Анти-Пафос

Последний день...

Последний день, когда мы вместе,

На этой маленькой фиесте,

Но если говорить по чести -

Несовместимы ты и я:

Святее нежного инцеста

Была ли на земле фиеста,

И был ли танец - в темпе "престо" -

Двух душ на грани острия?

Тот, у кого мозги не гладки,

Найдёт решение загадке:

Такие новые порядки -

На нас орут со всех сторон,

А мы (себе же зная цену)

Вдруг загораемся мгновенно,

Как то сосновое полено:

"А ну, пошел отсюда вон!"

Я сам хожу, небритый Каин,

И ни к одной я не припаян,

И до сих пор себя ругаю -

Сестры со мною рядом нет!

Будь ты бедна или богата,

И будь твоя роскошна хата -

Тебе я буду ...только братом.

На тёплом ложе. Сотни лет.

Я ем чернобыльский картофель,

Смеюсь, гляжу на женский профиль,

Но знаю - здесь, нахмурив брови,

В одной из вас таится чёрт!

Остановившееся время

Я пережить готов со всеми...

Но втайне жду, что Мефистофель

Из-за спины мне крикнет: "Счёт!"

Письмо из Лимба

Вырву сердце из груди. Взойду на крышу.

Положу его, дрожа, перед собой.

Так хочу я, чтобы кто-нибудь услышал!...

Тот, кто нужен - тот не здесь и не со мной.

Вырву сердце... ни на миг не пожалею,

Всю себя я в боль вложу, в один призыв -

Чтоб услышала меня Пенфесилея!

Чтобы... ткань кровоточащая, разрыв -

Рана к ране! Чтоб и дальше эта кожа,

Помня вкус рубца последнего и цвет,

Поцелуй другого шрама помнить тоже

Не отказывалась больше много лет.

Кто-то глянет сквозь сгустившиеся тени,

Кто-то ищет, чей-то взгляд насторожён,

Кто-то знает: в эти чуткие мгновенья

Дух тревожный - стая вспугнутых ворон.

Знаю цену я потерянной свободе

И холодному спокойствию ночей...

И Камилла одиночкой бродит-бродит

В бледном сумраке, в безмолвии полей.

Плечи гнутся, тяжесть давит отовсюду,

Вновь сомкнулась паутина пустоты...

Я, наверно, только это не забуду:

Даже здесь меня увидеть можешь ты.

Метемпсихоз

Я - человек, и я же - лебедь. И я одна в лазурном небе, И, сбросив перья, вновь идёт Княжна, скрываясь в лоно вод. Чиста? Грязна? Гола? Одета? Я - тень; но я не вижу света. Я - день, и я не знаю тьмы, Что в небе, что в стенах тюрьмы.

А вы, не ведавшие яви, Вы обо мне судить не вправе, О тех рубашках, что плела, Как поутру роса взошла. Меня ль вы примете в объятья? Спешу к тебе, моё заклятье, Чтоб в чёрной бездне потонуть, Чтоб мне самой себя вернуть.

Пока не кончена работа, И дни мои бегут без счёта, Но где-то там, во мраке, Жнец Всё ждёт, когда придёт конец... Он придёт, уж я-то знаю: Сама себя я обыграю. Сама себя я прокляла, Чтоб я сама себя спасла.

Я - Брахма, Будда, Шива, Вишну... Когда другим меня не слышно, Я понимаю: это - зло. И всё же... что меня спасло? Да то, что "может быть и хуже": Вдруг горизонты станут уже? Ведь если Я не слышу ИХ - Тогда зачем весь этот стих?!

Тайна

Суров с врагом, с сестрою ласков - И дерзок, и силён; Но всё же с некоей опаской Идёт на битву он, И лихорадочно по телу Проходит дрожь, А в глазах блестит несмело: "О, не трожь!"

И было так: взрывались ночью Жёлтые шары, А дальше - тени рвались в клочья По правилам игры, А дальше - снова нефть горела, Озером лиясь, И дрожало чьё-то тело, Вдавленное в грязь.

В бою, среди песков горячих, В овраге и в пыли, Где копоть от озёр горящих Скрыла лик земли, Где кость от кости, плоть от плоти - Солдат и пулемёт... Какой таинственной заботе Он мысли доверяет гнёт?!

Он не ответит, не ответит, Но, идущий в бой, Он знает, что спокойно встретит Приступ свой очередной. И пусть смертельно бледны щёки, И лоб горяч, Но сердце... словно конь жестокий... Вновь несётся вскачь.

А если ночью небо видишь Вместо потолка, И под открытым небом - видишь? - Лежит твоя рука, Ты не пугайся, это значит - Здесь не нужен страх, Ты просто видишь жизнь иначе: Сразу в двух мирах.

Средневековье

...Высокий дух совсем не в том, Чтоб фехтовать стальным мечом,

Не в том, что "мама из дворян"... А в нашей труппе обезьян.

Мы водим их по городам, И я слежу за ними сам.

Ведь мы, жонглеры, без зверей Точь-в-точь менялы без ключей.

(Нет, вы дослушайте, сеньор - Я старый, опытный жонглер...)

Звериный бой, смешной турнир Развеселит и целый мир.

Но есть забава посложней: Мистерия людских страстей!

Геройство состоит не в том, Чтоб плоть испытывать огнем,

А в том, что жизненный мой век Потрачен на игру в ковчег.

Нальём на сцену мы воды - И начинаются труды.

Пока Господь сходил с небес, У дамы кошелек исчез.

Импровизируй, брат жонглер, Не думая о том, чтО спер!

Пока что в маске ты живешь, О Боге разговор ведешь...

Когда покинете места - Меня не снимете с креста.

Я умер, так же, как Христос: Я перед смертью - Мысль вознес.

Поэт и его Муза

Этот душный постельный жар Мне обжег лицо, как пожар.

Этот взгляд твоих диких глаз Душу вывернул мне сейчас.

Разрывая твоё бельё, Раскрывая лоно твоё... —

Погружаюсь я всё сильней Прямо в бездну души твоей,

В лабиринт, на самое дно: Я-то знаю, что там — темно.

Я беру тебя, как сестру — В эту ночь я тебя беру!

...а потом на конце пера Выпускать мне тебя пора.

На листок, простившись с пером, Потечешь смоляным холмом...

Подожди, задержись, пока Ты не клякса на пол-листка!

Я б тебя в крови растворил, Хоть на час, а вновь полонил,

Перед тем, как забвенья лёд Синий взгляд свинцом закуёт.

Каин

Я тебя убиваю во имя той веры,

Что ворочает горы, взрывает пещеры,

Заставляет нас делать ужасное зло,

Чтобы семя, политое кровью, взошло.

Я сажаю в пустыне засохшее семя,

Через силу терплю своё тяжкое бремя,

А Господь меня снова зовёт (ч)удаком,

Да и мать обделяет последним куском.

Я люблю тебя, Авель... А Бог — обожает:

Он даёт тебе всё, от себя не пускает...

Говори, идиот: я твой брат или нет?!

Если да — за тебя и держать мне ответ!

Сатана мне сказал, что родною рукою

Помогу я тебе, ты достигнешь покоя...

Ну, прощай, и забудем о нашей войне:

Я твои семена не отдам сатане.

Целовать твой разбитый затылок — несладко...

Я пойду по пустыне, а Бог мне украдкой:

— Где твой брат? Он погиб!

— Нет. Он вечно со мной.

Не делю его с Евой! с Тобой! с сатаной!..

Портрет

И останешься один, На пустой стене: Ни холстин, и ни гардин, Будто бы во сне. Ты один... и дом пустой, И меня там нет — И остался только твой На стене портрет.

Ты опять ко мне пришел, В мой кирпичный дом. Ничего я не прочел В прозвище твоем. Из других, из дальних стран, С книгой и клинком, Ты пришел, как ураган, В мой кирпичный дом.

У тебя одна мечта: Чтоб, по мере сил, Я творил... и чтоб с холста Ты опять сходил. Ненаписанный портрет, Несмешной герой, Весь как жёлтый лунный свет, Молодой и злой...

Ты останешься один, Ну а мне давно Средь других глухих холстин Лишь одно дано: Не хочу тебя писать, А хочу опять — Чтоб с дивана не слезать, Бутерброд жевать...

И нестираны носки, И вонючий дух — Не спасёшься от тоски — В доме куча мух... Я-то, брат, уже устал, И притом давно, Да и кисть сто лет не брал — Мне, брат, всё равно...

Персей

Алмазный серп ударит по кости,

Врезаясь в горло, чиркнет, сплющив жилы –

И где последнее любовное «прости»?

И бывшую красавицу уж силы

Покинут... Вот – он вытер остриё.

Старуха, поражавшая когда-то

Чудесным обликом, теперь – гнильё.

Другие здесь изведают булата:

Ваш змей морской, – ну чем не претендент?

Кто ест других, тот сам и будет съеден...

Поднявшись в небеса, афинский мент

Уже летел на помощь Андромеде.

Она стояла, нагишом, в цепях,

Катились слёзы по худой лодыжке.

И змей был тощ: от злости он зачах.

И мент всея Эллады был – мальчишка,

Влюблённый, глупый, ослеплённый сам

Своим успехом первым у девицы...

Вот так и началось, на зависть нам,

То, что в наш век успело докатиться.

Вот так и начинается всегда –

С нахрапа, с алчных пыток самодойства –

Военный подвиг. Юная душа

Обычно жаждет этого геройства.

Серьёзный стиль оставьте вы, Лукан,

А вы, мой Лукиан, своё ехидство –

Ни то, ни то, поверьте мужикам,

Всё в жизни видевшим, не очень-то годится.

(Но между тем, изрядно растрепав

Курчавой абиссинке всю причёску,

Герой наш ухмыльнулся. Тихо встав,

Он смуглый зад похлопал, словно доску,

И – прочь. Ушёл... Смотрела дева вслед...

Что? «Пошленькое счастье им досталось?»

Окститесь, господа. Ведь полный бред –

Другим и этого не попадалось).

Вечный праздник

(стихотворение-номинант конкурса "Осенний Звездовей-2014"; заняло 8-е место. Здесь выкладывается в версии, слегка отличной от той, что была представлена на конкурс)

Вечный праздник в старенькой хрущобе, Средь охапок грязного белья: Оживает Джулия во гробе, Если прихожу с работы я. Вновь её лицо горит румянцем, Расцветают бледные уста; Вновь из домовины – словно в танце – Кинется ко мне... И вновь – не та.

«Как же ты», – смеясь, промолвил Зурин, – «Древнюю мадонну в жёны взял? Ведь она ж по сути – просто ЖМУРЕНЬ, Труп гнилой!» Ну, я ему сказал... С этих пор мы больше не дружили. С этих пор смеяться надо мной Стало принято у Васи, Лили, Саши, Оли, Гены... Ой-ой-ой!

Никому не расскажу отныне, Что, когда я отлучался в душ, У Джульетты в теле, как в твердыне, Поселился рой эфирных душ. Скажем, вдруг одна уходит «в нети», Но уже вторая – тут как тут... Где еще найдешь на целом свете Тысяч пять в одной? Ведь это – гут!

Вечный праздник в старенькой хрущобе... Отдыхает Джулия пока; Пусть себе лежит в хрустальном гробе. Даже без подруги так легка Жизнь, когда ты знаешь, чем заняться: Хомячиха снова родила, Рыбки тож в сосуде всё плодятся; В общем, други, жизнь-то – тра-ла-ла.

Ах... проснулся старичок мобильник! В блюдце молока ему налью. «Каждому пусть будет необидно» – Мой девиз. Ведь всех я так люблю. Может быть, накатит депрессуха - Я не верю. Да и фиг с ней, блин. Лучше, братцы, чтоб пустое брюхо, Только б человек был не один.

Из окна доносится тоскливо Вой пустынных упырей; а вот, Глядь, с небес уже нетерпеливый Шестикрыл с бутылкою идёт. Утконос ворчит под половицей; Многорукий марсианский гном Задремал на время в рукавице; Так что, дом, конечно, ходуном. Собралось их всех – по нитке с миру... Ну а мне, представьте, и не жаль: Всё вместилось в пыльную квартиру, Завертелось в прочную спираль!

Снова праздник в маленькой хрущобе...

Спасатель. Хроники Гебы

(стихотворение-номинант конкурса "Осенний Звездовей"-2014. Также заняло 8-е место)

Неброской синью магма отливала; По брюхо в ней увяз трёхглавый конь, А где-то в сердце старого завала Тихонько тлел сиреневый огонь. (Здесь пахнет кориандром и шалфеем, Здесь на болотах – горькая роса... Себя спасаем сами – как умеем, И часто проклинаем Небеса)

Торчит из почвы, поднимаясь к звёздам Пустая Башня: мёртвый космодром. Кто не вдыхал февральский грязный воздух, Кто не был на болоте за холмом, Кто не тащил по лавовому полю Коня, поклажу, упряжь и тэпэ – Тому желаю холода и боли, Мигреней, суматошного ЧП.

Хотя... наш брат спасатель любит Гебу (Так дикий кот влюблён в свою нору). Для рифмы можно было б вспомнить Небо, Но и без Неба всё тут «на уру». – Тащи его!.. Ах, чёртова скотина... – Тяжёлый, будто весь из чугуна. И долгая, глубокая равнина Чуть тёплой магмою ещё полна...

Навек обязан этому пейзажу, Идешь ты на работу – всех спасать. «Зачем?» И не задумывался даже; Тебе, по сути, нечего желать. А если просят: – «Объясни хоть малость?» Как, как мы это людям объясним? – «Хотим, чтоб долгой жизнь не оказалась, Тогда всю смену детям мы сдадим».

Но служба кончилась. Немного в ду'ше От пыли, грязи, боли отойдя, Ты явишься в кабак других послушать, Хоть в этом утешение найдя: Перед тобой – родное заведенье, Где рядом – бармен, пятиногий крыс... … – Так вот оно, прекрасное мгновенье, Которому скажу: «Остановись!»

Цветёт на пагорбе полынь

(стихотворение посылалось на внеконкурс "Осеннего Звездовея"-2014, но не было принято по причине слишком большого объема)

Цветет на пагорбе полынь, И горький запах стелется. «Царь-государь, чуток остынь...» Да где там! Снова женится. Застыло Cолнце средь небес, Узревши вечный праздник... А все подстроил хитрый бес, Проворный рыжий спальник.

Глядите: снова день за днем Все то же повторяется – В котле с бурлящим молоком Дочь Месяца купается. Идет, идет она на дно, Как рыба золотая... Кричи, Иван: «Мне все равно, Уже видали, знаем!»

Огонь червленой чешуи В котле, да из-под крышки... Мечты сбываются твои – Без премии, без «вышки»! Ведь рыбка нам с небес дана, Живое чудо юное; Средь бела дня царит Луна, А Солнце – ночью лунною.

Как пышет едкий жёлтый жар!.. Как свет горит на лике... Отведав той ухи навар, Стал краше царь великий. Извлек он рыбу из огня, Достал ее – живую: «Вот, вот супруга для меня! Пусть вся страна ликует!»

Смотри, народ: мы день за днем Гуляем свадьбу вечную. Не быть Иванушке царем! (Не знал про то, конечно, он). Но каждый – счастлив, сыт и пьян, Наш праздник всех устроил... Так может, все-таки, Иван, Роптать теперь не стоит?

Дурак же молвит: «Мне себя Не жаль, и не товарищей, Но царедворцы – ах! – сгубят Подружку в том пожарище. Я знаю: в лазне, под замком Томится дочка Месяца. Ее в котел пускают днем – Туда-сюда повертится, И снова в тесную тюрьму! Гулянка – ЭТО, что ли?» А все кругом – в ответ ему: «Ура монаршей воле!»

Дивится гость, из дальних стран К нам заглянувший походя: Зовем мы балом – балаган, Считаем чувства – похотью! В стране Беспроких жизнь – одна, А здесь, в Обетованной, Давно уже ничья она И всем вокруг желанна!

Ох, даже если кто из вас Захочет воспротивиться – Уйдет из жара в тот же час Рыбешка-несчастливица. «Ныряйте, братцы!» – заорут На площади зеваки... И – да: придется вам нырнуть. (Но выйдете ль, однако?)

Иван в затылке почесал, Три раза сплюнул смачно И вон из царства убежал, Записку «приартачивши»: Мол, не желаю дел иметь, Вы все вообще тут говны, Но я хочу свободной зреть Красотку Месяцовну.

На том и кончилась она, Печальная история. Теперь гуляет вся страна, От Белых гор до моря, и На роже рыбкиной пока Написано довольство. Под царской властью жизнь легка, Друзья, к чему упорство?

...У Месяца на облаках Стоит себе церквушка. Стена – в малеванных цветах, Дверь старая, окно в крестах, Недорог вход: полушка! Там оловянный пономарь, Просвирня жестяная, Они одну строку псалма – Последнюю – не знают. Так, недопетый, он звучит Пред входом одиноким... Ох, больше рыбке не доплыть В тот край, в страну Беспроких.