Анаболики

Слухи

Обо мне ходят слухи,

Что я сделан из мухи,

Крылья бантиком ложу,

И пернатый на рожу,

Мои ручки в липучках,

Мои ножки в сосучках,

Волоса из подмышков,

Телеса для припрыжков,

Руки в ноги, пожалуй

В этот день продолжалый,

Я беспечным галопом

Проскачу по европам,

Разотру в порошочек,

И смахну всё в мешочек,

Я всю ночь напролёт,

Собираясь в полёт,

Дом леплю из нутра…

Засыпаю с утра…

Плач

«Мама! Мама! Я вампир!

Что со мною происходит?»

«Спи, родной, таков уж мир.

Спи, уж солнышко восходит».

«Мама! Но мои клыки

Слишком быстро отрастают».

«Тише, мальчик, пусть враги

О тебе пока не знают».

«Мама! Мама! Я же был

Человеком! Что же сталось?»

«Спи, сыночек, ты забыл -

Человеков не осталось,

Они все ушли во мрак,

Чтобы песни мрака слушать».

«Мама! Мама! Как же так?

Так кого ж мы будем кушать?»

Кошки

Я в приметы и слухи не верю,

Чёрных кошек при встрече целую,

Для них в доме распахнуты двери,

Ночью я китикэты ворую.

Сам себя странной думой пугаю:

Превращаюсь в кота ежечасно...

Вот... дорогу вам перебегаю,

И мяукаю басом ужасно...

Эпитафии и некрологи

Я тебе заплетающимся языком

Прочитал свою лучшую оду,

Ну а ты, будто я был с тобой незнаком,

Глупо пялилась прямо мне в морду

* * *

Ты держала в руках трёх визгливых щенят,

Ну а я звал тебя на попойку,

Ты сказала: «Щенята спать очень хотят».

И к себе положила их в койку.

И теперь смысла нет мне быть рядом с тобой,

Ведь щенята так больно кусают,

И пойду я к любовнице лучше домой,

Хоть её муж об этом не знает.

Ну а завтра, пока все ещё будут спать,

Трёх котят я в подвале поймаю,

И к тебе я их тоже засуну в кровать,

Будет весело, предполагаю.

* * *

А теперь слушаю оду, немного постой,

Лишь потом уноси свои ноги,

Только знай, кроме од, сочиняю порой

Эпитафии и некрологи.

Письмо жене из психлечебницы

Я был ночью вурдалаком,

Я по кладбищам бродил,

Глотки разрывал собакам

И Луну свою любил.

Я проснулся утром поздно,

На работу опоздал,

И начальникам до чёрта

Всё, что было объяснял.

А теперь живу в психушке,

Потребляю наркоту,

Потерял я остры ушки

И посеял красоту.

Я умру – я это знаю,

Меня съест Наполеон,

Вурдалаком не бываю,

На черта сдался мне он.

Сага о морском сражении

Море беснуется, море хохочет,

Море тебе рассказать что-то хочет –

Сагу о древнем сраженьи свирепом,

Только нигде и никем не воспетом…

I

Странные люди с шестью головами

Как-то столкнулись с морскими котами –

Это не котики – хилые братцы,

Что поспешили подальше убраться.

Те, кто звалися морскими котами –

С острыми, словно кинжалы, клыками,

С толстыми, словно канаты, хвостами –

К счастью, но не были встречены Вами.

К счастью, теперь Вы уже не найдёте

Гордых котов, если в море плывёте –

То ли их косточки гложут рыбёшки,

То ль они заняты поиском кошки,

II

Но шестиглавые люди-уроды

Как-то напали на мирные воды,

Ну, и потом, чтоб до суши добраться…

Что ж, повезло Вам сестрицы и братцы.

III

Выбрали поле сражения, значит,

Где треугольник Бермудский маячит.

Там аномалия, знаете сами –

Сгинули армии обе с концами…

И неизвестно, что с ними случилось,

Море замолкло, заткнулось, закрылось,

Тайны загаданы, клады зарыты.

Только лишь небо – тревожное сито,

Бурей безумной над волнами бьётся,

То льёт слезу, то, как дурень, смеётся,

То засыпает, то снова проснётся,

Нет, да о тайне шальной заикнётся.

IV

Я же, сознаюсь, на дне обитаю,

Многое видел и многое знаю,

Я не случайно зашёл к Вам, признаться,

Всех приглашаю на дно прогуляться…

Когда я был Мастером Йода

КОГДА Я БЫЛ МАСТЕРОМ ЙОДА

В прошлой жизни, и, может быть, дважды

Из икринки я вылез однажды,

И тогда я стал мастером Йода –

У меня была милая морда,

И во мне было мудрости тонны,

И джедаевской силы вагоны,

А ещё были мягкие лапки,

А на кончиках пальцев – царапки.

И росли ещё острые ушки

По бокам только, не на макушке,

На обед кушал я таракашек

И других всевозможных букашек.

Я в Россию потом перебрался,

Чебурашкою там назывался,

И с рептилией местной сдружился…

А затем человеком родился.

Мумуместь

МУМУМЕСТЬ

Герасим бежит и в припадке орёт,

Он нем, объяснить он не сможет.

Он видел – Муму рыбаков трупы жрёт,

Их кости уже жадно гложет.

Как выбралась шавка из топких пучин?

Отгрызла тугую удавку?

Для жизни так много возникло причин,

И в речке тонуть слишком гадко.

Герасим орёт, он-то знает, подлец, –

Муму по следам его мчится.

Он знает – теперь ему точно конец,

И с воплем несётся топиться.

Жесть

«Пиф-паф-ой-ё-ёй!

Умирает зайчик мой

Привезли его домой –

Оказался он живой!»

«Вышел месяц из тумана

Вынул ножик из кармана,

Будурезать, буду бить…»

Тупой целенаправленной белёсою толпой

Пифпафнутые зайчики отправятся домой,

Одною им известною кровавою тропой,

И нудно песню грустную затянут: «Ой-ё-ёй!»

А по пути – охотников безжалостных кромсать,

На часточки мельчайшие тела их раздирать,

От собственной жестокости стонать, скулить, рыдать,

И из последней силушки самих себя прощать.

А месяц окровавленный на них глядит с небес,

Он из тумана выскочил, как однорогий бес,

И ножичком сверкающим он освещает лес,

Он видит всё – недаром же так высоко залез.

Сейчас он будет зайчиков безжалостных кромсать,

На часточки мельчайшие тела их раздирать,

Потом опять уйдёт в туман – скулить, стонать, рыдать,

А на рассвете корчиться и в муках умирать…

Людоеды

Людоеды расплакались нервно -

Ностальгией страдают невнятно,

И понять их возможно, наверно -

В прошлом много людишек приятных,

Вкусных, жирненьких и аппетитных,

А сейчас все пропитаны ядом,

Нет времён и в помине тех сытных,

А ведь большего нам и не надо.

Людоеды поставят капканы,

Людоеды прицелятся метко,

Они чувствуют свежие раны,

И они ошибаются редко.

Людоеды не знают покоя,

И совсем не нужны им награды,

Им бы ведать, что это такое,

Но такого совсем им не надо.

Людоеды так ценят людишек,

Призывают их всласть размножаться,

Ждут, когда же случится излишек -

Ведь тогда можно будет нажраться

Вкусных, жирненьких и аппетитных,

Что всегда будут пиршеству рады,

И ждут также времён сладких-сытных,

А ведь большего им и не надо!

Моей звезде

Моей больной звезде - неискренней и злой Я посвящаю наилучшие проклятья, Я ей скажу: "Сними скорей парик и платье - Рискни остаться устрашающе нагой,

Я постелю тебе крапивные поля, Я напою тебя отборной кислотою... Я так мечтаю, чтобы ты ушла без боя, Ушла туда, где нет дороги для меня...

Не говори мне только - милый, я вернусь, А, если скажешь, то, прошу, не жди ответа, Я вслед не посмотрю тебе, я отвернусь, Мне твоего уже совсем не нужно света. Но, если даже буду с кем-то счастлив где-то, Я обещаю - буду плакать и напьюсь...

Ошиблась адресом

Из баночки скушав консервы, Стою, повернувшись к окну, И чувствую, как рвутся нервы, И знаю - уже не усну,

И знаю, и верю - посмею Назло всем художником стать. Пусть я рисовать не умею, Осмелюсь картины писать.

Я буду писать химзаводы, Я буду писать воробьёв, Я буду писать эпизоды Из древних забытых боёв...

Зачем же душа так клокочет, Ведь раньше я жил - не страдал, Не знал, чего сердце так хочет, И что ж? Хорошо, что не знал.

И жизнь протекала спокойно, Но вдруг совершила прыжок: Однажды вдруг ноченькой тёмной Услышал дверной я звонок.

Так вот, открываю я двери, Смотрю - а там Муза стоит, Смотрю и глазам я не верю, А Муза вдруг мне говорит:

"Вы только меня извините, В моей голове вечный хлам, Забудьте, а лучше поспите - Простите, я вовсе не к Вам".

Вот так вот она постояла, Потом отвернулась, ушла. Но мысль в голове заиграла - Мне прошлая жизнь не мила...

И я просто слопал консервы, И встал, повернувшись к окну, Почувствовал, как рвутся нервы, И понял - уже не усну!

Возвращение на ритмы бытия

Огненными танцами,

Куклами-шаманцами,

Солнечными спицами,

Вееро-ресницами,

Клятвенно-обманными

Песенками странными,

Кольцами-попытками,

Нагишами прыткими,

Разами-заразами,

Зрячими-безглазыми,

Пошлыми-нескромными,

Эльфами и гномами,

Жирными и слабыми

Пацанами-бабами,

Как один похожими

Задницами-рожами,

Книжками смиренными,

Верными-наверными,

Спорами-побоями,

На стенах обоями,

Люстро-потолочными,

Трубами проточными,

Ценными бумажками,

Галстучно-рубашками,

Голыми рождёнными,

Голыми сплетёнными

Телесами скрытными,

Красочно зарытыми,

Весело-беспечными,

Ветхими и вечными,

Палко-огуречками –

Вот и человечками,

Мы по жизни прыгаем,

Головами дрыгаем,

Пятками сверкаемся,

Мрём и возрождаемся…

Госпоже

О Госпожа, я к Вам пришёл не просто так,

Возможно, это вовсе не уместно,

Но должен молвить, что не нахожу я места,

Не сплю, шепчу лишь Ваше имя, как дурак...

О Госпожа, быть может выход есть

Но веет он кладбищенской прохладой,

Не быть Вам для меня, увы, отрадой,

Мне не понять, за что жестока Ваша месть...

Хотя какая месть?

Вам обо мне не суждено узнать...

Я драный кот, ночую скромно - под балконом,

Вы только песенки мои зовёте страшным стоном,

А поутру так любите меня под зад пинать...

Свет

Безмолвие ночи ласкает и нежит, Лишь топают лапки в прихожей несмело, То Космос и Мося к тебе путь свой держат, А ты яркий свет погасить не успела.

Вдруг Мося тихонечко тявкнет на звёзды, А Космос уже на подушке свернулся. Но выключить свет бы - уже слишком поздно, Успеть бы, пока сам Рассвет не проснулся.

Так кто же тебе в ночь ворота откроет... Гасите же свет - ведь он сам не растает. Лишь Космос мурлычет и песенку ноет, А Мося со звёздочкой жгучей играет...

А выйти легко - и никто не догонит, Твой новенький мир - он весь как на ладошке. Ты свет только выключи... что тебе стоит, Чтоб мирно дремалось собачке и кошке.

Кофейный пакетик

Я помню – шли мы вместе, робко так плечом к плечу прижавшись,

Был ранний вечер, и любая тень уже казалась длинной,

Ты покраснела вдруг, как будто бы чего-то испугавшись,

И в гости позвала, чтоб вместе выпить кофе растворимый.

На сердце было странно горячо и почему-то жутко,

Я на пороге путался в шнурках, как будто малолетка,

И слышал, как лепечет что-то в комнате твоя малютка,

А ты в ответ кричала: «Скоро спать ложиться будем, детка».

Я глупо спрашивал себя – зачем же я к тебе поднялся,

А ты меня уже, смеясь, на кухню ловко проводила,

Открыла банку – там, на дне, пакетик лишь один валялся,

Порвав его, ты порошок кофейный в кружке растворила.

Потом по очереди пили жижу странного оттенка –

Та тёмной не была, но и прозрачной всё ж не оказалась,

Ты говорила, как нужна от грустной жизни переменка,

А я лишь любовался тем, как ты смущённо улыбалась.

И стал тот странный вечер для меня роднее жизни целой,

И мне не выпить никогда вкусней, чем кофе тот, напитка,

Но был тогда я слишком глуп, и ты была тогда несмелой,

И всё, что между нами было – кофе и твоя улыбка.

Вдруг ляпнул я: «Что дальше делать будем, целоваться?

Надеюсь, что науку эту мы пока что не забыли?»

«Нам нужно спать, – сказала ты, – тебе пора бы отправляться,

Пока не так темно – чтоб во дворе подростки не избили».

И я ушёл…, так вышло, что с тобой я больше не встречался,

Но сумку старую вдруг как-то ненароком разбирая,

Нашёл пакетик из-под кофе – он средь хлама затерялся,

И понял – помню всё, хотя старательно не вспоминаю.

Я помню, как мы шли, так трепетно, плечом к плечу прижавшись,

Я помню вкус божественный того кофейного напитка,

И как краснела ты, как будто бы чего-то испугавшись…

Я помню и я знаю, что нужна мне лишь твоя улыбка.

Оборотни

Раз как-то на природе мы решили отдохнуть,

При солнечной погоде очень весело бухнуть.

Мы вчетвером собрались в компании мужской –

Я, Вася, Саша, Петя пошли сквозь лес густой.

Ведь пыльная дорога на самый лучший пляж

На речке Сухостойке сквозь лес бежала наш.

Историй много жутких я слышал про него,

Но я их игнорировал, пошли мы всё равно.

Так долго шли мы к речке! Уж полдень настаёт,

И разговор весёлый уж как-то не идёт.

Тут Вася хмуро промычал: «Довольно, мужики.

Вы, как хотите, ну а я тут выпью от тоски».

А Петя аж споткнулся весь и задрожал нутром,

Мы с Сашкой вынули пузырь, и начался дурдом,

Его довольно быстро мы смогли опустошить,

И стало вроде бы легко по лесу дальше крыть.

Дорога лесом всё идёт, уж начало темнеть,

Идём мы молча по тропе и нету сил терпеть.

Дорожка дальше всё травой вдруг стала обрастать,

И бурелом пошёл кривой, и неба не видать.

У Пети круглые глаза, а Васька весь дрожит,

Я через кочку грох на Сашку, он как завизжит,

Его визг дружно подхватили мы, и молча, без ботвы,

Все разбежались, кто куда и спрятались в кусты.

Тут Сашка хмуро говорит: «Всё, пацаны, труба.

Так мы до пляжа не дойдём, возможно, никогда,

Я предлагаю выпить всё, что есть у нас в мешках,

Тогда нас силой не возьмёт никчёмный этот страх».

Мы выпили, и вроде нам вдруг стало веселей,

А Петька всё орёт, дурак: «Ещё, ещё налей!»

Тут вижу – у него во рту виднеются клыки.

Он страшным голосом кричит: «Попались, дураки!»

А у Василия на лбу набухли бугорки,

И когти кожу рвут на пальцах у одной руки,

А из бугров на лбу растут козлиные рога,

В копыто превратилась вдруг одна его нога.

Вдруг Сашка повернул лицо, гляжу в его глаза.

Они желты, как у змеи, и жалят, как гроза,

И узкий неживой зрачок глядит, следит за мной,

А Сашка страшно говорит: «Попался, дорогой!»

И медленно друзья пошли как будто на меня

А я ору: «Не троньте, блин! Смотрите, это я!»

Что было дальше – не могу припомнить, как болван.

Всю память полностью укрыл густеющий туман.

Проснулись утром, всё болит, не варит голова.

Я говорю: «А кто-то помнит, была что за ботва?»

Они все трое отвечают: «Чё, блин, за вопрос?

Ведь у тебя вчера пророс крысиный длинный хвост».

Вот так, побитые слегка мы и пришли домой.

К примеру, я был после долго почти что никакой.

Но к пляжу я, да ни за что, я больше не ходок…

Оторванным хвостом своим запомнил я урок.

Чёрный щенок

Я вышел из дома

На мокрый порог,

Что дождиком утром приветствован был.

Со мной вышел сонный

И чёрный щенок,

Что воду вообще никогда не любил.

Ему я сказал:

«Слушай, пёсик, меня.

Гуляем конкретно – к кусту и назад»,

А пёсик ответил:

«Всё это – фигня,

По мокрой траве я гулять не фанат».

Улыбайтесь!!!

Полно хныкать вам! Улыбайтесь!!!

Песен жалобных спето достаточно.

Показать свои зубы старайтесь.

Улыбнитесь по хищному, красочно.

Что, опять вас мозги подводили,

Когда шли по дороге за правдою?!

Что, опять всех вокруг перебили?!

Вы ж остались сидеть за оградою.

Но догнали вас всех, разогнали,

Словно скот на убой перед праздником.

А вы ж как-то от всех и отстали,

Когда кеды плели долго бантиком.

Одни с правдой, а все вокруг волки,

Злобно клацают зубками белыми,

Напускают на вас кривотолки,

И кидают плодами неспелыми.

А всем вашим уже всё до фени,

Они ждут на столе на обеденном,

И чтоб скрыться без страха и тени

Вы сожрёте их тоже со временем.

Ну, а хныкать зачем? Улыбайтесь!!!

Маскировка сработана здорово.

На рожон только лезть не пытайтесь,

Это участь упрямого борова.

Ночная прогулка

Мы пели песни, ели булки,

Мы шли на хутор, веселились.

В конце большой ночной прогулки

Мозги все наши замутились.

На хуторе стояла темень,

Хоть глаз коли, ни зги не видно.

Вот кто-то чиркает свой кремень,

Не получается – обидно.

Мы в темноте кромешной этой

На хату чью-то напоролись,

И в отголосках песни спетой

По одиночке раскололись.

Все спать легли в углах различных,

Но ночью я попить проснулся.

И вдруг на бледную девицу

Внезапно чуть я не наткнулся.

Она меня не замечала,

Увлечена была безмерно,

Тем, что жрала друзей, рычала.

И были все мертвы, наверно.

Меня немного замутило,

Всё поплыло перед глазами.

Друзьями ведьма закусила.

Я тоже выживу едва ли.

И тут глаза её большие

Меня нашли во тьме жилища.

О боже, люди дорогие,

Ведь для неё я стану пищей.

Но улыбнулась вдруг девица

И прошептала ртом кровавым:

«Попробуй раз ещё напиться,

Я морду сплющу хуком правым».

Тут всё вокруг перевернулось.

Друзья не мёртвые – бухие.

И всё нутро вдруг встрепенулось,

И мысли ожили плохие.

Вечерний звон

Весёлых стая попугаев

Летела мирно на восток,

А сторож – Гамадрил Мазаев

В сырой избушке жрал чеснок.

Вампиры, видя это дело,

Нахально пили самогон.

А Солнце в небе хрипло пело,

Потом на запад молча село,

И начался вечерний звон.

Подводная народная

Я в подводной лодке

Не за капитана,

Я в подводной лодке

Как последний лох,

Я напился водки,

И не очень мало,

Я нажрался водки

И почти что сдох.

Лысый кок обедать

Звать не торопился,

Лысый кок обедать

Нас позвать не мог,

Сам решил отведать

Чуть не отравился,

Сам решил отведать

И почти что сдох.

Крысы тонут в шлюпках,

Смыться вроде хочут,

Крысы тонут в шлюпках,

Хвост у всех намок.

Тётка стонет в юбках,

Все вокруг хохочут.

От такого смеха

Я почти что сдох.

Капитан упрямый

Молча брови хмурит,

Капитан упрямый

Не платил налог,

Нас ведёт на скалы,

Он нас вечно дурит,

Он нас вёл на скалы,

Но вчера подох.

Вот в подводной лодке

Я за капитана,

И в подводной лодке

Я теперь не лох,

Я напился водки,

Много или мало,

Я напился водки,

И почти что сдох…

Прощенья нет!

Срываюсь на все ухищрения - Добиться бы только прощения... И, чтобы развеять сомнения, Везу три канистры варения,

А с ними и прочие сладости, Чтоб было в тебе больше радости, И чтобы ты мне улыбалась бы, В меня утюгом не кидалась бы,

Забыла бы все планы мщения... Добиться бы только прощения! ...Не знал, что рванёт раздражением Моё похудеть предложение...

Другу

Мне как-то друг лицо "исправил",

А инструментом был сапог...

Он в рожу мне с ноги ударил,

А увернуться я не смог...

Не смог - ну что ж, так мне и надо...

Фонарь под глаз - вот мне награда,

Теперь "свечусь" и день, и ночь,

И боль в душе не превозмочь...

Затеять, что ли, отомщенье,

Чтоб каждый день подстерегать,

Потом поймать - бока намять...

И чтоб молил он о прощеньи!

А я бы думал про себя:

"Дружище, Бог простит тебя"...