Ангел Рима

V. U.

Слишком тоненькая — так, что боюсь сломать. Только скажи слово и «мир, держись!»: Будут ветра по берегам стенать, Будут валы в море утюжить жизнь.

Если уйдет в мысли, что глубоки, Если веки покроют как пеленой глаза — Это услышат как соловьиный крик, Или как будто рядом летит стрекоза.

Поговори теперь или иди на покой — С нею всегда выбор один из двух. Она кружит голову теплотой, А глубиной захватывает дух.

Она хотела более души...

Она хотела более души

Предать любви и грусти на бумаге,

А он сидел и мыслями грешил

О волшебстве в разрыве этих магий

И целом дне, провЕденном вдвоём.

Но месяцы тревожные разлуки

Она совсем не думала о нём.

А он писал, что связанные руки

Могли писать, и с кляпом говорил,

Почти слова слагая в предложения.

Он так её восторженно любил…

Она к нему — ни звука, ни движения.

Сочится снег по площади рекой

Сочится снег по площади рекой,

Никто не знал, кто ты, и я какой…

Как облака ты двигаться не смей —

Плывут пока, становится трезвей.

Сиди со мной на пригоршне фраз,

И Астаной становится Нур-баз…

А вот теперь (почудилось ли мне?)

Слова длинней и взгляды наравне.

Прости меня, что где-то не дожал,

Не гнал коня и терпеливо ждал.

Вода у ног не плещется совсем…

И я умолк. Ну, Бог... и с этим всем.

Вернуться

Спасибо, ещё одно несчастье… Я их коплю, как зёрнышки инжир. Моя любовь…, И снова, снова здравствуй. Какая боль, какая глубь и ширь

Души твоей, какая мыслей узость! И наяву, и за туманом снов Ты мне была спасением и музой, А, стало быть, источником всех слов.

Я не могу без боли прикоснуться, Но ни к чему устало слёзы лить. Видать, мне было суждено вернуться И вспомнить это, чтобы не забыть.

Время дождя

Бывает нужно оглохнуть, Чтобы почувствовать сзади Клён не желающий мокнуть В тёмном саду (или саде?).

Ливнями с ветром прощальным, Битым клочком сообщений, Я расстаюсь с неслучайным Прошлым своих увлечений.

Вглубь по дороге на север Трёх поколений следами Четырёхлистный клевер Вытаптывали сапогами.

Всё не на то смотрели… Зачем? — Не скажу, увольте. Новой судьбы и цели Лучше себе не стройте.

Я ухожу, свободен, В небо ныряют птицы С клёна, который скроен Местом своим гордиться.

Профиль

Сижу один, в окне темно,

Темно в душе не обветшалой,

И, оперевшийся на дно,

Я выходил песчинкой ржавой

Из глаза твоего, из сердца,

В ОСе добреющего Гейтса

Закрыв последнее окно.

И перебив прозрачный кабель

Из ноосферы октября,

Я был разумнее тебя

Робеющей…

Не друг. Приятель?

Никто, вернее. Близость нас

К тому печальному этюду,

Где нарисована в анфас

Чужая боль, твоя простуда,

Всё развела по сторонам.

И по канону вжился профиль,

Но не задел мои слова,

А только бросил снега с кровель

На мостовую под окном.

И я заметил это действо,

Свернувши памяти рулон

На неположенное место.

Двадцатилетний я

Я весь вот здесь, Ты там со мной, Но не сегодняшним, А двадцатилетним. Я весь вот здесь, Но чувствую порой Себя зимой в разгаре летнем.

И расстояние такое я такой Не в состоянии пройти в сегодняшнем обличии. И думаю порой: Да Бог с тобой, Как голоса зимой холодной птичьи.

Тяну резину — вяжущий эфир, Завис весь снег на полпути от Бога, Заметена совсем к тебе дорога И побледнел озлобившийся мир.

Все расстояния на этом промежутке Без тени шутки Увеличиваться будут до поры, Когда игры все лица главные Закрутят самокрутки И скурят их, переходя на «вы».

И станут равными в своём беспамятстве, Забыв своих любимых. И теперь Двадцатилетний я в умытом маятстве Перед собой захлопывает дверь.

Талая речь, тишина

Талая речь, тишина, Алая мантия скорби. Палое семя пшена Или слащавый «орбит»? —

Вечно открытый вопрос, Брошенный в бурю ответа. Ярое злато волос В атоме белого света.

В ауре наших причин Старый ответ затерялся И на причины морщин Смеялся.

Ты же оставил свой дом, Вышел на публику, значим… Что потеряли, о том Не плачем.

Как рассказать, что я скучаю?

Как рассказать, что я скучаю?

Эта строка не нова…

Ты не нальёшь крепкого чаю

Ни за какие слова,

Я ни за что плакать не буду —

Лучше ладонь закушу.

Я ведь сейчас кукла у вуду,

И только боль приношу.

«Да от таких нужно держаться...» —

Правда, наверно, твоя.

Что нам теперь друг с другом сражаться

И выходить за края?

Лучше один. Этим пределом

Тянутся долгие дни.

Боже, как мысли мои поредели…

Лишь о тебе они.

Ангел Рима

Ты меняешься так искренне в лице,

Что в этом виновато подсознание,

И в Царскосельский в Питере лицей

Тебя влечёт гордыня и призвание.

А я иду обочиной дорог,

Мне ни к чему колонны и лепнина,

Но дорог я тебе как скоморох,

А ты мне дорога как Ангел Рима.

И разница меж нами всё сильней,

Когда пути и ближе, и короче:

Порежу я на завтрак сельдерей,

А ты морковь гранёную захочешь.

Я то же, то же самое, смотри...

Я то же, то же самое, смотри —

Моим стихам ответствуют картины.

И эти невозможные смотрины

Не трогают сознания, души.

Зачем писать? Не слушают, не смотрят,

Родные отдаляются глаза.

И стены не портреты портят,

А эхо — что не выдалось сказать.

И если встреча ветра мимолётней,

Тогда разлука бобика верней.

Милей чем я, и снег, и лёд ей,

И тени европейских Пиреней,

И прочее, которое не важно,

И главное, которое смешно.

Так не души меня рубашкой влажной —

Всё отдано, отпето, решено.

Около нуля

Мне оставалось 46 минут,

Я понимал, что настрадался вдосталь,

Что я пошел на безвозмездный труд

Писать стихи, любить всегда непросто,

И безвозвратно всюду уходить

Несолоно, несахарно хлебавши.

Так вот, прошу меня похоронить,

Но не в земле, а в памяти не знавших.

Какой же прок не поминать меня?

А просто мне так будет беспокойней.

В температуре около нуля

Лежит мой прах ненужный, недостойный.

Где ты, где ты? — Я шарю в потёмках

«Где ты, где ты?» — Я шарю в потёмках, Потому что тебя не найду. А была бы ты лучше котёнком В тёмной комнате мне на беду —

Чёрным бархатом зеленоглазым Затерялась в квартирной тиши, А не той приставучей заразой Для моей ослеплённой души.

Я бы знал, что зеваешь ты рядом, Лапы вытянув, хвост подобрав. Не была мне наркотиком, ядом, А урчала бы, мячик не дав.

Только ты далеко, дорогая — Где-то в Химках, на пятом кольце Смотришь в окна свои, не моргая. Я под ними подохну... В конце.

Ничего не вижу впереди

Ничего не вижу впереди.

Ничего и никого не вижу.

Так зачем же душу бередить,

И любить до зависти и грыжи?

Ветер может веру остудить

И повесить стремена на кольях.

Никого не вижу впереди,

Даже этих... — от которых больно.

И напрасно солнышку играть.

Поднимая ураган-ветрище,

Ухожу в сплошную благодать.

И пускай никто меня не ищет.

Не справляюсь с безразличьем

Не справляюсь с безразличьем,

С безразличьем не справляюсь…

Говорю теперь на птичьем,

Говорю и заикаюсь.

Человечьего не знают,

И не любят человечий.

Посмотри на птичью стаю

И на шрамы от увечий:

Эти вещи по природе

И по сути очень сходны.

Надо мной кружат вороны —

Ты останешься холодной.

Я пишу и заслоняю

Эту боль стихами, чем-то...

Я пишу, и я слоняюсь

Новостной далёкой лентой —

Чтобы не было обидно

Двум столам, плите, диванам.

Не справляюсь (это видно!)

Со своей открытой раной.

И закрытая по полной

Ты не смотришь, не читаешь.

И останешься холодной.

Я с тобой всегда. Ты знаешь?

Почти романс

Прощай, мой друг, Прошёл азарт желаний. Излечен, наконец, сердечный мой недуг. Наивный дух и трепет тех свиданий На зимнем холоде, увы, совсем потух.

Осталась память, На сердце шрам в три пальца. Весёлость — людям, пустота — внутри. И не понять тебе меня-скитальца И не увидеть, сколько ни смотри.

Лес в ноябре

Серый заснеженный лес в ноябре

Похож на твои глаза…

— Это не бред.

Запах твоих волос, по мне,

Будто во снах.

А наяву ты говоришь «нельзя»

Голосом, что миллионы воль

Погнули.

— Такова моя стезя.

Голуби в дом летят...

Это же знак!

Погугли...

Ты не придёшь

Ты не придёшь — колыхнуло и вдруг полегчало,

Ты не придёшь — хризантемы раскрылись в груди,

Ты не придёшь — и не нужно, ведь я не скучаю,

Ты не придёшь — ну и правильно, не приходи.

Ты не придёшь, не спокойная, может быть, злая,

Руки ломая, и шутка ли — вовсе в слезах.

Всеми словами своими тебя обнимаю

Так высоко, что мне страшно отсюда слезать.

Она любила закатывать рукава

Она любила закатывать рукава —

Непонятно зачем, но всё же

Что-то в этом было —

Как перед тяжёлой работой,

Или просто показывать руки

Стало модно в краях Сибири.

А ещё она любила

Говорить преважнейшим тоном,

Пить вино, разбираться в книгах.

И писала сама немного,

Но всегда невозможно метко,

Потому что была стрелок.

Мне казалось: портрет готовый.

Почему написал я это

На покрытую грустью тему,

Вспоминая о дне былом?

Потому написал, пожалуй,

Что лежал и смотрел на небо.

А сияющее пространство —

Это словно её глаза.