Ангелинка

Ангелинка

Погасят свет, откроется портретов галерея

в разлуке повзрослея,

повесят месяц

в небулы кольце и на прицеп

к нему сомнения и грусть, я не боюсь

того, что мы умрем не встретившись вдвоем.

Знаешь, все это потухшая мерцающая льдинка,

неба паутинка, звездный путь и сердца гулкий гам.

Забудь, тоска бывает только, если глянуть свысока,

а мы глазка дверного не достигнем,

все это, ах, но почему так слева все болит?

Иногда мне кажется ты мой Бог,

иногда я знаю, что

ты не Бог, но так же как он ты смог

сделать Вселенной шок.

Все, что образуем сливается в рукав

воронкой черных звезд и порой грешка

почвы из-под ног, тянущейся словно тоже

ей там хорошо.

Я смотрю на жилку на твоей шее,

от того, что ты такой красивый, это уже не красиво,

это уже все мощнее

рвет меня в звезд ассамблее

и восковее моим щекам от снега,

и я белею от того, что ты здесь был и не был.

Мы завели мотор от черни, но к болям

и год за годом рвет мотор мелодия моя

да и твоя, не знает как припарковаться.

Можно целоваться.

Надя ледяная, если мы парим,

то будь со мной покуда мы болим,

и пусть все будет бесконечно синим, и еще любви, любимый.

В доме поукромней

Вырвавшись из осени смурных госпиталей,

полевых, передвижных, над листьями пыльней

как асфальт прозрачный возлегает лед любви,

ты шагни, и каблуком в осколки раздави.

Распугай мне листья, как запуганных людей,

волшебством паскудным в совершенстве овладей,

властью словно грамотой надречной высоты,

дождевым изюмом, изумлением войди.

Маска задыхается, лицо в противогазе,

жеванной резиной зла полоски разукрася

из морщин, ты смотришь как я ползаю вполглаза.

Нежный червь размяк и от спасения не спасся…

Ты болеешь, насморк не поможет здесь любви,

молодеешь, мой последний стон до аллергии

вызвал воспаление оболочки слизи

носа, свирепеешь, как нам пыл понизить?

Я тяну обе руки к тебе

в октябре, в октябре, в октябре…

В октябре неврастения словно пошлый чаек крик,

ты тяжелый мой характер, я твой дождевик,

как хочу, чтоб не душила нас анорексия,

ешь меня и пей, как грусть симфоний ностальгия.

Руки, руки положи на груди,

между ног твое колено, мы не обессудим,

погостим в друг друге снова, мы не помним

как забыть друг друга, когда слышим песню в стоне.

Или дождь забьется в окна, в доме поукромней,

трусики поймал усами радиоприемник.

Уснул в траве динамик

Уснул в траве динамик.

Целое лето впереди.

Озеро по капле в краник

спускает грусть, не уйти,

я лежу рядом, но не сплю,

жду воспоминания твои.

Когда цветная энигма

бурлила в зоне любви,

когда без снов алгоритма

мы были снами в крови,

когда касания, вихри

будили что-то на вид

как три-релакс дивиди.

Плыла река неземная

из аорты в карман

и ты, меня называя,

в нее кидался, дурман

манил сначала и сзади

травы, и запах из ран

давал нам силы продолжать идти вперед.

А я к тебе подходила

невесома, легка,

энигма и эйфория

пилась воздушней глотка

и ты, обнимая за плечи,

мне что-то нежно шептал.

Теперь трава, летний вечер,

я лежу и трава, река петляет, шепот слабых вод.

Разорви кокон и выпусти бабочку порхать, нерусскую

Ближе, ближе, Мистер Люцифер. Она смотрит на тебя, не щурится. Не нужно поединка. Мне не нужно побеждать. Каждый из нас получит то, что хочется, наши перепонки на одну музыку настроены. Музыку, чувства и стихи...

Какая тебе разница кого я еще любила? Какая разница, если ни одна из закорючек си-бемоль до него не доходила? Звезды мерцали, колокола били, в лексиконе заключалось все богатство, гибкость и сила языка, а обвинения несправедливы. Мнение одного умного человека стоит мнения тысячи дураков, а с кем мне здесь поговорить? С кем? С кем разделить музыку, сжатую в металлические тиски и боль тоски? Мне не нужны осколки разбитой души и осколки ее в венике. Я ни на что не претендую, но мне нравится твой слог обстоятельный и обаятельный. Мне нравятся твои губы немолчаливые, нервные и безусые. Пусть горит Иерусалим, рвутся небесные гусли, расширяются зрачки узкие. Мы друг другу подмигнули и губы от поцелуев распухли. Разорви кокон и выпусти бабочку порхать, нерусскую.

Ласки смертоносные мне нравятся

Он понимает

и поэтому еще углем черкает.

Посохом по снегу или

облаком по небу,

в припорошенном пылью венте

дышим, откровение вдыхаем.

Посыпанные белой пылью волосы старцев зимы

вьются, из них тянутся зеленоватые крючки, закорючки, листочки.

Головешки в руках горят изумрудным огнем.

Недогадливая весна умывается нагишом, глядя в озера зеркал.

Досадуя, брат накидывает на нее покрывало.

Это вымышленная биография, лето не ее брат.

Своенравный, склонный к жалобам,

охочий до всяких зрелищ в привате.

Смертоносный воздух зимы кажется ему недостаточно едким,

летние всхлипы недостаточно мокрыми,

осенью он недоволен, весной тоскует и ждет зиму.

Ничего не понимая, она озирается по сторонам,

кто-то кричит и манит ее. – Сюда!

Страшный переход совершился,

старцев нет, выкашляли едкие пары зимы –

везде талисман неуязвимой весны.

Он рассматривает ее тело грязным кулаком под покрывалом.

Прорезает пальцем отверстия, в дырки струятся зеленые стебли.

Никаких молебен не возносится, в кафедральном соборе траур,

черная тушь течет и мажется по щекам.

Белая, с кровью святого румянца,

черная тушь выглядит как скелеты деревьев,

она нужна по краям белесых глаз, озер.

Я наслушалась грязных ужасов – ранят, как камни.

Вниз, хорошо, вот так.

Ваше превосходительство, погода неустойчива, сильный ливень...

Ты задушишь меня так... От удушья еще никто не ко...

Ласки смертоносные мне нравятся.

Vida loca лебедя

Крыльями бьет по воде мой лебедь, явку с повинной не дал Асклепий, жить не тужить и в бессмертии слушать лепет – может в безделии жить софистам, может быть в озере быть нечистым, может здоровье, пощупав лоб, от врачевания... Истый учитель не стал больше слушать и в озеро влез, в совушках силы немеряно, миниатюрный каприз, он мне как бабочка сел на плечо, Эскулап хочет приз, голубем лебедь не стал, стал как будто эскиз – чудеса восстанавливают из ваз бытия, разбивая себя, разбивая меня, мы ведь просто семья – в поединке бросая противника, щупая лоб, жар ли я или холод во тьме имитирую, я поцелую тебя.

А потом мы продолжим любовный эскиз, говорит он мне молча, разинь два рта для небесной росы, я почитаю руками две книжки, сзади и спереди больно не слишком. А для другого опять повернись, лифчик и трусики бережно скинь. Ты любишь страшно сырую святынь, я не люблю быть в ранге богинь.

Бог Пьеро

Все спрашивают: «Где находится и чем занят Бог?»

Мне кажется, он грустный, неприкаянный Пьеро

с лунообразным, бледным лицом,

что грустит по Мальвине, два стилета прижимает, сидит молодцом.

Много мяса везде, фляги тонут в воде

или крови, легки моментальные те,

что легки на подъем снова к новым мирам,

ну, а он господин для работы словам.

Я скучаю по нему, я очень влюблена в пугливого шута.

Я такая же и, между прочим, улыбаюсь краюшками рта.

Я держусь и не бегу к колодцу, жди еще неделю, Мустафа!

Я приду и разобью два сердца, имя сердцу – любовь,

ниточку подергай по земле всей тропой,

ты такой же как туман, стеклянный, слепой,

я разалеюсь озером к тебе широкополым

красным и малиновым под тенью паров, клубов

дыма, а ты сделаешь мне сладкую любовь,

пусть мы снова разные и поем вразнобой…

Ты знаешь, это праздник из кривых зеркал в гурьбе,

что рассыпались, но знают, что одно все по тебе,

нету ценности ни долларам, ни скомканным рублям,

есть одна любовь доступная озерам и солям.

О, какая оказия, на земле вендетта,

ты заходишь разом, но и я с приветом,

я целую сочного ответом отрицательным,

будь улыбчив, мальчик, остреньким, касательным…

Мой несчастный персонаж, поникший сверху Бог,

я твоя марионетка всех талых слов и снов,

ничего непонятно в этом странном бытие,

ну, а публике не надо знать, как я зову к тебе.

Прелестная ручка

Рыцарь вздохнул: «Опять начинаем». Рыцарь вздрогнул, воронья стая как всякая неожиданность ум воспламеняет, и без того уже возбужденное воображение крылом нарушает в черный пречерный час. Движение монахинь монотонностью подавляет. Проходя по часовне во второй раз – припадок месяца к звезде и рвутся розы как из клетки леопарда на гране с экстазом религиозным, непорядок. А из складок покрывала в совершенном телосложении звезда посылает луч, и жуть. Сам в процессии дурак, сам в процессии монах, прелестная ручка и радость волнующего ожидания, но неужели все лишь мрак? Непроницаемый лишь мрак и страх? Несвойственно ему из приказаний лелеять сказку. Конь вкусив кулак из сбруи за предметом обожаний не видит ничего, нога ступает и на мгновение все опять блистает, и сумасбродный рыцарь жмет кулак. Где талисман, свободный рыцарь? Где слово, чтобы им умыться? Где честь? Клянусь я честью, вы губитель христианства, заслуживая смерти как собака… Снова брызги на стекле. Снова слуги лекарей льют забвения елей. Чем скажите, кони, закрепляться, чтобы упасть и не скучать по ней, по пальмовой и золотой рубашке… А ветер навевает нам прохладу. То мавританский лекарь, может быть, и лицом к Мекке пьет слова не наши, а рыцарь славный, рыцарь сильный, рыцарь спящий.

«Большое дело,» – сказал архиепископ. Большое дело, не скрывая нетерпения, уважаемый лорд, может произойти роковая ошибка, и арфа воспоет того, кто не имел ни красивого коня, ни пышных одежд, ничего, а того, кто составлял предмет восхваления не потому что он лорд, а потому что он предназначен ей судьбой. И внимает этим прославлениям кто-то другой. Беспредельная власть вам приписана временем, полным мрачных опасностей, полным семенем не южных растений, которых здесь немало. Уважаемый рыцарь, сойдите с пьедестала. Оруженосец низкого происхождения за идола сойдет, лучи озаряют часовню, она к нему придет… Что часто слабо? Что часто найдено ценою крови, вы послушайте внимательно, ведь вы умеете здесь быть решительным. Крестообразный конь зафыркал утешительно. Вы наступательны, вы проницательны, привычки ваши злы и обаятельны. Я поручаюсь за вашу безопасность, во мраке подвалов самые жестокие и жуткие преступления, из-за подозрений в ереси и магии лишь частность, вы в безопасности, смотрите правильно, кресты, квадраты, лилии сегодня вафельны. Горящие светильники и пальмовые ветви, здесь говорят, что мы в пустыне, все и все с приветом…

Потерянный монарх

Высокий трон, на нем сидит не он,

драконий, жесткий посреди прохладных веранд.

Фонтан течет, тени картин, но там сидит один

другой. А он ночами ходит к Юлии с баулами,

хмур и угрюм, и шелудит орехами зелеными

до судорог в сударе из пор,

без намека на нелепый спор,

немой укор. Он слышит колокольчик, аквилегию.

Старинный сад в неделе семидневен,

и водосбор цветов ночами рад,

когда уснувшая звезда уже не жжет,

и губы нежные. Его словами поит,

чтобы словами опьянел, клонился в пояс,

не беспокоясь ни о чем, и рот прикроит.

Мемуарный

Я читаю рассказ мемуарный, не совсем как ты любишь, импортный. Но там девушка ищет свое счастье заполярней и находит самый тропический рай, коричневый. Коричневый как бумажный пакет или жареный кофе, жизненный. И в припляжной хижине встречают рассвет такие как ты и я, обугленные морем, небом – на Венере пляжа нет, но есть бури, волны, зонтики без воды гния, потом высыхают от солнца, оно в небе бесценное, и как ни тащи, ни натягивай сон на зонтик, солнце священное обогревает до воспаления легких, коричневая корочка необыкновенная. Балки стоят, высыхают, зонтики на солнце сверкают, как будто гния, вот, и она поднимает ладонь его кулака, которым он ее обнимает, и считает пальцы – большая рука. Замри. И дальше она уже не считает, а начинает его любить, как будто сама, но на самом деле не сама, он ей помогает, потому что нет там ничего кроме них самих, только сказок струя. Нежная кожа лоснится от загара, бедро хрустит от внутреннего пожара. Пламенное уединение, куда редко ходят туристы, чтобы вздремнуть, поплавать и почитать моего кошмара.

Что тебе еще рассказать? Я читаю рассказ мемуарный, сплошь воспоминаниями девушки засыпанный, неординарный, документарный, не элитарный, как курицами зернышки во дворе детства пощипанный, задрипанней, чем то, что представляется при слове «гламур», но он ей выбранный, потому что истинный и виданный. Потом стемнело… Они сидели и курили табак у пустого костра, а солнце катилось в воду лучами звезды пленя. – Как ты думаешь, любовь и ад это одно и то же? – Любовь, рай, и ад, это одно и то же, только в ад идти приятнее, если по пути останавливаться в рае, вот и все дела. А еще у нее был прозрачный лифчик, а у него боксеры из толстого сукна. А еще там не было птиц, но были трели небесного соловья. А еще там не было лиц, а были селфи, где ты и я. Потому что это выдумка, они решили завести роман, где им обоим не до сна, и им нельзя. Но можно, в общем-то можно, тебе понравилась выдумка моя?..

Я читаю рассказ мемуарный, я читаю рассказ ординарный, немного кустарный, но коричневое даже само море, начинается дождь, и я…

Моя нежность автомата магазинная

Осень, в лесу моховики и шампиньоны,

из-под травы, из под листвы рыжим драконы

рты разевают, хрипло поют, небо влюбленным

не говорит, но ничего, дождь освещенным

что-то польет, что-то споет совам храненным

в нем до весны, в нем до сосны освобожденным.

Знает весна, осенью ей быть побежденной.

Ты мне приснился так, словно мы вместе на локте

в складках грубее кожи или на сморщенном зонте

снова целуемся и я стою в фате.

И ничего не скажем старой клевете.

Ты мой каприз и так, леса сплошной слабак,

ты всех обид сова, что разевает в разности глаза.

Ты моя нежность автомата магазинная,

ты моя сказка для богатыря былинная,

ты осторожен, как охота глухариная.

Ты ничего, что ничего, что я малинная. Я тебя люблю.

Скоро весна

Рокот из гортани.

Глухомани слава.

Гласные не вынуть,

западет октава.

За тобой в погоне,

непонятный звон,

просто необычный,

поубавя крики.

Обморожен клен,

обмороки птичьи,

я не вижу дом,

горизонтом прижми.

И силой неба в такую небыль,

как будто воробьи еще шумят.

Эластичный ремень стягивал ее пояс как экватор

Эластичный ремень стягивал ее пояс как экватор.

Она вышла на сцену, в зале было темновато.

Ты сидел, не покидая стойку бара, – ты не покинешь ее до конца.

Вначале ты не видел ее лица.

Тень спадала на него.

Она достала тюбик губной помады и намазала губы прямо перед тобой,

смотря на тебя не отрываясь,

моргая чуть чаще обычного, сглатывая как будто,

непривычно ей твой взгляд пронизывающий видеть

как прожектор. Пылинки света...

На ней серебристый лифчик. Удивительно пухлая грудь.

Черные чулки, кружевные, прозрачные, дорогие. Ни единой дырки.

Что ты хотел меня после стирки? Я новая. Каждый день для тебя новая...

Узнаваемая только. Но снова и снова.

На левом чулке в районе бедра алела маленькая капелька, –

чего, ты не мог разглядеть. Звездочки, бусинки?

Внутренняя паника.

Это музыка заиграла. Плавной лапкой она взялась за шест.

Она может сесть, изогнуться, подползти, обвить его,

тебя, то, что еще не ты, не я.

Набухал со стоном.

Член возвышался как обелиск, вокруг которого можно было регулировать движение. Ее движения –

быстрые обещания.

Трусики впиваются в попку.

Живот рассекал небольшой шрам от аппендицита. «От волчьего укуса,» подумал ты.

Я нечаянно. Я задеваю тебя нечаянно.

Запах его подмышек детонировал оргазм.

Она чуть наклонилась. Ее грудь коснулась твоей щеки. Сосок прошелся по губам. Маленький и розовый,

как та бусинка. Намасленная резина твоего мозга смешалась с розовой водой ее запаха. Боль мешалась

с удовольствием. «Я не могу больше,» хрипишь ты.

«Это ты?» она спрашивала. «Это ты?»

«Это я,» отвечаешь ей ты.

Она сняла все, а ремень оставила.

А дальше гласные в агонии. И рев твоих цилиндров.