

Над тропинкой из юности

Снова восходит луна.

Осветила забытой мной яблони

Плод и листву.

Я её посадил и лелеял.

Осталась одна.

Я на родине давней

Полвека уже не живу.

«В оврагах цветут маргаритки…»

В оврагах цветут маргаритки.

На улицах воздух сладок.

Объявлены остановки:

«Рождение», «Смерть» – порядок!

Стой, Господи! Как жестоко!

Зачем в пути предсказанья?

Закрыть глаза: маргаритки,

Станция «Миг мечтанья».

Все, с кем за жизнь разлучился,

Объятье вам! – Возвратились.

Стремится время обратно

Для тех даже, кто в могиле.

Нет ссор, обид, нареканий.

Не вянет хмель поцелуя.

Кукушка молчит, не знает:

Считать года? Не кукует.

Мне б вечно здесь! Но дорога

Вновь двинулась. Строг порядок.

И всё цветут маргаритки!

И дух лепестков их сладок.

«Не хочу я смотреть на окна…»

Не хочу я смотреть на окна.

Не хочу я увидеть небо,

Отражённое в тёмных стёклах,

Словно солнечный луч в них не был.

Не хочу себя вспоминать я.

Утром настежь мир распахнулся.

Чем я счастлив был? В светлых окнах

Май со мною переглянулся.

Поэзия

Поэзия – неожиданное открытие мира,

Как в детстве и в ранней юности,

Когда каждый человек

Был для нас необычен и интересен.

А что до мудрости зрелых лет,

Жизнь не позволит нам её избежать.

«Волны на реках огромных…»

Волны на реках огромных

Не помнят своих истоков —

Родник где, еле заметный,

Колышется средь камней.

Из хмурой болотной ряски

Сочится капля за каплей,

К рассвету бежит – на волю!

К рябинам! – тонкий ручей.

Спрашивал я: ты откуда? —

У волны налетевшей.

Не ответила. Мчится.

Ей штормы в морях слышны.

Жила волна голубая,

В пучине – капля воды.

«Приди же, мой отец. Твоих достиг я лет…»

Приди же, мой отец. Твоих достиг я лет.

Не поле – пролегли две жизни между нами.

Чужими стали мы, разведены годами.

Себя как рассказать обычными словами?

Я на земле ещё, а ты уже вовне.

«Из нас кто знал: мелькнёт кометой юность…»

«Из нас кто знал: мелькнёт кометой юность.

Пил рог вина. Цежу из кружки пиво.

Переживёт, утихнет, перебродит», —

Вздохнул старик то ль скорбно, то ль счастливо.

Чикаго: улица Манго

Фотографии улицы Манго

Найдёшь в поблекшем журнале.

Эскизы – в папке туриста.

Сто лет назад рисовали.

Девушки стройноноги,

Загадочны и красивы.

Идут, словно в нашем веке.

Чикаго! Что изменилось?

Улица Манго

Город убрал названья

Забытых кофеен, баров.

Остались для нас навечно

(Что сталось?!)

Влюблённые пары.

«В день холодный, пустой…»

В день холодный, пустой

В дом приходят ушедшие люди,

И вести они рады со мной

О себе разговор.

Легче им в небесах,

Если знают – о них не забудут.

Загорается снова угасший,

Я вижу, их взор.

Вновь звучат наяву

Их когда-то пропетые песни.

Отодвинув века,

Набегает на берег волна.

Только имя твоё средь гостей

До сих пор я не встретил.

День холодный, пустой.

Даже тень мне твоя не видна.

«Был в детстве маленький остров…»

Был в детстве маленький остров,

Приют от невзрослых бед.

Я вырос, сомкнулись волны.

Его в океане нет.

Но в час невзгод повзрослевших,

Насквозь пробивая мрак,

Мне чудится маленький остров,

Свет добрый – его маяк.

«Со струн гитары соскользнула рука…»

Со струн гитары соскользнула рука.

Жизнь песнопевца была недолга.

Построят музеи. Набьётся народ.

Стих станет цитатой. Никто не прочтёт.

Поэт – бюст из бронзы. Ей боль далека.

Открой его книгу. Что слову века?..

1914 год

Уходящее время,

С ним ушедшие грёзы.

Слово зыбкое «грёзы»

Не узнает наш век.

Сколько подлости надо!

Мировых катаклизмов,

Чтоб забыл о надеждах,

Не мечтал человек.

«Я в детстве кольцо золотое нашёл…»

Я в детстве кольцо золотое нашёл,

Чертог возводил на песке.

Отбросил: про золото я не знал.

В песчаном мне жить дворце!

Нужды нет в провидцах —

Судьбу предсказать,

То омен, злой до конца:

Найдёшь – не заметишь.

Заплакал старик:

Сиял же свет от кольца!

«Кто ближе всех к колоколам…»

Кто ближе всех к колоколам?

Храм. Башни высоки.

Не птицы в небе, не звезда.

Могилы средь травы.

В крапиве камни и кресты —

Отметины веков.

Звон колокольный разбудил

Псалм мёртвых голосов.

Ответить им? Но замолчат,

Замрут колокола.

Черёд свой ждать мне средь могил

Какого-то числа.

«Перечитай забытые стихи…»

Перечитай забытые стихи

Со школьных лет нечитанных поэтов.

Но счастьем, болью ли от рифмы, снова спетой,

Тот станет миг, не знаешь даже ты.

Солнце

Всё преходящее ушло,

Ручьём иссохшим отзвучало.

Волною рухнувшей легло

В песке тяжёлом у причала.

Но солнце раннее встаёт,

Пусть мир в руинах, благодушно,

И что ему планеты счёт:

Кому тепло, кому-то душно.

«О, ветер! Мой глупый ветер…»

О, ветер! Мой глупый ветер…

Летел ты, куда не зная.

Я помню, как полыхало

Победы (казалось) знамя.

Как ты колыхал, задорный,

Весною цветенье вишни,

Вползаешь теперь по щелям

В домишко струёй поникшей.

«Мудрость племён старинных…»

Мудрость племён старинных:

Каким путём ни пойдёте —

Пески или рек потоки? —

В детство, в свой дом вернётесь.

Приют ли? Мир отошедший

Без песен встретит вас, малым.

И только вечные птицы

Снуют над вечным причалом.

«Устал я, выдохся, весна не наступает…»

Устал я, выдохся, весна не наступает.

Мела вчера пурга, вдруг летняя жара.

Не знаю, где блуждаешь ты, весна?

Мне целый год опять тебя ждать в мае.

Но я устал. Пусть тело умирает.

Душе уж всё равно – сухой травой мертва.

На ветках почки, где же ты, весна?

«Соскальзывая в депрессию…»

Соскальзывая в депрессию,

Словно катишься вниз

Покорно

С крутой, высокой горы,

Желая – скорее

На скалы рухнуть

В обрыв.

Чикаго: Поздняя ночь

Поздняя ночь. Улица без прохожих,

C равнодушными фонарями.

Вдали задние огни удаляющихся автомобилей —

Алый тревожный свет, —

Убегают средь чёрных стен от меня.

«Мне надо вспомнить всех, кого я знал…»

Мне надо вспомнить всех, кого я знал.

О помощи день прошлый умоляю.

Но память зла, молчит,

Слепа, как ночь глухая.

Я всех найду и всем поклон отдам,

С кем в век мой жил: прохожим и друзьям.

Взойди же, солнце, средь оконных рам!

«Стоят спокойно в стойлах кони…»

Стоят спокойно в стойлах кони.

Они ухожены, сыты,

Не знают ярости погони

И не боятся тишины.

А было – уши на макушке

Держали, лишь настанет тишь.

Расслабься только на мгновенье —

Ударит враг, в крови лежишь.

Лав конных грохот, изверженье.

Кто не воспел тебя, гнедой?!

Героев грозное стремленье:

Мир распахни – и весь он твой.

«Хочешь иль не хочешь…»

Хочешь иль не хочешь,

Твой приходит день.

Что людей морочишь

Шапкой набекрень?

Крут я, мол, не сможет

Жизнь меня побить.

А кручина гложет.

День бы пережить.

Свобода смерти

Каждый умирает, как может.

Вернее, как хотят – его тело,

Какие-то почки, гланды, артерии… —

Или автомобиль, наехавший невзначай.

Свобода смерти есть только у самоубийц.

«Снег падает гуще, летит и летит…»

Снег падает гуще, летит и летит.

Какой в этом, спросишь, смысл?

Нет никакого, и не ищи.

Природа просто дурит.

Отчаянье

И даже если в пустыне мёртвой

Родник увидишь под солнцем дня,

Не оживёшь, не вознесёшься,

Лишь скажешь скорбно:

Не для меня.

«Эти мужчины и женщины – они маленькие и большие…»

Эти мужчины и женщины – они маленькие и большие,

Если смотреть на них с изменяющихся расстояний.

Они идут к пирамидам… по льду на таёжных реках.

Вот и всё, что о них я знаю.

Фрески иссыхают под лучами столетий.

Тень пирамиды покрыла лотос, глаза людей угасают.

Мальчишка запускает в луже бумажный кораблик.

Вот и всё, что о них я знаю.

Вешний луг расцветает, кони скачут галопом,

Дирижабль повис в небе, в облаках застревает.

В плаванье по луже ушёл бумажный кораблик.

Вот и всё, что о них я знаю.

Подплывает кораблик к пирамидам и фрескам,

Поколения и страны дальние открывая.

А мальчишка вырастет, про кораблик забудет.

Вот и всё, что о них

«Когда летит…»

Люсе Шаповаловой, самому давнему моему другу

Когда летит

Опавшая листва,

Вернулось эхо —

Юности слова.

Я пел их радугам.

Хоть вянет лес порой,

Не знал отличия

Меж смертью и весной.

Стон… не печалился,

Услышав похорон

Хор провожающий.

Ведь жить я был рождён!

Любил румянец я,

Зарю. Теперь родней

Морщины, сумерки

Стареющих друзей.

Иной у эха стих,

И рифма в нём проста.

Но, что поделаешь,

Летит с ветвей листва.

Совсем не детский стих

Глухою ночью мыши

Гуськом прошли на крышу,

Шмыгнув мимо окошка,

Где притаилась кошка.

И долго на мерцанье

Далёких звёзд смотрели.

Мечтали: не найдутся ль

Для них глухие щели?

История человечества

В мире гораздо больше дорог,

Чем на географических картах.

Для каждого человека – своя.

Но это открытие совершаем мы редко.

Чикаго: Полдень, октябрь

Небо. Голубые проталины

Тонут меж тёмных туч.

Огни светофоров кажутся

Вечерними фонарями.

Какая в них грусть!..

«Снимает время с нас наряд недолгий…»

Снимает время с нас наряд недолгий,

И исчезают лица. Помню я

Их без морщин. В студенческом портрете

Сумей узнать: чья эта седина?

«Угрюмее, чем ночью свет подлунный…»

Угрюмее, чем ночью свет подлунный,

Метёт весь день без компаса и края

Опавших листьев жёлтая позёмка.

Бьёт в спины людям, землю закрывает.

Вошёл в неё я, сразу заблудился.

Листвы несутся насыпи, затоны.

Лист подлетевший прошептал мне: «Слушай,

Я знаю путь в подвальчик “Две короны”.

Пойдём вдвоём и никому не скажем».

Он в человека тут же превратился.

Его встречал я раньше средь прохожих?

А может быть, мой разум помутился.

«Мечта призывала надежду…»

Мечта призывала надежду,

Надежду сменила тоска.

Тоска – это та же мечта,

Но уже без порыва надежды.

Без мускулов бег,

Безразличье к себе, ко всему,

Что свершится

Со мною, с тобою…

Кто в двери стучится?

Забудься!

Ничто не случится.

Юла вон пестрит и кружится,

Но разве смениться

Что может?

Все мира деянья:

Ах, сделали сколько покупок!

И пусто, и сонно.

Лишь капли дождя приглушённо

Услышишь из окон

Сквозь день неподвижный…

Пугают.

«Я примирюсь с сентябрьскою печалью…»

Я примирюсь с сентябрьскою печалью.

Недолго – меланхолия костров.

Огонь погаснет. В оголённой дали

Всё ярче окна ждущих нас домов.

То острова в зовущем океане.

Взметнулись маски – занавес открыт.

О бренности мы думаем, не славе,

Когда в лицо засохший лист летит,

Мёртв. Шорох осени.

Медь скорбного оркестра.

Вопль горьких плакальщиц

Языческих времён.

Нам – тело тленное невыжившего Бога

На перепутице смешавшихся сторон.

Я примирюсь. Но, горизонт познавший,

Не выйду на излучину дорог.

Как тучи острова,

Бессильно виснут маски.

Дождись весны.

Листва!

Воскресни, радуй, Бог!

«Странная здесь погода…»

Странная здесь погода.

Странные здесь люди.

Глядят в глаза, будто знают

Меня – и не забудут.

Заросли астр засохших

В гуще вьюнков зелёной.

Пчёлы напоминают

Сад у родного дома.

А солнце то светит ярко,

То в тучах едва проглянет.

Странные здесь люди.

Взглянут – и исчезают.

Костры

Невзрачная улица стала средь ночи родней.

В домах, занесённых снегами, светились огни.

А мне в ней почудились борозды сжатых полей,

В которых искрились под небом широким костры.

Зачем, наважденье, нежданно преследуешь нас?

Забрёл полуночник в сугробы утихшей пурги,

Где в улице дальней огонь всё мерцал и не гас

В домах полутёмных, а мне показалось – костры.

Гнёзда из ветра

«Тебя я, море синее, не знал…»

Тебя я, море синее, не знал,

Хотя и вырос на твоём просторе,

Где для меня звучало слово «море»,

Как имя дома, тишь в нём или шквал.

И даже если человек стонал,

Утопленников в вечность провожая,

Над бездной синева текла, сияя.

«Прочь!» – луч счастливый траур горький гнал.

Но я тебя, о море, не узнал.

Ты почернело, буря вдруг иная

Изверглась из неведомого края,

Мой светлый дом разрушил злобный вал.

В руинах о судьбе я причитал,

Нежданные мной штормы проклиная,

А ты вновь стало синим, и, сияя,

К тебе меня луч безмятежный звал.

«Мать целует мальчонку…»

Мать целует мальчонку.

Малыш обнимает мать.

Каким он вырастет сыном?

Не мне предугадать.

«Я ласковым был ребёнком», —

Ещё что могу сказать?

Мать целует мальчонку.

Он обнимает мать.

«Когда на небе озарённом…»

Когда на небе озарённом…

Взлетают, гибнут облака,

Я вдруг подумал: человека

Жизнь на

«Быть может, настала осень…»

Быть может, настала осень.

Лету больше не быть.

Что на прощанье просим:

Помнить или забыть?

«Голубая долина. Убегающий лес…»

Голубая долина. Убегающий лес.

Стук колёс. Паровозы. Горизонт до небес.

Промелькнут – и забудешь. Ведь чужая земля.

У пути нет возврата, словно видел всё зря.

Только в дом свой вернувшись,

Оглянувшись окрест,

Ищешь лес вдоль дороги,

Горизонт до небес.

«Часы застыли на старой башне…»

Часы застыли на старой башне.

Град из картона, ненастоящий.

Да только ветер когда повеет —

Качнутся стрелки,

И мне грустнее.

«Ветер огрубевший, снег в лицо метёшь…»

Ветер огрубевший, снег в лицо метёшь.

Ветерком гулял ты, колыхалась рожь.

Верным был мне другом, крепче не найти.

Что сугробы ставишь на моём пути?

Под мостами Чикаго[1]

Под мостами Чикаго

Не встретишь возлюбленных пар,

Только пыль с длинных улиц,

Обломки разбитых машин.

Над мостами Чикаго

Не светятся окна домов.

Бесконечный бетон, стук

Разорванных мчавшихся шин.

Под мостами Чикаго

Граффити с мольбою: «Приди!»,

Вопли чаек взметнувшихся,

Нильская мгла пирамид.

Цепь фигурок людей

В царство мёртвых,

В камнях спотыкаясь,

Бежит.

«Дни стали безлюдней, короче…»

Дни стали безлюдней, короче,

На улицах больше огня.

Раскроешь поэму про осень,

Закладка – глава января.

Ищу в городской непогоде

Фонтанов журчащих приют.

А рифмы о стуже пророчат,

Из ветра для птиц гнёзда вьют.

«Ты снова нас простишь…»

Ты снова нас простишь,

Ты к нам добра, земля.

Из рая изгнаны,

Мы дол твой оскверняем.

Окопы, шлак, тротил.

Мы, к небесам взывая,

Тебе лишь отдаём

Покойников своих.

Рубцы от рудников.

А ты нас одаряешь:

Где луг твой раньше цвёл,

Родник пробился в мае.

«Я буду стоять у моря…»

Я буду стоять у моря,

Где чайки средь скал взлетают.

А всё остальное пусто —

Песчаная даль глухая.

А всё остальное скорбно,

Как ветхий куст у дороги.

Без листьев хрупкие ветви.

Забытый в мире, убогий.

И только чайки взлетают.

Природа, твоё искусство:

Отцветший куст у дороги,

Ветвь – звук песочного хруста.

«Смиримся! Мы потеряем…»

Смиримся! Мы потеряем

Друг друга в лихом году.

Но сами года не знают

Когда. Вместе с нами ждут.

«Лик неизвестный – друг в галактиках других…»

Лик неизвестный – друг в галактиках других.

Нам встретиться, я в миг тебя признаю.

Скажи, поёт ли птица голубая

В долинах млечных или голос сник?

Бежит к морям, как на Земле, родник?

Репейник, зол, к нему не подпускает?

И девушка стоит у голых скал, мечтая?

Здесь средь людей Бог за неё страдает,

Но не даёт спасенья, так привык.

А кто её на звёздах приласкает?

«Себе не дарим мы цветы…»

Себе не дарим мы цветы.

Нам только в марте птичья стая,

От нас на север улетая,

Протяжно вскрикнет с высоты.

И небеса опять пусты.

Мечтательность

Мечтательность, уход твой от себя.

Чтоб жизнь не жить. Круты её заботы.

Встают потопом поволодья воды.

А ты на суше ищешь берега.

«Переведи мне птиц весенних гам…»

«Переведи мне птиц весенних гам», —

Я прочитал истлевшую записку.

Её мне друг в год дальний написал.

Но он давно уж вычеркнут из списков.

А словаря я всё не отыскал.

Ответ Блоку

«Часы идут походкою столетий».

У времени свой собственный отсчёт:

То остановится из камня истуканом.

…Потоком ринется, леса с корнями рвёт.

Часы, кружась, разнятся лишь сезоном,

Мир повторится. В мае в пять восход.

Цветами вновь гордится орхидея —

Всегда в один и тот же срок взойдёт.

Дни экономя, торопя минуты,

Вдруг осознаешь: потерял я год.

А время – не овал на циферблате:

Пришло – ушло, и Бог нам не вернёт.

«Стих не бывает старомоден…»

Стих не бывает старомоден,

Коль отражение души.

И что творцу его до моды —

Как там корёжат падежи?

Открытие

Высокие деревья,

Под ними старый дом.

Исчезли вы в тумане

Безбрежном, голубом.

За вязью паутинной

Весть – память о былом

Истлевшая записка

Простым карандашом.

Сгрудились нервно строки,

Черней, чем в море шквал.

Захлопнул я калитку,

Безвестный мир искал.

Отец и мать. Обычны

Заботы их, слова.

Советы надоели!

Привычная глава.

Не шёл тропой кто млечной,

Родной покинув дом?

Уверенный: я знаю

До мелочи всё в нём!

Но чем живу я дольше,

Тем горше в

Был мир, мне неизвестный, —

В деревьях старый дом.

«День мольбы, ночь покаяний…»

День мольбы, ночь покаяний,

Не кружитесь надо мной!

Вьюга тёмными снегами

Покрывает мир земной.

Дом мой – хижина под ветром.

Лепесток огня свечи

Полыхает. Нет ответа.

Отсвет в небе не ищи!

Нет прощения в молитве.

Верить разве в жизнь души?

Всех найдёт, кого обидел,

Приголубит, объяснит.

Самая короткая поэма

Город. Река с названьем…

Какая-то. Уток стая

Плывёт по воде безмолвно.

Вдруг вскрикнет. В затон ныряет.

А был ли день – долгий, хмурый

Репейник? Солнце в обрывах.

Это теперь неважно.

Крик уток – и всё забылось.

«Счастливые часов не наблюдают…»

«Счастливые часов не наблюдают»[2].

Несчастные без времени живут.

Столетья всех в «прошедшее» стирают,

В пыль, в серый прах

И прочь от нас несут.

Я не хочу тебя!

Тает на ветках лёд.

Зачем ты пришла, весна?

Напомнить в пенье ручьёв:

«Юность давно прошла».

Оттепель

Снега подтаяли. Вода кругом плывёт.

Земля мерзла, её не принимает.

Шумит ручей, он солнце отражает.

А лес молчит – буран студёный ждёт.

«Собрали урожай – и на год мы старее…»

Собрали урожай – и на год мы старее.

Ты увядаешь вновь, покой даря, земля.

Мы поздней осенью задумчивей, мудрее,

Природы видя смерть и день свой забытья.

В листве завядшей дуб, но ждёт его весна.

Опавший лист сгниёт, другой зазеленеет.

Но остаётся наша седина.

«Мне сон предсказывал судьбу…»

Мне сон предсказывал судьбу.

Замёрзший труп внесли с мороза.

Расстаял снег, и на полу

Алела кровь. Цветёт так роза.

Но в сад небесный не войти.

Сон пред вратами оборвался.

Светало. Розы лепесток

Всё полыхал, меня касался.

«Сегодня опадает…»

Сегодня опадает

Весенний с вишен цвет.

Увял, напоминает:

Бескрайней жизни нет.

«Жирафы с пятнами, и тигры полосаты…»

Жирафы с пятнами, и тигры полосаты.

Диковин разных много на земле,

Но цвета их я не узнал из книги.

Был чёрно-белый на её листе.

Немного нужно в детстве для фантазий.

Мир – дом и дворик, мало в нём вестей.

И рисовал я грифелем жирафа.

Тигр полосатый стал ещё черней.

То не беда, что оба не цветасты.

В бой! За друзей умели постоять.

Тигр полосатый грозно поднял лапу.

Жираф на страже. Враг помчался вспять.

Живу давно. Я знаю мира краски.

Рисунок детский вновь не начертать.

Где вы теперь – жираф, весь в чёрных пятнах,

Тигр полосатый – гнать врага опять?

«Ветра порывы ветви колышут…»

Ветра порывы ветви колышут.

Мечутся листья.

Ствол неподвижен.

Ветер жестокий – чёрное дело.

Сорваны листья,

Нет им предела, —

Буйной волною в улицы хлынут.

Площадь с толпою

Станет пустынной.

Белые флаги никнут на башне.

Хор человечий

Смолк в одночастье.

В мире, где небо – буря и ветры,

Как обрести мне

Силу хоть ветви?

Лампа Аладдина

Лампа Аладдина,

Была ты когда-то с нами.

Давайте её коснёмся

Мы детскими вновь руками.

Мир светлый, где горесть смерти,

Родные наши не знают.

Услышишь марш похоронный —

Чужие лишь умирают.

Болезни нас не пугают.

Пилюли горьки, но сладки:

Лежишь и поёшь в постели,

Сестрёнка несёт подарки.

Сбываются все надежды

В хоромах – слепил из снега.

По воле волшебной лампы:

Юг, пальмы, морская нега.

И нам не видна дорога —

Там бури волками воют.

А лампа погаснет скоро.

Года набегут, закроют.

Совсем волшебство забудешь,

Как детской поры болезни.

Внезапная ностальгия —

Свет лампы в житейской бездне.

«В ненастный ноябрьский день…»

В ненастный ноябрьский день,

Когда по асфальту метёт позёмка,

Люди – не узнать никого:

Закутали лица в шарфы,

Неуклюжие, – без линий тела одежда, —

Похожи на огромные коконы,

Выползшие из земли.

Выйдя из административного здания,

Видишь, – не ожидал, —

На мёртвой цветочной клумбе

Средь сохлых, занесённых снегом стеблей

Выжил, выглядывает фиолетовый лепесток.

В автомобиле, проехавшем

По пустынной дороге,

Мужчина улыбается сам себе.

Опавший, высохший лист,

Выхваченный налетающим вихрем

В надземную пустоту,

Возвратился назад,

С порывом встречного ветра,

К дереву, отринувшему его

В ненастный ноябрьский день.

«И будет она рисовать…»

И будет она рисовать

Неизвестною краской мазками.

Закроешь глаза и представишь:

Вокруг сад зелёный.

Вот я отгадал тебя, – вскрикнешь,

Откроешь глаза, пред тобою —

Плод чёрный,

Червём источённый.

Мне только молить в пустоту

Промелькнувших мгновений,

Где жизнь рисовала

Мазками загадочной краски.

О дама, не пугает

Пусть цвет вас голубой,

Когда гремит в утёсах

Бушующей волной.

Фиалками лесными

У ваших ляжет ног.

О, если б лепестком их

Я стать волшебно смог.

Ступни целует нежно

Прибой, бежит в песок.

Не страшен вам цвет чёрный

Летящего орла.

Согреют ваши плечи

Два трепетных крыла.

Ужасен лишь цвет алый —

Тюльпанов хоровод:

В нём юноша погибший

На танец вас зовёт.

Закружит, зацелует.

Но алый сладкий рот

С тюльпанами увянет.

В мрак, в землю вновь уйдёт.

Рыдать вам и томиться,

До мая. Долог год.

«Возвращение и бегство…»

Возвращение и бегство.

Две полярности судьбы.

Не даруй мне, Боже, выбор.

Если дашь, то не суди.

«Он книгу чёрную открыл…»

Он книгу чёрную открыл,

А белый падал снег

На опустевшие поля,

В которых жизни нет.

Пророчеств горьких грозен перст.

Смятение людей.

Но нет спасения в свечах.

Горят, а ночь страшней.

Оттепель февраля

Снег тает в кустах, на крыше.

Под вязом видна земля.

Верить или не верить —

Оттепель февраля.

Как-будто мазком широким

Сосулек поющий шквал,

Художник, идущий с неба,

Портрет весны рисовал.

Смывает синею кистью

Снег тает… Их вовсе нет:

Тревоги, печаль, обиды.

Лишь солнце и жизнь без бед.

О, странная быль – загадка!

Нам в радость средь стужи дня,

Ворвётся на миг во вьюгу

Оттепель февраля.

«Холодная весна мне горше дней осенних…»

Холодная весна мне горше дней осенних.

С деревьями я жду от солнца благодать.

Взошло! Огонь в ветвях пылает. Цвёл зимою.

Искрится, но тепла не хочет небо дать.

«Цвет дня сейчас ноябрьский…»

Цвет дня сейчас ноябрьский.

В календаре – апрель.

Весну напоминает

Лишь птиц озябших трель.

«Дней прошлых возвращенье», —

Поверится, глядя,

Как свежие поленья

По-зимнему горят.

«Когда проходят электрички…»

Когда проходят электрички,

И налетают, исчезают.

Их грохот – с гор поток, огромен,

В ущелье рухнул, иссякает.

Вот так и жизнь с её годами,

Мелькнут названья: «детство», «старость»…

Гул электрички – звук мгновенный.

И лишь молчание осталось.

Наш ноябрь

И снова плачет наш ноябрь,

И тусклый свет в окне.

Глухая улица, стволы

Без листьев в мокрой мгле.

Что понапрасну ждать весну,

Восход. Жизнь – цифра лет.

И снова горестен ноябрь,

И твой не виден след.

«Коль крутятся колёса…»

Коль крутятся колёса,

Зачем изобретать?

Когда живёшь у моря,

О волнах ли мечтать?

Но я не принимаю

Премудрость многих лет.

Слепит зимою солнце,

Свечи согреет свет.

Ветер

И снова снег колючий

Вдоль улицы гоняя,

Взметнулся тёмный ветер,

В ознобе завывает.

Приятель мой ненастный,

Довольно нам скитаться.

Я прячусь в закоулках —

Промчится, не узнает.

«Летит, искрится светлячок…»

Летит, искрится светлячок,

Не замечая:

В промозглой улице ползёт

Сырь-тьма густая.

Его крыло запеленит,

Лучи поглотит.

Летит, мерцает светлячок

Безглазой ночью.

«Снег, падаешь в апреле…»

Снег, падаешь в апреле.

Меня не проведёшь.

Пусть город сделал белым,

Ручьями уплывёшь.

На память мне оставишь, —

Сияла средь пурги, —

След на крыльце снежинки

С мольбою: сбереги.

«И будет она рисовать…»

И будет она рисовать

Неизвестною краской мазками.

Закроешь глаза и представишь:

Вокруг сад зелёный.

Вот я отгадал тебя, – вскрикнешь,

Откроешь глаза, пред тобою —

Плод чёрный,

Червём источённый.

Мне только молить в пустоту

Промелькнувших мгновений,

Где жизнь рисовала

Мазками загадочной краски.

Два грача прилетели, и плачут, и ждут

«Два грача прилетели, и плачут, и ждут…»

Два грача прилетели, и плачут, и ждут:

Когда же придёт весна?

Томятся деревья под снегом. Круг —

Безлистых стволов стена.

Тропинок не видно, лишь мёрзлый хруст.

В позёмке идёшь одна.

И плачут в деревьях грачи и ждут:

Когда же придёт весна?

«Не страшней, чем сейчас, не печальней, чем раньше…»

Не страшней, чем сейчас, не печальней, чем раньше,

Надвигается день, словно снег в феврале.

Я уже пережил смерть друзей и ненастья,

И ничто мне не вновь на пройдённой земле.

Остаются смиренье, дым бессчётной разлуки,

Голоса, что звучали, вдоль дороги трава.

Не грустней, чем сейчас, не мрачнее, чем раньше,

Нераскрытая книга, но известна глава.

«Стихи не пишут на досуге…»

Стихи не пишут на досуге,

Не сочиняют ради од.

Кто нас научит стать поэтом?

Но есть призванье – звездочёт.

Или проклятье от рожденья.

Погибших список я листал —

Тот вены вскрыл в саду полночном.

Тот на заре на рельсы встал.

Что толку в нём? – Поэт не нужен.

Но оглянись вокруг. Идёт

Дождь мелкий, хмурый. Может, в лужах

Поэт для нас звезду найдёт.

«Счастливые люди…»

Счастливые люди

Не нуждаются в воспоминаньях.

Радостен их сегодняшний день,

Завтрашний – ещё веселее.

Для неудачников нет весны.

Им – зыбкий застывший отблеск

Зари погасшего солнца,

Взгляд матери перед дорогой

Прощальный. Всё будто ждёт!

Фигурка девушки

На опустевшем перроне.

Тонкая, с распущенными волосами.

Издали похожая натебя.

«О жизни каждого человека…»

О жизни каждого человека

Можно написать роман.

Только одни из книг

Будут монотонны,

Другие – более драматичны.

Вот и всё различие меж людьми.

«Блестит шампанское в бокалах…»

Блестит шампанское в бокалах.

Мы вместе, милые друзья!

Свершилось ли, о чём мечталось?

Кануло ль в тьму небытия?

К нам ручеёк бежит весною

Средь бурно тающих снегов.

Рад жизни он: «Мир вновь открою!» —

Рекой могучей стать готов.

Но жизнь мечты его рассеет.

Вдаль воды вешние уйдут.

Друзья из юности при встрече

Покой в бокале лишь найдут.

«Средь вьюги в церковь я вошёл…»

Средь вьюги в церковь я вошёл.

Заброшена, пуста.

Стоял в пустыне Моисей

У горнего куста.

Икона вспыхнула. В камнях

Небесный лился свет.

Я позавидовал векам:

Бог, изначалье лет…

«Не знаю, – спросил у ручьёв я, – куда…»

«Не знаю, – спросил у ручьёв я, – куда

Дождей и распутиц уходит вода?

Извечные струи, бегут и зовут.

Где яблоком райским соблазна взойдут?

Одних выручает – пролив среди льда.

Других убивает – шторм, тонут суда.

Красавицы юной омоет лицо

Иль смоет кровь раны, тела мертвецов».

Был горек ответ мне ручьёв сквозь года:

«Не знает никто путь мой в мире. Вода».

Романс

В окне нет света – паутина.

Я разорву!

Надежды высохла личинка.

Я оживлю!

Слепи нас, снега блеск

Задорный! Бодри, мороз!

Тепло в губах моих не тает

Твоих волос.

Но не услышишь ты мой голос,

Любви слова.

Песнь запоздалого признанья

Пою я зря.

На перечёркнутом пейзаже

В углях заря.

Взметнётся бабочка в личинке

Крылу летать?!

Жизнь – паутина, паутина…

Не разорвать.

Эхо

В глаза мне тихо посмотрел.

Был короток рассказ:

Судьбу винить? Я век прожил.

Да жизнь не удалась.

Мы перелеском чахлым шли,

Где тощая листва.

Понуро спутник замолчал,

Но слышал я слова.

Мне, словно эхо чрез года,

Печаль его, рассказ:

«Что говорить? Родился я.

Да жизнь не удалась».

Выпал снег!

Сплелись между домами

Тропинки. Выпал снег!

Всегда ты белый-белый,

Другого цвета нет.

А если цвет твой алый

Неистовой весной,

Восходы мы встречаем,

Прощаемся с тобой.

Грустить? Вернутся скоро

С волною льдистых рек,

Сойдутся в лунном свете

Тропинки, белый снег.

«Какой огонь нас будет согревать…»

Какой огонь нас будет согревать?

Жизнь сохранит иль выжжет, не жалея?

Земля для тех, кто смог огонь познать.

Ошибся кто? – Лишь пепел горький веет.

Жизнь человека

Ещё одна гора.

Ещё одна долина.

С ущелий до садов

Скалистый переход.

А песнь?!

Её я пел,

Я с ней в дорогу вышел.

Забыл слова в пути.

Песнь?!

Небо помню… год…

«Всё сказано стократ. Бессмысленны слова…»

Всё сказано стократ. Бессмысленны слова.

За ними нет ни дел, ни страсти, ни покоя.

Прости меня, поэт, поэму не открою.

Я в юности читал – кружилась голова.

Но мир мой светлый был – слова, слова, слова…

Но ворох недописанных стихов!

Цвет угасает неба голубой.

Не жалуйся: «Дом холоден в печали».

Жить! Не горюй, что миром ты оставлен,

Пусть одиночество дарует нам покой.

Но ворох недописанных стихов!

Хрупка бумага, и конверт без марки.

Откроешь – вновь ворвётся ветер жаркий,

И где покой тебе средь давних берегов?

«Три худших месяца в году…»

Три худших месяца в году,

За ними вслед февраль.

Кто из поэтов не писал

Про зимнюю печаль?

Цвета

Утро. Воздух весны.

Раскрываются первые почки.

Цвет зелёный, вернулся,

Совсем мы забыли тебя.

Долго в мрачном плену

Нас держали угрюмые краски:

Белый цвет зимней стужи

И синий – недвижного льда.

Но страшней всех цветов

Жёлтый – осени знак увяданья.

Все другие сменяются.

Он – навсегда.

Венеция

Здесь время оголяет

Безжалостный свой ход.

Людей не помнят зданья

И вечный небосвод.

Кто плыл здесь на гондоле?

И кто вослед плывёт?

«Милый мой друг, сегодня…»

Милый мой друг, сегодня

Встречаемся в полночь,

Словно в старинной драме.

А ветер ревёт: «Опомнись!

Никто тебя не обнимет.

Верни свой разум, убогий.

Друг твой в глухой в могиле.

Пируют со смертью боги.

Твой праздник – давно прошедший.

Взгляни на его сына:

Пора иных поколений».

Мой друг!

Мы встретимся скоро.

Осенняя полночь. Тени.

Жизнь человека

С годами мир превращается

В клочок бумаги,

На котором записаны

Телефонные номера.

«И снова осень. Предо мной…»

И снова осень. Предо мной

Теперь летят другие листья.

Те, что прошедшею порой

Упали, – им не возвратиться.

В забытой книге вновь открой

(Давно не читана!) страницы,

И лист из осени иной

Вспорхнёт сквозь годы.

Вскрикнет птица.

«Когда идёшь к безвестным берегам…»

Когда идёшь к безвестным берегам,

Отечество навечно покидая,

Что ищешь? Золото иль птиц залётных стаю,

Их зов услышал в детстве – майский гам.

Толпою пёстрой предо мной прошли

Фортуны баловни, монетами сверкая,

Небес мечтатели неведомого края,

А я свободу ждал, всходя на корабли.

Но не найти у вольных берегов,

Раздолья воздух сладостно вдыхая

(Я дом построил здесь, и дети в нём играют),

Освобожденья от родных оков.

«Из юности чужой мне – заросли цветов…»

Из юности чужой мне – заросли цветов.

Сквозь суходол годов —

Черёмухи завалы.

Дар майский небогатых городов.

Прощальный школьный вальс.

Заря, цветов нарвали

Выпускники.

Как лица их светлы!

Уверенно мечтали.

Что вы о жизни знали?!

Я с матерью пришёл.

Вдруг погрустнела в зале,

Её ученикам звонок где отзвучал.

А я букетам рад. Ведь я ещё пацан.

Слушая Баха

С Бахом поднимаешься к небу,

С каждой нотой

Ближе к божественной синеве.

Виктория[3]. Я рядом с Богом на небе.

Души людей, ангелы

Богу и мне поют.

«Ужасный холод в доме…»

Ужасный холод в доме,

Как будто нет дверей,

Врываются в проёмы

Стужа, топот людей.

«Не злая зависть, горесть сожаленья…»

Не злая зависть, горесть сожаленья

К чужим следам у камня вдоль дорог.

Посвящение

Тем, кто любил нас, кто нам верил,

Надёжно руку подавал,

Но мы захлопывали двери

Не ради зла, не от сомненья.

О человек, его стремленья —

Что в вечном море волны, —

Вал!

Неясный свет, к нему он мчится.

Средь скал у камня опадёт.

В песке исчахнет, источится.

Но бездна взмоет – возродится.

Неясный свет горит, зовёт.

Сад

Когда-то в детстве любил искать я

Жилища – гнёздышки насекомых.

Казалась жизнь их, как лето, сладкой.

Я навещал их, моих знакомых.

В досках забора глушь паутины.

В капусте пышной живёт улитка.

Знал имена я, учил привычки.

Встречаясь с ними, сиял улыбкой.

В ветвях, где яблоки созревают,

От взора гусеница таится.

Не потревожь её ради чуда —

На солнце бабочка заискрится.

Сад был огромен и неизведан.

Шипы пусть колют! Густой малины

Темнели дебри, покрыв тропинки.

Нашёл (о, счастье!) рой муравьиный.

Хоть в каждом мае вновь расцветаешь,

Давно оставлен, мой сад зелёный.

Калитку в детство не открываешь.

А может, горше: всё отдалённей.

«Укрытья нет ни в граде, ни в селе…»

Укрытья нет ни в граде, ни в селе.

Перед тобой мне стыдно, мать-природа.

Не для того я был тобою создан,

Чтобы прожить, как черви, на земле.

Жизнь человека

Старость. Мир изменился.

Был! Исчез в никуда.

Не мелькают дороги.

Не плывут облака.

«По лужам ветер гонит…»

По лужам ветер гонит

Забытую мечту.

Мелькнёт крылом зелёным.

Исчезнет. Не найду.

И снова в лужах хмурых

Бредёт без сна февраль.

A утро встанет, бредит:

«Печаль, печаль, печаль…»

«Уходит день, и ты его забудешь…»

Уходит день, и ты его забудешь,

От дней других не сможешь отличить.

Вот так снежинка безымянно кружит.

Жизнь без сомненья: «Быть или не быть?»

Не надо философской мысли кружев.

Лишь хлеб насущный. Где же здесь дерзать?!

Мальчишкою пускал кораблик в лужах

В даль океана. – Возвратился вспять.

«Потоком по стёклам холодный дождь…»

Потоком по стёклам холодный дождь.

Мир сжался в клубок. Как мал!

Он зябкий, бессильный щенок. Я пёс —

Пиющий вина бокал!..

Шаг твёрд, пусть неловок, клыки остры.

Тронь грудь – жарка, широка.

Не выкрик бахвала: «Сильнее я туч!» —

Согрею, спасу щенка.

Себя обругал я: «Причуд твоих.

С тоски ты что наболтал?!»

Но только сияет хрусталь в ночи,

Хоть и молчалив бокал.

Жизнь человека

Оглядываясь назад,

C горечью говоришь:

Прожил не свою жизнь.

Не обманывайся. Она была твоей.

Другую ты бы не жил.

«О, эта фраза „может быть”…»

О, эта фраза «может быть»

Обманчивей всех прочих слов.

Надежда в ней, уловка в ней.

Свершений нет в пучине снов.

А если счастье угодит,

По воле, прихоти судьбы,

Не забывай про «может быть».

Скончался Крёз средь голытьбы.

О, эта фраза «может быть»!..

Уныло звёзды я считал,

Когда тюльпан в моих руках,

Всё ждал свиданья, увядал.

«Всё проходит, всё заживает…»

Всё проходит, всё заживает?

Всё случайно иль всё не вдруг?

Гороскопы солгут, не знают.

Прочь, гадалки! Суть не найдут.

Но, путь долгий и труд кончая,

Видя неба тусклы огни,

Вспомни вечный знак зодиака:

Ты устал, мой друг, отдохни.

«Злой ведьмой вьюгу называл…»

Злой ведьмой вьюгу называл

Поэт когда-то.

Но для меня её краса

Чиста и свята.

Печальны скверы без листвы.

Снега покроют!

В чертог из детства превратят

Дом с серой кровлей.

И чая в сумерках стакан —

Успокоенье.

Не надо жгучего вина,

Мне – вьюги пенье.

«Измученный горючей ностальгией…»

Измученный горючей ностальгией.

Что вспоминать? Черёд унылых дней?

О радости весенней? – ведь другие

Ей насладились. Это ль не больней!

«В убогости своих воспоминаний…»

В убогости своих воспоминаний

Плохую память, друг мой, не вини.

Однообразно жизнь текла, остались

Неразличимы звёзд ночных огни.

Но был же миг, порыв апрельский ветра,

Девичий голос… стихшие шаги.

В убогости своих воспоминаний —

«Ослабла память», – друг мой, не вини.

Жизнь человека

Белые кроны в мае,

Свет их над нами ясный…

Одна лишь рифма осталась,

Библейская: «понапрасну».

О, солнце юга!

Снег непрерывно бьёт в окно.

Глухая вьюга.

И скажешь, глядя в темноту:

О, солнце юга!

Нальёшь холодного вина.

Звенят в печали

Бокалы красного стекла.

Уж вы б молчали!

Вздымая стяги на ветру,

Всегда счастливый,

Корабль – рисунок на стене.

Простор пролива.

Отцвёл. Мальчишеской рукой

Он нарисован.

И скажешь, глядя в темноту:

«О, солнце!» – снова.

«В больших городах не мечтается людям…»

В больших городах не мечтается людям.

Огромные здания сердцу скучны.

Я бабочку помню из детства: летала

По улице сельской среди тишины.

Что нам, жизнь познавшим, мечтанья ребёнка?

Стеклом небоскрёбов закрыт небосвод.

Но бабочка та же порхает под солнцем

И улица тихая всё меня ждёт.

«От причала к причалу…»

От причала к причалу

Отошли корабли.

Нам на память осталась

Лишь полоска земли.

Город, с детства исхожен,

Сад разросшийся, дом.

Только точка на карте.

И вслепую найдём!

Только волны и волны

Позади, маяки.

Обернёшься – погасли.

И не видно ни зги.

Остаётся на память

Лишь полоска земли.

Росчерк чёрного пера

Чёрный ворон

Чёрный ворон, чёрный ворон!

Где кружил ты, где упал?

Нам оставил вдоль по небу

Росчерк чёрного пера.

В нём завет ли, назиданье?

Чужаком стал белый свет.

Сиротливы пашни, гнёзда

Поколений прежних нет.

Что нас ждёт, дорожный камень

Лишь в былинах говорит.

Кто родится этой ночью?

Кто погибнет до зари?

Луг апрельский цвёл и умер.

Где долина – там пурга.

«Небо, дай нам отблеск Божий!» —

Росчерк чёрного пера.

«Я разделил отчаянье собак…»

Я разделил отчаянье собак.

Беззвёздно небо город поглотило.

Кромешный холод. Тускло, через силу,

Глядели робко фонари во мрак.

Но я шагал в пучине снеговой,

Ведом наитием, угрюмый путь не зная,

Средь вьюги встреч с людьми не ожидая,

Себя бодрил: крепись, придёшь домой.

В порывах бури, в леденистой мгле,

Навстречу шла, дорогу закрывая,

Собак бездомных, в рваных космах, стая.

Вела их смерть глумливо по земле.

Друг к другу жались, лаской согревая.

«Жизнь не ломает нас…»

Жизнь не ломает нас

В один ужасный момент.

Сдаёмся мы медленно —

Вздох за вздохом,

Горсть за горстью,

Маленькими шажками,

По клочкам,

Сами не замечая того.

«Не полон человек без отраженья Бога…»

Не полон человек без отраженья Бога?

Рабом рождённый, он останется рабом,

Хоть и напялит царскую корону

И сядет деспотом-полубожком на трон.

«И мудрецу не предсказать…»

И мудрецу не предсказать,

Что принесёт нам час ушедший.

Лишь через годы, спохватясь,

Перебирая жизни ветошь,

Ты

Что было ложь, что – благодать.

«Вернутся Боги сотворить…»

Вернутся Боги сотворить

Планету снова.

Но не воскреснет павший мир.

Преобразован.

Закат унылый не прикрыть

Мазком румяным.

Душа мертва – и что лечить

На теле раны.

«Могучие исчезли племена…»

Могучие исчезли племена.

Их гордый вождь в сраженье был героем.

На битву шёл, смеясь,

Рыжеволос и строен.

Безглазый череп, кость —

В музее голова.

«В бокале увядает…»

В бокале увядает

Бессильное вино,

Улыбки не дало нам.

Зашторил снег окно.

Любили, не любили… —

Теперь уж всё равно.

С годами мир стал меньше.

К кому в пургу идти?

Ты пьян ли, трезв – обступят

Деревья без листвы.

«Мы сели на скамейку в тёмном баре…»

Мы сели на скамейку в тёмном баре.

Пустым и странным было заведенье,

Пропахшее ячменным свежим пивом.

В нём не было привычной стойки,

Только стол – грубый, длинный,

Словно на картинах фламандцев старых:

Дружное веселье,

В одном труде натруженные руки.

И я подумал c завистью впервые:

Как мы в наш век разделены друг с другом!

Дом? Каждый в свои думы погружён.

«Разучились поэты писать стихи…»

«Разучились поэты писать стихи. —

Слагали разве когда?»

Диктует им строку за строкой

Призвавшая их судьба.

Но больно избранником быть небес.

Господь! Обойди меня!

«С друзьями исчезает…»

С друзьями исчезает

Родная сторона.

Хоть улицы всё те же,

Их не могу узнать.

Ищу: «Иван Иваныч!» —

Он в полдень не стоит

У бочки с пивом пенным,

Торжественен на вид.

Покинута скамейка

Во дворике пустом —

Судачат где соседки?

Да мой ли это дом?!

Звенел трамвай приветно —

Приятель с детства мне.

Запнулся, безголосый,

Как рыба, что на дне.

И я не рассуждаю

Про вечный небосвод.

Всё те же остановки,

Чужой вокруг народ.

Идиллия

Покажется деревня картиною без рамы —

Но только на мгновенье средь сумерек проглянут

Початки кукурузы, огни в вечернем поле

И рог бараний жёлтый, похож на круглый пряник.

Окончены работы. Застолий скромных милость —

Картиною без рамы. О, сколько в ней забылось!

Корень всех бед

Человек несовершенен.

Стремится создать идеальный мир.

Но делает его слепком с самого себя.

Так появляются лжепророки, диктаторы,

Изобретатели гильотин.

Карлики: Размышление у Бранденбургских ворот

Мир огромен, а человек мал.

Карлики: вожди, лжепророки,

Народы, доверившиеся им.

«Кресты, кровь свежая…»

Кресты, кровь свежая —

Распятья вдоль дорог.

Зачем за нас ты вечно гибнешь,

Бог?

«Ничто не изменится…»

Ничто не изменится,

Как ни пытайся.

Ты первым открыл —

Нет возврата времён?

Ночами ломай

В измождении пальцы.

Проклятье себе:

«Ненавистен мне он!»

Взывай, заклинай:

Мне вернуть, мне вернуться!

Господь, приведи

Меня снова в тот год!

«Звал?» – Время вошло

В потемневшие окна

И чёрные листья

В лицо мне метёт.

«И так взойти, и так погибнуть…»

И так взойти, и так погибнуть!

О вечной жизни не мечтать.

То колос вольный в майском поле —

Цвести, дать семя, увядать.

Март

Трава пробилась, а деревья

Ещё по-зимнему сухи,

Боятся будто возвращенья

Снегов глубоких и пурги.

Молчат и почки не раскрыли.

Им в небе чудится мороз.

Но птицы в город возвратились.

Песнь новоселья, трель из гнёзд.

«Теперь я знаю: надо казаться мне счастливым…»

Теперь я знаю: надо казаться мне счастливым.

Особенно при встречах с знакомыми, скрывая

Лицо своё в улыбке: всё хорошо, мол, славно.

А то проходят мимо, никто и не призна́ет.

Крик – журавли из стаи ослабших изгоняют.

Лишь ива не таится. На улице рыдает.

«Я спрашивал: лес новый ли взойдёт…»

Я спрашивал: лес новый ли взойдёт?

Трава овраг песчаный вдруг покроет?

Мы в мире знаем только про былое

И лишь гадаем: что сегодня ждёт?

«Опять дожди. Бескрайние дожди…»

Опять дожди. Бескрайние дожди.

Не знаю я, где мне от них укрыться.

Со мною кактус у окна томится

Без солнца. Проклинаю слово «жди».

«Веди, Господь, меня к Твоим стопам…»

Веди, Господь, меня к Твоим стопам.

Я в небе клёкот слышу соколиный,

Зовёт к Тебе.

Угрюмая долина

Безверия – мой дом, где тополиный

Слежался пух и тени по углам.

Довериться молитве и мечтам?!

Но робок разум, бродит среди ям.

Моря берегами славны

Скука морских просторов.

Вокруг

Моря берегами славны.

Портами – берега.

Порты горды маяками.

Зовут нас в свои края.

Да только дорога в море!

Вокруг вода и вода.

Тост «Выпьем за дураков!»

Весёлая песенка,

В юности потешала:

«Умнейшие в мире люди —

Бывшие дураки.

На собственной битой шкуре

Познали мудрость они».

Жизнь прожив, не смеюсь.

Дураки.

Их беды, невзгоды – раны,

Нанесённые самими себе,

Мучающие других.

Выпьем за дураков!

В мудрости их удел —

Бессонный вопль покаяния.

«Когда ты плавал, мой двойник…»

Когда ты плавал, мой двойник,

В созвездиях иных.

Грустил я долго по тебе,

Ведь я к тебе привык.

Мне беспокойны стали дни,

Чужой звучал язык.

Мой мир, его я создавал,

Со мной уныло ник.

Когда легла передо мной

Без тела голова,

Себя узнал я, мой двойник:

То кровь моя текла.

Всем известные истины

Всем известные истины

Проверены временем —

Не приняты никем.

Мы вспоминаем о них,

Лишь разбив себе лоб.

Диалог: История искусств

– Культура подавляет поэзию.

– Но без культуры не состоится поэт.

Талант как крупа.

Сварить чудесное яство —

Нужен опытный повар.

– Но у него одни и те же рецепты.

Старый колокол

О, высокое искусство!

Старый колокол в час привычный

Богомольцев напрасно ждёт.

Возле мраморной Девы Марии

Разветвилась полынь, цветёт.

Потеряли не гимн мы, – бога —

Гений предков рассветных времён.

Улыбалась им Мона Лиза.

Открывал врата Парфенон.

Что ж, живи в оскудевшем мире,

Вне музеев искусства нет.

Отыскать страну, где родится

Для богов последний поэт.

«Господи, мой спаситель…»

Господи, мой спаситель!

Одни мы в ночи с тобою.

Кто в Тебя ещё верит?

Молюсь, – не несёшь покоя?

Жизнь со мной вместе прожил

С самого Ты начала.

Помнишь ли крик младенца?

Мать на руках качала.

Лица людей с годами

Гаснут, как в храме свечи.

В детстве хранил нас, Боже.

Кто бы сейчас приветил?

Где ты был, Небесный Отец?

Ужасы двадцатого века.

Гитлер. Сталин.

Где Ты был, Небесный Отец?

……………………………..

Бог бессилен без нашей веры в него.

«Что наша жизнь…»

Что наша жизнь?!

Божий сад?

Пыль на обочине дороги?

Выбор наш.

Если б мы могли различать!

Осень

В небе промозглом

Медленно плыли

Тёмные тени

Пасмурных лилий.

Тихая осень:

Это ль не счастье —

Мир, где лишь дождик

Мелкий, ненастье…

«Поэта муки – наслажденье…»

Поэта муки – наслажденье

Для нас, читающих стихи.

Погибнет – вскликнем в восхищенье:

Страданья мира отразил.

«Стихи весёлые писать…»

Стихи весёлые писать

Сегодня я решил.

Но одуванчики цветут

Без горя у могил.

Увянут – смерть их коротка.

Снег тает, вслед взойдут

И у разросшихся могил

Привольно расцветут.

«Момент слабости…»

Момент слабости

Будет длиться всю жизнь,

Если в этот момент

Ты должен принять

Судьбоносное решение.

Стисни зубы. Иди!

Стисни зубы!

«Я вырос, веря в вечный зов добра…»

Я вырос, веря в вечный зов добра.

Род человеческий ушёл в пустыню зла.

Мир заблудился, гибнет предо мной,

Небесный ангел изгнан Сатаной.

Порок, – отцы клеймили знаком зла, —

Возвысился, воссел на трон добра.

А тот, кто честь и честность уберёг,

Тот ненавидим, словно павший Бог.

И я тебе завидую, трава.

Растёшь, не зная ни добра, ни зла.

«Воронка памяти засасывает нас…»

Воронка памяти засасывает нас.

Проклятие смешалось в ней с прощеньем.

От прежних бед свершится ль избавленье,

Не знаю я. Мне трудно выбирать:

Дорогой хоженой продолжить жизнь, движенье

Иль новый путь, как в юности, начать?

«Я пережил твой ужас, нищета…»

Я пережил твой ужас, нищета.

Я пил вино – пир радостный победы.

Но на коне под аркой я не въеду

В мой город: улицы в нём выжжены дотла.

А мне досталась только суета.

«Свой жребий в жизни вольно выбирал…»

Свой жребий в жизни вольно выбирал.

Не лей слезу: судьба мол – неудача.

Я на себя полрифмы не потрачу.

Но в Божьем взоре есть и мне причал.

«Весною я солнцепоклонник…»

Весною я солнцепоклонник.

Март. Снова блеск в ручьях.

Светило!

Всё начинается сначала.

Заря – и не было, что было.

В проталинах, средь вод растущих,

Я уверял себя, не веря.

Мой старый след в снегу размытом

Меня корит: надежда

«И в небе тёмном облака…»

И в небе тёмном облака

Ушли, не были.

Как будто кончилась земля.

О ней забыли.

И только аист, что ослеп,

Вокруг летает.

Здесь дом стоял, дымилась печь.

Он не признает.

«Покорно лето умирает…»

Покорно лето умирает

В краю ночном.

Проснёшься – ветви облетают.

А мы живём.

В угрюмой рощице всё ищешь

Рассвета луч.

Завалы листьев, а вдоль неба

Завалы туч.

«День придёт и уйдёт…»

День придёт и уйдёт

В расписании прочном.

Что ж, мой друг!

Не листай отрывной календарь.

За твоею спиной

Сны, мечтанья, рассветы.

Ты уже перешёл

Горизонты и даль.

«Когда-то я верил в Бога…»

Когда-то я верил в Бога,

Но он от меня ушёл.

Любила невеста страстно.

До свадьбы венок отцвёл.

Зачем же ты вопрошаешь

О смысле жизни меня.

Я знаю: неверны боги

И коротка весна.

И в песнях юных птиц

Фиалки

Мы въехали, в город, который ещё не проснулся.

У нас оставались минуты до первой атаки.

А рядом цвели средь развалин, покрытые гарью, —

«Глянь, – друг мой сказал, – словно дома, – фиалки».

Под вечер мой друг умирал – подорвался на мине.

Последним сегодня погиб он в последней атаке.

Одно только вымолвил слово, прощаясь с землёю,

Совсем не военное, нежное слово «фиалки».

«И тени падают, и люди исчезают…»

И тени падают, и люди исчезают.

Деревья зимние угрюмы без листвы.

Их ветви голые встают – напоминают

Могил на кладбище заброшенном кресты.

О чём подумаешь?

И что здесь мысль изменит?

Тост

Наш день в «позабыто» канет.

Под солнцем не повторится.

Так всмотримся мы друг в друга!

Запомним друг друга лица.

«Я боюсь вспоминать друзей…»

Я боюсь вспоминать друзей.

Открывать мою память вновь,

Но зовёт меня сердце к ним

И немеет тоскливо кровь.

Всё так близко и далеко!

Это хочет воскреснуть явь.

Всё так быстро от нас ушло.

Знали б, жили бы торопясь.

Стократ были бы мы жадней

(Снова мне тебя целовать!)

К ласке женщины и к земле.

Капли майской грозы летят.

У ног босых еврейки Рафаэля

Мне в Иудее снова тосковать

У ног босых еврейки Рафаэля.

«Сойди, укрой!» – в песках Мадонну звать,

Во всех богов давно уже не веря.

…Но тяжела твоя мне благодать.

«Не обижайся, не горюй…»

Не обижайся, не горюй,

Под звёздами не плачь.

Ты видишь, радостно летит

По полю смелый мяч.

Его ударом понесло,

Пусть ветер в щёки бьёт,

Он не упал, поднялся ввысь,

Летит и цель найдёт.

«Поэзии не надо, когда нет человека…»

Поэзии не надо, когда нет человека.

Да что поэмы, песни! Померкнет и природа.

Кто красоту разделит с цветеньем диких маков,

Тоску лесов осенних? Одни лишь носороги.

«Мне в город детства больше не войти…»

Мне в город детства больше не войти,

Хотя я знаю все названья улиц.

И мечется беспомощно такси —

Иль это память нас по жизни кружит.

Ты скажешь: ностальгия по игре

Беспечной, детской. Нет! Тоска по людям.

Я встретил их, живущих на земле,

Но их со мной на ней уже не будет.

Эпитафии

«Листком осенним ты была.

Недолгой красотой.

Багрянец огненный пылал,

Но алый цвет больной».

Я эпитафии читал,

Бродя среди могил.

День угасал, и боль моя

О тех, кто хоронил.

Нежная Матерь Божья

«Нежная Матерь Божья,

Спасавшая всех лишённых

Земных даров и надежды!» —

Зову я, но крик мой – шорох.

В храме темно. Лишь свечи

Горят, воск плавится тихо.

Будто огонь их – вечность,

Ничто его не гасило.

«Я больной и уставший…»

«Я больной и уставший, —

Мне сказал старый друг.

Не смотрю я, что в мире

Происходит вокруг.

Сладко мне наслажденье

Выпить чарку вина.

Так вот жду избавленья —

Не проснуться средь сна».

Мы молчали. Смеркалось.

Ветер в городе выл.

«Помнишь юность?» – спросил я.

Взгляд блеснул и остыл.

«Каждый живёт, как может…»

Каждый живёт, как может.

Умрёт – как решит судьба.

Младенца крохотный гробик.

Белая борода.

По кладбищу ходят люди.

(Пчёлы жужжат, ищут мёд.)

Глядят на кресты – нет дела,

В какой кто там умер год.

И глаз твоих цвет, и имя,

Легко ли мир покидал.

Младенца крохотный гробик.

Белая борода.

«По рюмке выпили и разом все расстались…»

По рюмке выпили и разом все

Весенний паводок наставшим светлым днём.

А о покойном тихо говорили:

«Какой товарищ был! Другого не найдём».

С самим собою каждый вдруг остался.

Жизнь – годы медленны, явилась коротка.

А рядом – школа, беготня. На перемене

Играют деточки, и что им звук звонка.

«Я не хочу описывать сраженья…»

Я не хочу описывать сраженья.

Они в веках похожи меж собой.

Что изменилось? Скорости мгновенья.

Всё те же кровь, молитва, смертный бой.

«Хоть буйно и светло…»

Хоть буйно и светло —

Апрель, садов цветенье,

Средь белых лепестков

Снегов февральских тени.

И в песнях юных птиц,

Птенцов что ожидают,

Прощальный голос вьюг…

Санкт-Петербург

Колонны стылые. Ветвь времени сквозит.

Здесь ночи белые и тени в чёрном храме.

Свеча горящая лицо не осветит.

Детей лелеяли. Остался лишь гранит.

Их град – надгробия, прискорбнее развалин.

«Счастливец разве тот, кто прошлое забыл…»

Счастливец разве тот, кто прошлое забыл?

Мир для него лишь чистый лист бумаги,

Где стона нет о войнах и любви,

Презренья к трусу, гимна об отваге.

Так манекен, взирающий из рамы…

Он не коснётся никогда земли.

«Два дезертира из дунайских легионов…»

Кто знает нас, храбры ли мы до битвы?

Два дезертира из дунайских легионов

Тропою тайною бежали в город Рим.

Под ними падали в изнеможенье кони,

Но близок чудился очаг отцовский – дым.

За рощей утренней, где тихая деревня, —

На поле убранном стога в росе стоят, —

Путь перерезал им, прорвался за добычей

Германских варваров разбойничий отряд.

Дороже всех развалин знаменитых,

Акрополя и гордых пирамид

Мне на Балканах древняя могила:

Сжимая меч, в ней юноша лежит.

«Цветёт дерево в парке…»

Цветёт дерево в парке.

Могло бы расти в лесу.

Я тоже судьбу сам выбрал.

Засохнет – его снесут.

Взмахнёт кроною хилой —

Мечты ведь были!

Блеснут

Зубья стальные, пилы.

Стояло всю жизнь в аллее.

А если б взросло в лесу!

Европейская цивилизация

Первое стихотворение

Европейская цивилизация:

Золотая рыбка погибла,

Тело её выносит на берег.

Под солнцем труп истлевает.

Остался скелет твой, Европа, —

Колокольни соборов.

Цивилизации – словно люди:

Строят и умирают.

Европейская цивилизация

Второе стихотворение

Европейская цивилизация:

Золотая рыбка погибла.

Её выносит на берег.

Тело её разлагается.

Плоть воняет.

– Что у тебя за муза! —

Укорила меня подруга. —

Вместо плача об углях Нотр-Дама

Пишешь про обоняние.

– Душа Европы давно мертва.

Остались физиологические желания.

«В городе Бед-Не-Знаю…»

В городе Бед-Не-Знаю,

В тюльпанах дома в нём тонут…

Голуби исчезают,

Летают с криком вороны.

Встанешь весенним утром,

Весёлый, раскроешь шторы —

Где голуби ворковали,

Стаей сидят вороны.

Времена

Языческий наш мир,

Где идол – человек,

И в пауках – иконы.

«Правители – то псы, то дураки…»

Правители – то псы, то дураки.

Мы их клянём, себя не узнавая,

Кривое зеркало зло души отражает.

Но не признаемся: уродцы это мы.

«Как говорится, этим и живём…»

Как говорится, этим и живём —

Засохшим хлебом, выцветшим огнём.

Под панцирем наш черепаший дом

Темно и тесно, но покойно в нём.

Душе несносно, песню запоём

О вольной птице в небе —

И ползём.

«Всегда ты перед нами…»

Всегда ты перед нами —

Дорога в никуда,

Народы и державы

Заманишь без труда.

Твой горизонт кровавый —

Окопы средь полей,

Парад убийц в Берлине,

Тирана мавзолей.

Рванётся чёрный ветер

В неистовстве глухом.

Зря Гамлет встал на сцене —

Ему не быть! Идём!

О, Gloria, Gloria!

Sic transit gloria mundi[4].

«О, gloria, gloria!» – я сказал,

Стоя у павших скал.

Здесь вился стяг и летел орёл.

Сейчас лишь осколков вал.

«Над раненым фрегатом…»

Над раненым фрегатом

Победный вьётся флаг.

Стоит, прижавшись к мачте,

Виконт д’Cаганьяк.

Из сердца кровь струится,

По палубе кровь бьёт.

Враждебная эскадра

К Марселю не пройдёт!

Он был, иль я придумал

Его – себя спасти,

На сцене бутафорской

В глухом моём пути.

Где жалобы, бессилье:

Не вышло, не пришлось,

То духа не хватило,

Да и мечтали врозь.

Прочь, закуток унылый!

Ворвался, реет стяг.

Стоит, прижавшись к мачте,

Виконт д’Cаганьяк.

«Не может в страхе человек…»

Не может в страхе человек

Одним средь мира быть.

Защиты молит у богов —

Крылом его закрыть.

Ответа нет. Погребены

Громады пирамид.

И краска

В них тусклый Бог молчит.

Эпитафия себе

Добра ты другу не принёс,

Отчаянья врагу.

Себя ты просишь помянуть,

Но что тебе зачту?

И только белый тонкий мак, —

Ты в детстве посадил, —

Цветок уронет, расцветя,

На холм среди могил.

«Никто не проживёт жизнь…»

Никто не проживёт жизнь,

Как хотелось.

Но бесчестно оправдывать себя

Мудростью – жил как мог.

«Не утоли мои печали…»

Не утоли мои печали.

Небесной влагой не кропи.

Дай покаянию минуту,

Но не указывай пути.

Я сам найду! И пусть крушенье

Меня настигнет средь дорог.

Я был всего лишь человеком.

Но я искал тебя, мой Бог.

«Вот и всё…»

Вот и всё.

Никто не будет стоять у дороги.

Никто, просыпаясь рано, ещё до зари

Не будет сетовать, что сосед с верхнего этажа

Больше не живёт в этом доме.

Когда он в нём жил,

Каждое утро, круглый год, до рассвета,

Пробегал по ступенькам в спортивный зал.

Оживляя молчаливые предутренние часы.

Никто не будет стирать пыль с бокалов и тарелок

В гостиной на парадном столе,

Как будто сегодня приходят гости.

Признаться, он гордился, что, купив эту квартиру,

Сам выбрал для неё мебель, ковры, картины.

Случайные посетители хвалили его создание.

Но с тех пор мода на мебель столько раз поменялась.

Никто не будет смотреть на корешки

Давно прочитанных книг,

Неоткрываемых много лет,

Но оставшихся светлым воспоминанием.

Грустно листать эти книги вновь.

Никто, выйдя на улицу, не присоединится к прохожим,

Усердно выгуливающим собак.

Владельцы собак обычно любят поговорить

И выводят собак в любую погоду.

Никто.

Недели через две освободившуюся квартиру

Выставят на рынке.

Перед этим из неё вывезут мебель, картины, книги,

Бокалы и тарелки с парадного стола.

Вот и всё.

Пути человека

Вера обязывает.

Безверие позволяет.

Только на первый взгляд.

Требования безверия

Не знают границ.

«Весёлое нынче утро…»

Весёлое нынче утро.

Я ставни открыл: зарница!

Да что-то душа не рада,

Во мраке ночном томится.

Не горечь воспоминаний.

Не грозы, сомненья жизни.

Да что-то душа увяла —

Весна, а былинкой никнет.

«К чему-то они стремились…»

К чему-то они стремились,

Кого-то они искали.

Остались одни портреты,

Безмолвны в музейном зале.

Но в раме стоит он, славен,

Горда старинная поза.

И только на заднем плане

Знак смерти – белая роза.

Разгадка Модильяни

Модильяни называют модернистом —

Искусство будущего.

А он – свидетель Сотворения мира.

Рисовал его людей и цвета,

Не зная, что выживет, что умрёт.

Все другие художники пришли на землю

После него.

Даже если они из времени

Египетских пирамид.

Почему-то…

Почему-то слова Христа

«Не хлебом единым жив человек»

Чаще всех изрекают те,

Кто прочно уселся

За накрытый яствами стол.

«Приди и возгорюй, увидев дуб могучий…»

Приди и возгорюй, увидев дуб могучий,

Чью воспевала мощь народная молва,

Стоял среди лесов, горой казался, кручей.

Касалась горних туч далёких голова.

Под кроною его приют мы находили —

Потоком лился ль дождь, швыряла ль снег пурга.

Птенцы взлетали, раскрывая смело крылья,

И гордо старец-дуб считал свои века.

Исчез под тенью непросветной небоскрёбов.

Вокруг не лес – бетон. Где пенье птиц?! В листве

С восходом солнца не сверкнёт роса. Угробив

Мир, Богом созданный, зачем мы на Земле?

«Что нового в этом году…»

Что нового в этом году,

Кроме листьев зелёных?

Деревьев упавших

Я в них очертанья узнал.

Книг древних пророчеств

Меняются лишь переплёты.

И волны Гомера

Стучат о бетонный причал.

«Я устал от себя самого…»

Я устал от себя самого.

Пусть другой моё сердце возьмёт

И года, что осталось мне быть,

На земле за меня проживёт.

«Вспоминаю друзей. Имена их боюсь называть…»

Вспоминаю друзей. Имена их боюсь называть.

Скажешь слово, тоска начинает мне в окна стучать.

А за хмурым стеклом быстро падает тающий снег.

Нет следов на дороге, друзей, только голос – их нет…

Переполнена чаша, допить, хоть горюча, до дна.

Тает снег.

Лишь вода по дороге, течёт и смывает – видна…

«Я увидел озёр поволодье, в травах юную степь…»

Я увидел озёр поволодье, в травах юную степь.

Ещё есть на земле без бетонных заборов просторы.

И подумал: вот знал бы я день, когда мне умереть,

Я сюда бы пришёл в колокольчиков нежных узоры.

«Жить несносно на закате…»

Жить несносно на закате

Вер, народов и держав,

Слово горькое «упадок»

С каждым выдохом признав.

Где знамёна, горн победы,

Гордых армий чёткий строй?

Где уверенность, что боги

Стражей встали над

«Хватит!» – плач я прерываю.

Сфинксов катится слеза,

Средь пустыни отражая

Мир, отцветший до конца.

Кавалькада

Крик развесёлый: «Кавалькада!»

Четыре белых, два зелёных

Плаща взметнулись

И помчались.

Победный смех, пыл скачки, кони.

Снег белый савана

Зелёный покроет.

Цвёл он, погребённый.

Взгляд всадников.

Неясны лица.

Свет глаз не гас.

А цвет сменился.

Я знал их – сильных! Исчезают.

Два цвета. Скачка огневая.

Я им завидую, мне с ними

В глубь гор небесных.

Ветви сада.

Плащи мелькнули.

Пыль, дорога —

Всё, что осталось.

Кавалькада.

Звезда полей, что светишь, тлея?

«Мне трудно забыть о России…»

Мне трудно забыть о России.

Не помнить друзей имена.

Судьбою страны недоволен.

Но это моя сторона.

Вздохнуть. По обычаю русских

Мне чарку погорше налей.

Затянем привольные песни

Про птиц и раздолье полей.

С мелодии мы не собьёмся,

Пьяна пусть, мутна голова.

Казалось, в забвении строфы.

Но сами приходят слова.

«Над полями России огромное небо…»

Над полями России огромное небо.

Приняло всех погибших

На великой войне.

Над полями России негасимое небо.

Нежно души погибших

Светят нам на земле.

Размышления в Кремле

Другого нет следа их славы в нашем веке.

Жозе-Мария де Эредиа

Войдёшь в замолкший зал старинный,

Покорно где пред троном встав,

Царя о милости молили

Послы повергнутых держав.

Сталь злых клинков Бахчисарая,

Спесивец прусский аксельбант

В трофеях давних нам сверкают.

Победы тост и кровь из ран.

Не наяву. Случайна память —

То плач вернёт, то торжество.

У поколений вопрошаю:

Что в этом мире не ушло?

Назад попятились границы.

Извечен только злак зерна.

Камней Кремля земле дороже

Мужицких мельниц жернова.

«Я позабыл чужие языки…»

Я позабыл чужие языки.

Остался лишь – шептала

Мать с рожденья.

На языке другом не скажешь

Даже в вдохновенье:

Печальный путник шёл среди пурги.

Великие классики

1968 год. Поздний август.

Казалось, всё тепло

Ушло из нашего города.

Хмурый, словно осенний, день.

По радио с утра военные марши.

Советские танки вошли в Прагу.

Мои сверстники в них.

Кто их звал?

Мы сами – огромный СССР —

Оккупированная страна.

Изолгавшаяся власть.

Единомыслие. Стукачи.

Проглядели!

Не за кордоном в иноязычной Праге

Самые опасные враги.

Их портреты на стенах всех школ.

Великие классики —

Неувядаемая гордость России:

Пушкин, Лермонтов.

«Придёт желанная пора…»

«Белеет парус одинокий…»

До Праги это были просто

Красивые стихи,

Уроки литературы.

Теперь – моя жизнь.

Читая их, невозможно

Не устремиться к свободе.

Даже в СССР.

Грязь…

Грязь… Долго тает снег неубранный.

Стрижи над башней Нотр-Дам[5].

Весна. Альбом листаешь.

Российский дворянин держал свой путь в Париж

Из отчих деревень оставленных. Мечтали:

Как славно мы умрём! Хрип Пестеля. Жандармы.

Он не был в декабре под следствием. Он сник.

Ты, прячась, пред собой из ямба мир воздвиг.

Здесь помыслы горды. Французские офорты.

Лорд Байрон и Руссо. Герб Жерминаля стёртый.

Всегдашнее меню: сыр чайный по утрам.

С соседом тем же лифт. Поход – кольцо трамвая.

И «Ревизора» смысл в себе же узнаваем:

Карьера! Ложь! Успех!

Достоинства сместив,

Ты будто бы живёшь. Не музыка – мотив.

«Мне бы двор постоялый…»

Мне бы двор постоялый

С хозяйкой румяной

В распутице вешних равнин.

Не мелькание фар,

Мутных окон. Друг, спутник,

Костры разжигали в пути.

Да умчалась давно уже стая

Степная коней,

И Россию – отчизну

Мне только в музеях найти.

Родину не выбирают

Памяти Софи Шолль[6]

Родину не выбирают —

Для многих стран

Горькая поговорка.

Но то, как мы с этим справимся,

Это – кто мы.

«Бранить нескладную Россию…»

Бранить нескладную Россию:

То не свершилось, то стряслось.

В Царьград стремилась ли, в Гренаду,

Всё под откос пошло, всё вкось.

Но что проклятья через годы

Тем, кто уверовал, мечтал?

Их кровь лилась, а нам, потомкам, —

Испить расколотый бокал.

Царь-Иван

Мне страшно назвать даже имя её —

Свирепое имя родины.

Владимир Луговской

Царь-Иван смеялся с трона

Колокольным перезвоном:

Придавил страну короной.

Золотым слепил погоном.

По державе – вдовьи стоны,

Дети мёртвые, кордоны,

Марши, бюсты,

Дрожь,

Вагоны,

Зэков тёмные колонны,

Ночь, меж тюрем перегоны.

В поле рожь забил бурьян.

Русь, ты – мать нам? Волчий стан?

«Славься, славься, царь-Иван!»

«Не люблю поэтов Серебряного века…»

Не люблю поэтов Серебряного века —

Революционной поры.

Слишком много эстетизма,

Масок, пожирающих лица,

Судороги тех лет.

Маяковский

Родился поэтом.

Стал мыльным пузырём.

Рекламировал себя, свою любовь, ширпотреб, власти.

Самоубийством вернулся в поэзию.

Сталин приказал

Снова надуть мыльный пузырь.

Если будете в Москве,

Принесите цветы на его могилу.

Он самый трагичный

Из несвершившихся поэтов России.

«Я вновь открыл свою Отчизну…»

Я вновь открыл свою Отчизну.

Моя! – с рождения страна.

Где вместо плуга хлебопашца,

Купанье красного коня[7].

«В России стали забывать имя Ленина…»

В России стали забывать имя Ленина.

Очень жаль! Потомки должны помнить

Имена своих подонков. Чтобы знать,

Как низко мы можем пасть.

Сталину

Во времена твоей чугунной славы,

Молясь тебе и сам себя поправ,

Пылал народ валежником державы,

А ты кичился мощью, величав.

Осталось что?! Людей убитых лица.

Побед наследие водой в песок ушло,

И лишь глупец хвастливо веселится

В твой юбилей, вздыхая тяжело.

Мой стих тебе. Собой я недоволен.

Высокий слог кому я посвятил?

Он для героев, павших в бранном поле,

А ты был червь, ползущий из могил.

Мать

«Убийцы проклинают убитых.

Сироты славят убийц».

Брат Каин донёс на брата.

Мать выплачет и простит.

Печалится робко Богу.

Спалили церковь давно.

Шьёт сыну из льна рубашку:

Дождусь я тебя, родной?

В конце концов

Россию сравнивают с Германией:

Нацисты – большевики.

Но мы не немцы!

В конце концов,

Убивали мы больше, чем других,

Самих себя.

Воспоминание о СССР

Воздай хвалу своим героям,

Сражений труженик – народ.

Солдат безногий, безымённый

В вагоне за пятак поёт.

О доблести

Грустная эпиграмма

Военной доблести у русских не отнять!

Перед правителем – отваги кот наплакал.

И голову прославленный герой

Кладёт, как курица, безропотно на плаху.

О властях

Грустная эпиграмма

Почему в России не было

Великих государственных деятелей?

Полководцы? – Были! Балерины? – Были!

Даже кибернетики и генетики – проявились!

А успешных правителей нет.

В России власти тупеют

От всевластия власти.

О драконах

Грустная эпиграмма

Россия – родина слонов.

Из советских анекдотов конца 1940-х годов

Россия – не родина слонов.

У нас – драконы доморощенные.

Тупик

Приписывать прошлому,

Чего нет в настоящем,

И ожидать, что это и есть будущее.

«И снова скептики правы…»

И снова скептики правы,

А в лжепророках оптимисты.

Им – споры. Тешатся – воры.

Звезда полей, что светишь, тлея?

Старь, новь – мундиры голубые,

Стихов и бронзы пустота.

Да и была ли ты когда

Поэтов выдумка – Россия?

«Холопом быть пред гнусным ворами…»

Холопом быть пред гнусным ворами?!

Не для того мы любим наших жён.

Не для того мы сеяли хлеба,

Пронзённые ордынскою стрелою,

В степях, рожала где

Худой бурьян земля.

Не для рабов, Россия, гибла ты

И победила немцев под Москвою.

«Свободу не вымаливают…»

Свободу не вымаливают,

Упав на колени.

Свободу завоёвывают под пулями,

Оголяя сердца.

«Нас снова учат: «Мать-Россия…»

Нас снова учат: «Мать-Россия —

Её правители», – а мы —

Лишь хор, который подпевает

Им. Не поём – тогда немы.

Плач о России

В забытом городе, где люди не живут, —

Не описать его эпитетом «печальный», —

Всё умерло и прекратилось тут,

И даже крыс не видно средь развалин.

Дай сил мне, стих. Я рифму оборвал.

Прими, степь майская, свой жалкий уголок,

Хоть василёк средь тлена б полыхал.

«Останки от русской свободы – могильные плиты…»

Останки от русской свободы – могильные плиты.

Отличий других не дарует родная земля.

Для жизни на ней ненадолго герои родятся.

Могильные плиты… а всё остальное зазря.

«Мне дар пророчества не нужен…»

Мне дар пророчества не нужен.

Ещё столетие пройдёт —

Всё то ж: холопская Россия

Россию вольную забьёт.

«И вы, мундиры голубые»[8],

И вами проданный народ.

Все они были достойны лучшего!

Легко любить народ, не зная его.

Придумывать ему благородные черты,

Которых у него нет. Это наша интеллигенция

Мятежной царской поры, стихи Александра Блока.

Часто хочется в сердцах обозвать их «стишками».

Пьяная матросня. Бешеная резня.

Но впереди их Христос? – «Не убий!»

Разочаровавшись, ещё легче презирать народ.

Заклеймить его быдлом, холопами по крови.

Обвинения наших дней.

Русские пророки

Блуждают по чёрным комнатам,

В поисках неимоверного света.

Сколько переломали костей!

Поколение за поколением, столетья неотличимы

В бедствиях, надеждах, пороках.

Россия – безысходная страна?

Столько самоотверженных людей

Положили за неё жизнь. Не впрок!

…………………………….

Но вспоминаются…

Немногословный токарь —

Учитель мой на заводе.

Я то увлечённо точил

Сияющие стальные болванки,

То вдруг исчезал из надоевшего цеха

Смотреть на звёзды

И неразгаданный Млечный Путь.

Терпеливый он был человек.

Седеющий прапорщик, отец солдатам,

Словно вышедший из строя армии

Прошлых, легендарных времён,

Выбил для меня похвальную грамоту

Перед дембелем: «За отличную службу».

Награждать меня не хотели.

Я отказался идти на офицерские курсы,

Разгневал командира полка.

Сослуживица – мелкая чиновница

Советских тощих годов.

Методист в деревенских детских садах.

Старательная, зарабатывала гроши.

Дождь ли хлещет, метель —

Моталась по беспросветным степям

На мазутных попутках от села до села.

А какие дороги в космической сверхдержаве?

Нет дорог.

Тысячи людей… десятки тысяч людей

У гроба Высоцкого.

Все они были достойны лучшего!

На могилах декабристов: Размышления

В мире нет народа

Более недостойного своих героев,

Чем русские.

И рождающего их!

«О Русь! Ты вновь на перепутье…»

О Русь! Ты вновь на перепутье.

Куда дорога заведёт?

Какой подлец тебя обманет?

Наглец какой в крови возьмёт?

«Зажги свечу! Встаёт высокий день…»

Зажги свечу! Встаёт высокий день.

Зовёт: родись и жизнь начни сначала.

Опять корабль отходит от причала,

И что ему годов ушедших тень,

Боль поражений, от бессилья лень.

Свеча горит. Под небом парус. День!

Над книгой работали

РедакторЛариса Спиридонова

Художественный редакторВалерий Калныньш

КорректорЕлена Плёнкина

ВёрсткаСветлана Спиридонова

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

[email protected]

Примечания

1

Новая редакция стихотворения, ранее вошедшего в книгу «Река времён».

2

А. С. Грибоедов.Горе от ума.

3

Томас Луис де Виктория(1548–1611) – испанский композитор и органист, крупнейший музыкант эпохи Контрреформации.

4

Так проходит мирская слава (лат.).

5

«Стриж Нотр-Дам» – картина французского художника Огюста Луи Лепера (1890).

6

Софи Шолль (1921–1943) – героиня немецкого Сопротивления нацизму, казнена.

7

«Купание красного коня» – известная картина К. Петрова-Водкина.

8

М. Ю. Лермонтов.