Алый контракт(Том 2)

Глава 8: Живи

Аяка не помнила, как уснула.

Она очнулась на полу в храме Тэнрэя. На груди больше не жег контракт Хиоу. Там было тихо. Пусто. Только бумажный журавль Рэна лежал рядом, и чернила на его крыле уже почти стёрлись.

Мию спала, свернувшись клубком у её бока, держа её за мизинец даже во сне. Ступня забинтована. Дышит.

Дверь скрипнула.

В проёме стояли трое. Не люди. Высший Совет. В белых масках без лиц.

"Аяка Хиоу", сказал средний. Голос как шелест свитков. "Ты убила главу Багровой Розы. Ты нарушила перемирие, существовавшее две сотни лет. Ты применила запретный свет".

Аяка села. Белая катана лежала у стены. Она не светилась. Спала.

"Он бы убил всех на площади", сказала она хрипло.

"И это была бы политика Совета", ответил тот же голос. "А теперь у нас двадцать убитых офицеров и старик, который не помнит своего имени. Ты сломала баланс".

Мию заворочалась во сне.

Третий в маске наклонился, посмотрел на девочку.

"А. Человеческая. Источник твоей слабости. По новому закону, всё, что привязывает журавля к земле..."

Он не договорил.

Аяка оказалась перед ним раньше, чем он моргнул. Без клинка. Просто рука на горле. Глаза снова вспыхнули белым на секунду.

"Тронешь её", прошептала она так, чтобы слышал только он, "и я покажу тебе, чего боятся чудовища".

Маска треснула под её пальцами.

Старший поднял руку.

"Достаточно. Мы пришли не карать. Мы пришли предложить".

Он бросил на пол свиток. Печать алого воска. Печать нового контракта.

"Кай мёртв. Клан Багровой Розы без главы. Тэнрэй без защитника. Ты очистила клинок Хиоу. Ты единственная, кто может занять трон. Подпиши. Стань главой Розы. Правь".

Аяка смотрела на свиток. На алую печать, похожую на кровь.

Правило, которое она сама придумала, звучало в голове.

Если выбирать между кланом и человеком — выбери человека.

Она подняла свиток. Посмотрела на Мию.

И порвала его пополам.

"Я не строю кладбища", сказала она словами Рэна. "Я строю мост".

Белый свет из трещины в маске третьего вспыхнул ярче и погас. Трое отшатнулись.

"Тогда ты враг всем кланам", прошипел старший.

"Пусть", ответила Аяка, и это слово эхом вернуло её в тот день на площади. "Я не для вас это делаю".

Она взяла катану. Взяла Мию на руки. Девочка не проснулась, только крепче вцепилась в её плащ.

И пошла мимо них, к выходу, к солнцу, которое уже ждало.

За спиной журавль Рэна поднялся в воздух сам по себе и полетел за ней.

Глава 9: День без мечей

Тэнрэй не простил её. Но сделал вид, что забыл.

Три дня после Совета никто не приходил. Никаких воронов, никаких печатей, никаких клинков в темноте. Только дождь стучал по крыше старого храма на краю города, где они с Мию прятались.

Аяка чинила плащ. Иглой, которую нашла в ящике для подношений. Руки, которые держали белый клинок, способный резать память, не слушались нитки.

"Ты неправильно", сказала Мию, сев рядом. Она отобрала иглу. Семь лет, лысая после болезни голова, а пальцы ловкие. "Бабушка учила. Вот так. Петелькой".

Аяка смотрела, как маленькая рука делает аккуратный стежок.

"Тебе страшно?" спросила Мию, не поднимая глаз.

"Нет", соврала Аяка.

"Врёшь", Мию затянула узел. "Когда тебе страшно, ты не дышишь. Дядя Рэн тоже так делал".

Имя упало в тишину храма, как камень в воду.

Аяка не дрогнула. Только коснулась груди. Там, где раньше был жар контракта, теперь была ровная пустота и бумажный журавль, сложенный в кармане у сердца.

"Я хочу чаю", сказала она.

Они пошли на рынок. Впервые без клинка.

Аяка оставила белую катану в храме, завернув в ткань. Без неё она чувствовала себя голой и лёгкой одновременно. Люди на улице расступались. Не потому что узнавали. Потому что от неё пахло храмовым дымом и кровью, которую не отстирать.

Мию держала её за руку крепко, будто боялась, что та исчезнет.

На рынке старуха продавала яблоки. Увидела Мию, улыбнулась беззубым ртом и протянула самое красное.

"Для храброй девочки, которая стояла на площади".

Мию взяла яблоко двумя руками и прошептала спасибо.

Аяка хотела заплатить, но старуха отмахнулась.

"Твои деньги тут не ходят, журавль. Но чай в той лавке для тебя нальют".

Они сидели на ступенях, пили горячий горький чай из бумажных стаканчиков и ели яблоко на двоих. Дождь кончился. Над Тэнрэем впервые за неделю было чистое небо.

"А мы теперь кто?" спросила Мию. Сок тёк по её подбородку. "Ты же не Багровая Роза. И не Хиоу".

Аяка посмотрела на свои руки. Шрамы от шипов, ожоги от собственной силы. Руки убийцы. Руки, которые заштопывали плащ.

"Мы те, кто живёт", сказала она. "Просто живёт. Один день. Потом ещё один".

Мию кивнула, будто это был самый мудрый ответ на свете.

В этот момент колокол Тэнрэя ударил. Один раз. Два. Три.

Не праздничный звон. Тревога.

Люди на рынке подняли головы. В небе над центром города взметнулись три алых столба дыма. Сигнал Совета. Сигнал охоты.

На столбе у чайной лавки, где секунду назад ничего не было, уже висел листок. Мокрый, приклеенный второпях. На нём тушью, грубо, было нарисовано два журавля. Один белый, один золотой, перечёркнутые алой линией. И внизу цена.

Мию не умела читать, но поняла.

"Это мы?"

Аяка медленно поставила стаканчик. Чай больше не грел руки.

Ветер принёс запах пепла с центра. И отдалённый топот. Много ног. Идут сюда.

Она встала. Взяла Мию на руки. Девочка обхватила её ногами, яблоко всё ещё в кулаке.

"Помнишь, что я сказала на площади?" прошептала Аяка ей в макушку.

"Что ты тоже бежишь", ответила Мию. "Только в другую сторону".

"Пора бежать", кивнула Аяка.

И они побежали. Не от толпы. Сквозь неё. К храму, где ждал белый клинок, который больше не хотел спать.

За их спинами рынок смыкался, пряча их, как вода прячет камень. На секунду.

А над Тэнрэем бумажные журавли, которых никто кроме них не видел, снова начали слетаться к храму, чувствуя, что скоро опять будет нужен свет.

Глава 10: Кровь к крови

Храм горел.

Не огнём. Печатями. Алые символы ползли по стенам, как трещины, шипели, выжигая дерево, которое стояло четыреста лет.

Аяка влетела внутрь за секунду до того, как первая печать лопнула. Схватила свёрток с катаной. Ткань упала. Лезвие было тёплым, как живое.

"Держись", бросила она Мию.

Девочка кивнула и вцепилась в её спину, как маленький рюкзак. Яблоко она так и не выбросила.

Снаружи уже ждали.

Не двадцать. Пятьдесят. Новая Багровая Роза. Молодые, в чистых мундирах, без шрамов. Они не знали Кая. Они знали только приказ на столбе. Убить белого журавля.

Впереди стоял мальчишка. Лет шестнадцати. Лейтенантский шеврон блестел слишком ярко. В руке дрожало копьё из кости.

"Именем Совета", крикнул он, и голос сорвался. "Аяка Хиоу, ты..."

Аяка не дала договорить.

Она шагнула вперёд. Не атаковала. Просто поставила ногу на землю храма.

Волна белого света, тихая, как вздох, пошла по кругу. Алые печати на стенах погасли. Не взорвались. Просто устали и уснули.

Мальчишка отшатнулся.

"Она святой", прошептал кто-то в строю.

"Нет", сказал другой. "Она пустая. У неё нет клана. Бейте".

Они бросились.

Аяка толкнула Мию за спину к алтарю. "Закрой глаза. Считай до ста. Как учила".

"А если собьюсь?" голос Мию дрожал.

"Начинай заново", улыбнулась Аяка. Кровь с щеки ещё не высохла.

И встретила волну.

Белая катана не выла, как раньше. Она пела. Чисто. Каждый удар не резал плоть, а резал нить, которая связывала этих детей с чужим голодом. Клинок оставлял не раны, а светящиеся белые шрамы в виде журавля. Они падали, живые, держась за грудь, где вдруг стало тихо. Без воя Совета в голове.

Мальчишка лейтенант остался один. Копьё нацелено, руки трясутся.

"Ты... ты забрала их", прошептал он.

"Я вернула", сказала Аяка. Она опустила катану. "Иди домой. Скажи, что белый журавль улетел".

Он побежал. Не оглядываясь.

Тишина. Только дыхание Мию за алтарём. "Девяносто восемь, девяносто девять..."

"Можно открывать", сказала Аяка.

Мию выскочила, бросилась к ней, обняла за ноги.

"Ты опять вся в крови".

"Это не моя", Аяка села на пол, ноги не держали. Белый свет жрал её изнутри, как раньше жрала месть. Цена чистоты оказалась такой же, как цена проклятья.

В этот момент крыша храма треснула.

Не от удара. От веса.

На балке сидел ворон. Огромный, с алой печатью Совета на клюве. В лапах он держал свиток.

Ворон каркнул, и свиток упал прямо к ногам Аяки. Развернулся сам.

Там было всего две строчки, написанные рукой старшего в маске.

Ты хочешь строить мост. Строй. Но каждый мост должен куда то вести. Тэнрэй закрыт для тебя. Иди на Север. Найди то, что твой дядя спрятал от нас 400 лет назад. Если выживешь, мы поговорим.

И внизу, мелким почерком, приписка другим почерком, знакомым, от которого у Аяки сжалось сердце.

Прости. Я не мог иначе. Жди меня у Чёрного озера. Р.

Бумага пахла дымом и бинтами.

Аяка смотрела на букву Р, и белая катана в её руке впервые за три дня дрогнула.

Мию потянула её за рукав. "Кто такой Р?"

Аяка подняла голову. За стеной храма снова слышался топот. Вторая волна. Тяжёлая пехота Совета.

Она сложила свиток, сунула за пазуху к журавлю. Подхватила Мию.

"Друг", сказала она. "Который обещал жить".

Она разбила задней стеной алтарь, где четыреста лет назад Рэн впервые дал клятву. За ним был лаз. Узкий, пахнущий землёй и корнями. Путь для тех, кто не хочет умирать красиво, а хочет просто уйти.

"Держись крепче", шепнула она Мию.

И они нырнули в темноту, пока храм Тэнрэя за их спиной наконец то занялся настоящим огнём, освещая им путь на Север.

Глава 11: Чёрное озеро

Север не любил чужаков. И своих тоже не любил.

Три дня они шли лесами, где даже птицы молчали. Аяка несла Мию на спине, когда та уставала, а Мию несла яблоко, которое уже стало коричневым, но выбросить отказывалась. На счастье.

Белая катана резала ветки сама, без руки. Просто гудела за спиной, и кусты расступались.

На четвёртый день лес кончился.

И открылось озеро.

Чёрное. Не от глубины. От того, что в нём ничего не отражалось. Ни неба, ни их лиц, ни даже света от клинка. Просто ровный, матовый провал в земле, размером с небольшую деревню. По берегу стояли сотни каменных журавлей, покрытых мхом. Кладбище, которого не было ни на одной карте Совета.

"Тут холодно", прошептала Мию и прижалась к плащу Аяки.

"Знаю", Аяка опустила её на землю. Колени дрожали уже не от усталости. От узнавания. Она была здесь. Не она. Её мать. Её кровь помнила.

В центре озера, на маленьком островке из сплетённых корней, стоял один единственный бумажный журавль. Размером с человека. Чёрный.

Аяка шагнула в воду.

Вода не намочила ноги. Она расступилась. Каждый шаг отзывался шёпотом имён. Сато-сан. Юки. Мию. Рэн.

Она дошла до островка.

Чёрный журавль не был бумагой. Это был плащ. Плащ Рэна. Сложенный, тяжёлый от крови и пепла. А под ним лежал свёрток.

Аяка развернула.

Там не было оружия. Не было свитка с запретной техникой.

Там лежал дневник. Переплетённый бинтами. И рядом маленькая деревянная фигурка журавля, вырезанная грубой рукой. Для ребёнка.

Она открыла первую страницу. Почерк Рэна, быстрый, злой, каким он писал, когда пил боль, чтобы не кричать.

Если ты читаешь это, значит я всё таки сдох, племянница. И значит ты всё таки выбрала человека. Молодец.

400 лет назад я не просто заключил Контракт. Я заключил два.

Первый с кланом Хиоу. Чтобы помнить.

Второй с Чёрным озером. Чтобы забыть.

Озеро это не вода. Это то, куда стекает вся память, которую вампиры не смогли переварить. Вся вина. Весь стыд. Мы, журавли, мы её пили, чтобы люди могли жить легко. Я пил больше всех. Поэтому моё сердце стало чёрным. Не от зла. От тяжести.

Я спрятал его здесь, чтобы ты не нашла. Чтобы не повторила.

Аяка перевернула страницу. Там был рисунок. Озеро, а над ним девочка с белым клинком. И подпись. Ты.

Сзади раздался тихий всплеск. Мию зашла в воду, хотя ей было страшно. Подошла, взяла её за руку.

"Что там?" спросила она, глядя на дневник.

"История", прошептала Аяка.

И в этот момент чёрная вода озера закипела.

Не от жары. От голосов.

Сотни рук из памяти поднялись из чёрной глади. Не чтобы утащить. Чтобы коснуться. Они тянулись не к Аяке. К Мию.

Маленькая девочка смотрела на них без страха.

"Они грустные", сказала она.

Аяка поняла. Озеро ждало не журавля. Оно ждало человека. Того, кто может плакать за других, не умея убивать.

Мию, не отпуская руки Аяки, другой рукой протянула вперёд своё коричневое яблоко и положила его на чёрную воду.

Яблоко не утонуло. Оно засияло.

И озеро впервые за тысячу лет отразило небо.

Чёрный бумажный журавль за спиной Аяки расправил крылья. И с сухим треском превратился в фигуру в бинтах, сидящую на корнях, с чёрной дырой в груди, сквозь которую светило солнце.

Он улыбнулся золотыми глазами, полными чёрных слёз.

"Долго ты", сказал Рэн.

Глава 12: Разговор, которого не должно быть

Он был ненастоящий.

Аяка поняла это сразу. Слишком чёткие края бинтов. Слишком тихая грудь. Настоящий Рэн всегда шумел. Дышал, матерился, кашлял чёрной кровью, пил чужую боль как воду. Этот просто сидел и улыбался.

Но Мию этого не знала. Она отпустила руку Аяки и бросилась к нему.

"Дядя!"

Руки прошли сквозь.

Мию споткнулась, упала на колени прямо в чёрную воду, которая теперь отражала небо. Вода держала её, как стекло.

"Мию!" Аяка рванулась, но Рэн поднял руку.

"Стой. Смотри".

Мию посмотрела вниз. В отражении озера она видела не себя. Она видела сотни детей. Лысых, как она. С бинтами, без. Они держали её за руки в отражении и улыбались.

"Кто они?" прошептала Мию.

"Те, кого я не успел", сказал Рэн тихо. И посмотрел на Аяку. "Те, кого ты успела".

Аяка села на корни рядом с ним. Близко, но не касаясь. Боялась, что если коснётся, он исчезнет.

"Ты умер", сказала она. Прямо. Как он учил.

"Ага", кивнул он. "Кулак в грудь, сердце наружу. Классика. Кай всегда любил драму".

"Тогда что ты такое?"

"Долг", он постучал пальцем по своей груди, где была дыра. Сквозь неё было видно озеро. "Я же говорил. Память. Озеро помнит всё, что я пил. А я помнил тебя. Вот оно и слепило меня из того, что было под рукой. Из бинтов и упрямства".

Он посмотрел на белый клинок за её спиной.

"Красивый стал. Белый тебе идёт больше чёрного. Ты всегда хотела жить, а не мстить. Просто боялась сказать им в голове".

Аяка молчала. Потом вытащила из за пазухи его журавля, того самого, с надписью Живи. Положила между ними.

"Я ненавидела тебя", сказала она. "Когда ты учил меня терпеть. Когда заставлял пить боль и улыбаться. Я думала, ты просто садист".

"Я и был садистом", хмыкнул Рэн. "Но ещё я знал. Если ты не научишься пить чужую боль, ты утонешь в своей. Как я".

Он наклонился к Мию, которая всё ещё смотрела в озеро на других детей.

"Эй, лысая. Хочешь секрет?"

Мию подняла голову.

"Твоя Аяка думает, что она стала концом. А она стала началом. Мосты же в обе стороны строятся, верно?"

Мию кивнула, хотя не поняла.

Рэн повернулся к Аяке. Улыбка исчезла. Остались только золотые глаза.

"Слушай внимательно, племянница. У меня мало времени. Озеро держит меня, пока ты держишь меч. Совет соврал. Они не закрыли Тэнрэй, чтобы наказать тебя. Они закрыли его, потому что проснулось то, что спит под ним. То, чем Кай кормил город двести лет. То, что я запечатал своим первым сердцем. Моим настоящим, не этим чёрным комком".

"Что проснулось?"

"Голод. Не вампирский. Человеческий. Тот, который ест память и просит ещё. Кай называл его Матерью. Хиоу называли его Ямой. А я называл её просто ОНА".

Вода в озере дрогнула. Отражение неба треснуло.

Рэн начал сыпаться. Не пеплом. Бинтами. Ленты разматывались и падали в воду, где сразу становились белыми журавлями.

"Время", сказал он быстро. "Ты должна решить. Вернуться в Тэнрэй и стать тем, кем боишься быть. Или уйти с ней и дать городу сожрать самого себя. Оба выбора правильные. Оба дерьмовые. Как я люблю".

Аяка схватила его за руку. На этот раз пальцы коснулись. Тёплые.

"Останься", прошептала она. И впервые назвала его не дядя. "Брат".

Рэн замер. Потом рассмеялся. Хрипло, с кровью, как живой.

"Вот оно. Вот за что стоило сдохнуть".

Он наклонился и коснулся лбом её лба. Сквозь дыру в его груди в неё хлынул свет. Не боль. Память. Четыреста лет его жизни за одну секунду. Все имена. Все спасённые. Все потерянные.

"Живи", сказал он в последний раз, уже почти без голоса. "Чтобы мой контракт..."

"Я помню", перебила Аяка, плача и улыбаясь одновременно. "Чтобы твой контракт наконец то кончился".

Он рассыпался. Окончательно. Бинты стали журавлями. Журавли взлетели.

На корнях остался только деревянный журавлик, который Рэн вырезал для ребёнка, которого у него никогда не было.

Мию подняла его и протянула Аяке.

"Он для тебя", сказала она.

Озеро за их спинами взревело. В центре чёрной воды открылся глаз. Огромный, человеческий, полный голода.

Тэнрэй проснулся.

Аяка встала. Взяла белый клинок. Взяла Мию за руку. И деревянного журавля сунула в карман к бумажному.

"Идём домой", сказала она.

Глава 13: Мать под городом

Тэнрэй горел не огнём.

Когда они вернулись, город стоял целый. Дома, лавки, фонари. Только людей на улицах не было. Они стояли у окон. Все. Тысячи лиц за стеклом. И все смотрели в одну точку. В центр. На храмовый холм.

И все молчали. Абсолютно.

"Они спят?" прошептала Мию, вцепившись в плащ Аяки.

"Хуже", сказала Аяка. "Их едят".

Белая катана за спиной гудела тревогой. Она не хотела туда.

Но ноги шли.

Чем ближе к центру, тем громче становилось. Не звук. Мысль. Огромная, вязкая, как мёд, как грязь. Она не говорила словами. Она просила.

Ещё. Дай ещё. Я голодна.

Под храмовым холмом не было фундамента. Был провал. Тот же материал, что и Чёрное озеро. Чёрное, ничего не отражающее. И оно дышало. Медленно поднималось и опускалось, как грудь спящего.

А на краю провала стоял Совет. Трое в белых масках. Без своих плащей. На коленях. Они кормили его.

Средний держал в руках свиток с именем. Рвал его и бросал вниз. И каждый клочок бумаги становился воспоминанием. Первый поцелуй. Запах хлеба. Имя матери. Провал проглатывал и требовал ещё.

"Вам мало было Кая?" крикнула Аяка.

Они обернулись. Маски треснули от голода.

"Ты не понимаешь, журавль", прошипел старший. Голос был как у Кая в последние секунды. Человеческий. Старый. "Город стоит на ней. Тэнрэй построен не на земле. А на забывчивости. Мы кормим её памятью тех, кто провинился, чтобы она не съела память всех. Кай знал. Рэн знал. Твоя мать знала. И согласилась".

Провал булькнул. И в его глубине Аяка увидела.

Женщину. Огромную, сплетённую из бинтов, из свитков, из забытых лиц. Сотни рук. И лицо. Лицо её матери.

Не настоящей. Того образа, который она помнила. Того, который Рэн хранил для неё.

"Мама?"

Мать улыбнулась тысячью ртов.

Ещё, попросила она голосом Мию. Голосом Рэна. Голосом Сато-сана.

Аяка подняла клинок. Белый свет отразился в чёрной глади и впервые не вернулся.

Мию вдруг шагнула вперёд.

"Стой!" Аяка схватила её.

Но Мию посмотрела на неё серьёзно, как взрослая.

"Ты сказала, выбирать человека", сказала она. "А если она тоже человек? Просто очень голодный?"

Она высвободила руку. Подошла к краю. Села. Свесила ноги в бездну, как на берегу озера.

И запела.

Колыбельную. Ту самую, которую старуха с рынка пела своему сыну двадцать лет назад. Ту, которую Аяка слышала в свете своего клинка на площади.

Голос дрожал, сбивался, но не останавливался.

Провал замер.

Тысячи лиц за окнами по всему Тэнрэю вздрогнули. Впервые за день моргнули.

Мать в глубине наклонила голову. Слушала.

Аяка поняла, что делать. Не резать. Не кормить.

Она встала рядом с Мию. Положила белый клинок плашмя на колени. И начала вспоминать. Вслух.

"Меня зовут Аяка Хиоу. Моя мать пахла бумагой и корицей. Рэн учил меня держать иглу, хотя я хотела держать меч. Сато-сан делал лучшие онигири и всегда клал туда слишком много соли, потому что плохо видел. Мию любит яблоки и считает до ста, когда боится".

Каждое слово падало в провал не как еда. Как камень, на который можно опереться, чтобы выбраться.

Совет закричал. "Что ты делаешь! Ты будишь её!"

"Нет", сказала Аяка, и белая катана вспыхнула так ярко, что ослепила даже чёрное. "Я напоминаю ей, кто она".

И она вонзила клинок не в Мать. В себя.

В то место, где был контракт. Где теперь была пустота.

Свет хлынул из её груди прямо в пасть.

Не память, которую отбирают. Память, которой делятся.

Провал закричал тысячей голосов и замолчал.

Глава 14: Мост

Свет не сжёг её.

Свет заполнил её.

Аяка стояла на коленях у края, белая катана торчала из её груди, и из раны текло не кровь. Текли имена. Даты. Запахи. Первый снег, который она видела с Рэном. Рука матери на её лбу, когда у неё был жар. Смех Юки, когда она украла его кинжал. Тишина в храме, когда Мию заснула у неё на коленях.

Она отдавала всё, что прятала даже от себя.

И бездна пила. Но не как голодный зверь. Как путник в пустыне, который впервые за тысячу лет получил воду.

Больно, сказала Мать. Уже не тысячей ртов. Одним. Женским. Уставшим. Помнить больно.

"Знаю", прошептала Аяка, падая вперёд. Мию держала её за плечи, не давая упасть в чёрное. "Поэтому мы и забываем. Но если забудем всё, мы перестанем быть".

Мать в глубине подняла руку. Огромную, из свитков и бинтов. И коснулась лезвия, торчащего из груди Аяки.

Не чтобы сломать. Чтобы вытащить.

Она вытащила белый клинок из Аяки одной ладонью. Раны не осталось. Только белый шрам в форме журавля, точно такой же, какой оставался у тех детей на площади.

Мать посмотрела на клинок. На свет, который не резал.

И сделала то, чего не делала никогда. Она порезала себя.

Чёрная плоть треснула. Из неё хлынул не мрак. Хлынул свет. Тот же самый белый, только старше. Первый.

Город вздохнул.

Тысячи людей у окон по всему Тэнрэю одновременно вспомнили, где они и кто они. Кто-то закричал. Кто-то заплакал. Старуха с рынка уронила корзину с яблоками.

А провал начал закрываться. Не проваливаясь глубже. А поднимаясь. Затвердевая.

Чёрная масса складывалась, уменьшалась, сжималась в одну точку, пока на краю не осталась стоять фигура.

Не огромная. Женщина в простом сером кимоно. Босая. С седыми волосами, пахнущими корицей и бумагой.

Она посмотрела на Аяку и улыбнулась так, как улыбалась на старой, выцветшей фотографии, которую Рэн прятал в книге.

"Ты выросла", сказала она голосом мамы. Настоящим. Своим.

Аяка не могла встать. Только смотрела. Губы дрожали.

"Мама?"

Женщина покачала головой, и улыбка стала грустной.

"Я была ею, когда она не могла больше нести. Она отдала мне свою память, чтобы ты жила без её боли. Я хранила. Но я устала быть ямой. Спасибо, что напомнила, что я была мостом".

Она подошла к Мию и коснулась её лысой головы. Мию не испугалась.

"Пой, когда им будет страшно", сказала она ей. "Им нужен твой голос больше, чем их имена".

Потом она подошла к Аяке. Наклонилась. Поцеловала в лоб, туда, где в детстве был жар.

"А ты живи. Не как Хиоу. Не как Роза. Как Аяка".

И рассыпалась.

Не пеплом. Бумажными журавлями. Тысячами белых журавлей. Они взмыли вверх из провала, пролетели над площадью, над рынком, над храмом на краю города, над Чёрным озером на Севере, и растворились в небе.

Провал закрылся. На его месте осталась обычная земля. Влажная. Тёплая. На ней проросла трава.

Совет исчез. Маски лежали пустые.

Аяка лежала на траве, держа Мию за руку. Белая катана лежала рядом и впервые была просто катаной. Тяжёлой и холодной.

Мию дёрнула её за рукав.

"Смотри".

По улице к ним шёл мальчишка лейтенант. Без копья. В руках он нёс два бумажных стаканчика с чаем. За ним шли люди. Много. Те самые, что стояли у окон. Старуха с яблоками. Торговец чаем. Те дети, которых она коснулась клинком на площади.

Они не шли мстить. Они шли домой. А их дом оказался там, где лежала она.

Аяка села. Взяла чай. Руки дрожали.

Далеко, на Севере, у Чёрного озера, которое теперь отражало небо, ветер качнул одного единственного каменного журавля. И на его крыле проступила свежая надпись, вырезанная грубой рукой.

Контракт выполнен.

Аяка не видела этого. Она видела Мию, которая уже рассказывала старухе, как они спасли мир яблоком.

И впервые за четыреста лет истории клана Хиоу белый журавль не хотел никуда лететь. Он хотел остаться.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА. АЛЫЙ КОНТРАКТ