Сазонова Юлия

Аллюр в любовь

Молодость

И была я когда-то стройной,

И имела пленительный стан.

А походка была, словно лодка,

Что плывет по белым небесам.

И смешать это все очень сложно

То, что было, и что уже есть.

На сознание капает былью,

А на деле уж возраста весь.

Надо просьбу мою молодую,

О фарватере юности несть

Лишь туда, где бывала я юной,

И где ранняя молодость есть.

И лишь тогда уходит толком

Вся, что мешает мишура

Моей прекрасницы наружной,

Которую хранит молва.

Канатоходец

И вот однажды побывала в цирке.

Подумала, от шока я помру,

Когда циркач забрался на ту струнку,

Которая под куполом болталась на авось.

Сидела я на самом верхнем месте.

А он смотрел все время на меня,

И думал, что такой невесте

Не надобно такого жениха.

А я подумала, что был бы муж отменный.

Красивейший и с телом удальца.

А он стонал по мне, и было слышно,

Что он влюблен, и биться будет до конца.

И вот пока я мило улыбалась,

Засматриваясь прямо в его глаза,

Он поднял веер мой, стянув его ногами,

Я неожиданно сказала – навсегда.

И он вспорхнул высоко,

И песню бойкую запел

О том, что он влюблен жестоко,

И взять женою даму захотел.

Но не была бы против мама,

И папа тоже, из-за циркача.

А так, все слажено мадам, и нету драмы,

А есть любовь и свадьбы уж свеча.

А я подумала, при чем здесь мама?

Я и сама умею все решать.

И папа ни при чем, их жизнь – их драма,

И можем мы без них судьбу начать.

И вот с каната прыгнул он к ногам моим.

- Что скажете, мадам? – Согласна.

- Переоденусь, и иду за вами.

Я жду, мой принц прекрасный.

И вот он вышел, словно граф красивый.

Прекрасен стан, очаровательна улыбка без конца.

И трость в руках, как щеголь гибкий,

Под щебет девичий восторгов, вздохов их любви венца.

Он подошел походкой рыси.

- Мадам, в любви моей сомнений нет.

Я приглашу вас на семьи сложенье.

Детей хочу от вас, такой же красоты, и жду ответ.

- О милый мой, конечно,

Я буду вашей, и признаюсь не тая,

Что вы пронзили мое сердце,

Заставив быстро полюбить меня.

- Пойдемте в храм, венчаться нам пора.

- Да, поспешим, к обедне мы успеем.

- А родственники где? Их звать пора.

- Позвать мы их всегда успеем.

- Ну хорошо, пойдем одни.

Без ругани и склок в семью войти сумеем.

И по решениям своим,

Вдвоем, мы в эту жизнь войти успеем.

- Да, и наш путь семейный, с этих пор,

Пусть будет озарен лишь нашей любви хмелью.

И дети в радости прийдут под твой дозор.

А я укрою вас своею тайной хвойной сенью.

- Я изумлен поэтикой такой.

Не только вы прекрасны, но и мудры.

Да, но до церкви, милый мой,

Ты должен в верности поклясться.

- Я клятву эту дам сейчас же, на века,

Поскольку я уверен, что выбрал сходу, навсегда.

И нет преград для наших судеб, поскольку так,

Как я люблю, никто не любит. И это чувство на века.

И вот пришли мы к папе с мамой,

И приняли нас хорошо.

Но Эд сказал, что в цирке панорамен,

И вспыхнул папа гневом, как порох-порошок.

Мне сразу страшно стало, ну и маме тоже.

А муж сказал: – Простите сэр, я не могу терпеть.

Я должен выплеснуть любви моей все изъявленье,

Иначе мы умрем под крики ваши здесь.

А мама вскрикнула: - Не тронь детей,

Пусть жизнью насладятся.

Забыл, как ты меня любил, да и не как они,

А прямо до свадьбы? Ты завалил меня в кустах валяться.

А может ты был графом, князем?

А может все же я княгиня? Или мне кажется по ныне?

Ты успокойся здесь дружок над этой вязью.

А я решу дела семьи на этом тыне.

И я глаголю, в этом рое, иди за нами.

- Бог с тобою. Пусть будет так, как ты велишь,

Но все же деятельность нам нужно поменять.

Немного поспокойнее работку подыскать.

Кому я говорю? Они давно уж в спальне,

И я, прекрасного фрегата, достойный капитан.

Услыша стон своей жены, стал робким уж дневальным.

Цирк, какой кошмар, я получил от дочери капкан.

В одном его я понимаю,

Что здесь терпеть невыносимо,

Когда такая красота лишь рядом манит,

А не с тобой в постели. Все, как будто мимо.

А дочка выбрала не зря.

Красив и буен нравом.

К ней не безразличен. Пылкий, как заря.

Такой, пожалуй, мне по нраву.

И вот детишек появилась куча.

И к папе на работу все спешат,

Который цирк открыл не хуже,

Чем тот, в котором жизни с Евой он смешал.

И лучше не было б судьбы,

Хоть папа и назвал это игрой для малышей.

А мама повторяла: - Не спеши.

Пусть тело развивают цирковых идей.

Поверь мне, это жизнь отца,

А он для них примером будет.

И мальчики здесь форму обретут тельца,

По высшему ранжиру судя.

- Я был бы рад, моя ты дорогая,

Коль разумом он был бы крут.

- Кто дорогой? Я от тебя уже икаю.

-Как кто? Мой старший внук.

- За это не волнуйся. Есть учителя.

Которые надменно обучают.

Я их найму, и я надеюсь, что когда

Они пойдут во мир, они науки те, уж знают.

Но жизнь сложилась по-другому,

Не как планировала мать.

Постигнув чтива и письма основу,

Все дети стали выступать.

И мать с отцом сидели в верхнем ряде,

Дивясь талантам внуков, мастерством.

А Эд и Ева были рядом, глядя восторженно в отраде

На то, что ранее казалось баловством.

А девочка у них четвертою была.

На цирк внимания не обращала.

Все с мамою и бабушкой плела

Рисунки разные, букле вязала.

И мама счастлива была,

А Ева несколько страдала,

Как будто дочка не смела,

От братьев сильно отставала.

И вот ей минуло 16 лет.

Пошла она на братьев любоваться.

И выходя из зала, вдруг она во след

Услышала, постой, среди оваций.

Она увидела канатоходца,

Красивого и стройного орла,

Который рвался к ней, сквозь дам в проходце.

Он крикнул: - От любви к тебе сгорел дотла.

Марэйна за руку его взяла,

И повела домой серьезно.

- Пойдем ко мне, там мать моя.

Она благословит нас слезно.

И Эдмон нес ее над головой.

Как приз любви, столь долгожданный,

Который он желал, почти уж не живой.

И вот нашел цветок любви желанный.

И Ева опрокинула поднос

От неожиданности этой.

А мать ее сказала: - Ну что дочь.

Дождалась данной эстафеты?

И вскоре Эд пришел. Он сильно удивился.

- Ты здесь откуда? Или на работу снова я явился?

- Мы повенчались с вашею дочуркой. Я влюбился.

- Папа, и я его люблю. Ты поразился?

- Да, и не мало, но вас я понял на всегда.

Желанья папы вам не интересны.

Ведь договор есть с графом Сторика о вас,

Хотя теперь уж, ваши узы тесны.

И, как же вы, без моего решенья,

Успели полюбить такого сорванца,

Который по канату бегает в смятении,

Не ведает другого уж венца?

- О муж мой, Эдвард, прекрати.

И отпусти детей ты с миром.

Или, быть может, позабыл,

Как сам спешил за мной, как за своим кумиром?

Вдруг Эдвард вздрогнул под воспоминанья тем.

- Что это я? Как старый пес вдруг взбеленился.

Идите дети в спальню, ну а мы подумаем над тем,

Как свадьбу справить, да расширить дом. И стал от радости светиться.

- Ну что, моя ты дорогая.

Любовь моя к тебе всегда жива.

А ты, что думаешь на эту тему?

Или она тебя пережила?

- Я думаю, что так она сильна,

Что даже дочери приснилась.

А потому, как мы, а также и она

В любви счастливой с ним осуществилась.

- Да дорогая, не пора ли нам в постель?

Я что-то сильно жаждой загорелся.

Ведь я люблю тебя, как в первый день.

И я любовь лишь для тебя несу, в которой вечно б грелся.

Ваниш

На будущем уж нет завесы.

А в прошлом уже есть.

И на каком же это съезде

Луна и Солнце поднимают спесь.

На уровне луны мы живы,

А солнечный актив твердит, что нет.

И актуальны дисциплины того,

Что смешанный сонет.

Вы ходите, едите, говорите,

А Солнцем видится лишь тень.

А с точки зрения Луны вы спите,

Но все же живы в полутьме.

И вот на этой странной ноте,

Мы зиждемся уж миллиарды лет,

Но, почему-то, не имеем звездного приволья,

Которое даровано нам было в след.

А вот разгадка, где-то близко,

Но я не знаю, как сказать.

Ведь где-то есть и жизни доля,

А с биороботами это, как связать?

А так, что сразу напрямую,

Поскольку людям надо знать,

Что их тела, есть сбор сосудов,

Из биомасс остатков их самих, ах как бы им понять.

Существовала в космо стройная теория,

Что в среде многих варочный цепей,

Негожество материй, коих много априори,

Перевари, и станут они лучше и светлей.

Но там забыли, лишь, о сути,

Которые никто и не менял.

Поэтому, здесь на Земле,

Фактически живут не люди.

А биороботы, различных состояний,

С проводкой через здешних матерей.

И это перевар, других планет создания,

С характером и сутью, как злодей.

И этих видно невооруженным глазом,

Поскольку суть их склонна лишь к войне.

И многому тому, что в эскимазо видим разом.

Словно шок и содрогание, для малой толики людей.

Необходимо всем объединение,

Кто в сути добр, и нравом чист,

Поскольку есть в космической сети значение –

Нет зла на заданной планете, окончен туда злых поставки лист.

Эскимазо – слой энергий лилового цвета, через который происходит ясновидение космических панорам.

Клевер

Я в этом диве рано выросла на вид.

А вот сестра не вырастала вовсе.

И я не понимала почему

Она была, как недоросток.

И вот однажды. позднею весной,

Она случайно поднялась,

Как миленький цветок такой,

Влюбившись в парня искреннего всласть.

А его мать жестокою была,

И стала разбивать им пару с болью.

И он угрюмым стал ходить с утра.

Сестра обвисла, потеряла волю.

А мать его лишь радостью была полна.

И отняла и его волю.

Женила на другой, что не была ему мила.

Он стал тайком встречаться с Зоей.

Так длилось года три с лихвой,

Но тут отец его заметил,

Что дома ходит он с понурой головой,

А из дому летит, как вольный ветер.

Сказал жене, зачем другую подложила,

А та напала с силою на Зою,

И стала рвать на ней одежды,

А слух пустила на сестру, лишив покоя.

За избиение казнили там жестоко.

Приехали два брата этой матери его,

Сестру раздели на позор, на поруганье оком,

Поставили ее на площади, чтоб кинул кто в нее.

Но люди знали о ее спокойном, тихом нраве.

И пожалели лишь, прикрыв ее.

Народной казни не дождались братья.

А прибежал Парис, тайком увез ее.

Затем собрал он деньги все из дома.

И Зою он одел в одежды матери.

Увез ее он жить у моря, в пещере пряча.

И стал женою величать ее.

А мать его с ума сходила,

За то, что месть не удалась,

А только разорение случилось,

И кончилась богатой жизни сласть.

Послала она бойких братьев

На поиски и сына, денег, и Зои.

Один поехал, под его же гнев,

В другого бросили гнильем, и даже на его шаги.

Проехав суток трое, осознал он, воя,

Что пару здесь не выдаст даже пес.

Вернулся он ни с чем, с пробитой головою,

С угрозами, что б не бродил здесь, словно лис.

Тогда она сама осла к телеге привязала,

И в путь пустилась не спеша.

Отец предупредил, за подлость убивают, язва.

Никто не хочет казни по твоим наветам, чуть дыша.

Но мстительность и алчность в ней перебороли

Все страхи, и она пустилась в путь.

Ее прикончили за первым поворотом. В этой роли

Был наш отец, и дед подался в пуск.

Так они дали дочери свободу

От слежек и заварки на беду.

А Зоя и Парис, что прятались, прыгая в воду,

Смогли найти счастливой жизни череду.

Казалось бы, история, как мир стара.

И интереса нам не представляет,

А вот ведь сказ идет. Напоминанием, что жить пора

Так, что любви ничто не угрожает.

Фоэра

Да здравствует судьба, которую могу ваять!

В которой много жизни!

Ее и все вокруг, да будут восхвалять,

А пачкая ее, так те уйдут по тризне,

И попрощаться можем с ними навсегда.

И вот у нас в бору ушла платформа,

Которая умела общий круг держать.

Пошатана слегка в усадьбе форма.

Нам надо, как-то вместе выезжать.

И вот пришло письмо от внука,

Что он приедет к нам, и навсегда.

А это может быть порукой,

Преддверью нови от юнца.

И наконец Альфред явился

Таким, соседи выпучив глаза,

Сидели у порога нашего и ждали,

Когда он выйдет, и заглянет им в глаза.

Альфред Де Винте – стройный офицер,

Прекрасен он, как бог собою,

И целомудренный в объемах всех,

А, впрочем, совершенен, да и бог с тобою.

Картечью был побит не давно,

И основаньем было то, что наш майор,

Уже был ранен в ногу.

И битва новая – смертельный приговор.

А около жила соседка Даша

Из русской боевой семьи.

И плакала она по папе часто.

Скучала без его любви.

А мать ее надменною была,

И запрещала Даше плакать.

Что б пострадать, бежала в лес она

По папе генералу, и слезу промокать.

И вдруг, увидела она его,

Альфреда нашего красавца.

И сердце дрогнуло ее,

Как будто, вдруг, отец вернулся. Счастье!

А он и не подумал ни о чем.

Малину собирал, и песни пел о чем-то.

А Даша бросилась к нему на шею в сем,

Да с криками: - О папа, я о вас жалею.

- О чем же дочка ты жалеешь тут?

- О вас папа, что вы погибли,

И мама плачет, хоть она

И строгая, пока никто не видит.

- А сколько лет тебе теперь?

- Мне восемнадцать скоро минет.

Пять лет прошло, как ты уехал.

- А куда? – На фронт. Какая-то война.

- А что ж ты плачешь, кто тебя обидел?

- Никто. Все так добры ко мне пока.

- И я, ведь, добрым был, конечно.

- Да, самым добрым, и играл со мной и пел.

Так проходило мое детство.

- А хочешь будем дальше продолжать?

- Я да, а ты-то сможешь?

- Я завтра навещу тебя, душа моя.

К полудню, с мамой приготовься.

Он скрылся в чаще в солнечных лучах,

А Даша к маме полетела,

И рассказала впопыхах,

Что видела, и дальше бы хотела.

Мать вздрогнула, ужели это так?

- Как можно дочь так обознаться?

Соседский внук это, вот так.

По званию майор, пошел лишь прогуляться.

И Даша плакала опять.

Все утро в спальне пролежала.

Мечты о встрече с папой плыли вспять,

Но вот, служанка в дверь к ней постучала.

- Войди Марфуша. Что с тобой?

К чему веселье, счастье, радость?

- Вам барышня приказ от мамы таковой,

Миленько одеться. В гостиной сват на вашу сладость.

- Я не могу, не буду я.

- Тады я побегу вон за того красавца.

- Какого? – Что вчерась во лесу тебя встренул зря.

А я так быстро с им спишусь от вас убраться.

- Как уже? Мы не встречались с ним далече.

- Ну, скорый он. Вставай, а то уйдет,

И к Аньке маршиком пойдет на вече.

- Нет, я встаю. – Вот дура-то какая.

- А что? – Ничого, ща помру.

А ну оденься по мамкину приказу, достойно рая,

И рожу-то умой, хотя бы, по утру

- Ой, я забыла. – Ща зерцало принесу.

- А, как его зовут, не знаешь?

- Кажись Альфред. – Сейчас умру.

- Да, ен красавчик, я в ем утопаю.

А улыбнется, так с ума сойду.

Вот повезло тебе, дурило,

Такого кадра отхватить.

Другая б бегала летая,

А наша ходит клуши бить.

Не ведаю, на сколько ты дурная,

Но коль тебе тюфячке повезло,

То, хоть, прическу сделай краем.

- Да так пойду. – Во дуре так свезло!

- Я маме расскажу, как ты мне сказываешь дурно.

- Ну говори, а замуж не пойдешь.

Так просидишь, патлатая, вон, рядом с урной,

В которую все письма, яко от отца, кладешь.

- Ну хватит, это свято для меня.

Он ведь за нас с тобою дрался.

- Я знаю, но не в том дела,

А в том, что там он и остался.

- А жизнь у нас с тобой идет,

Хотя я тоже мужа потеряла,

А ты вот встать не захотела, а уйдет?

И здесь в глуши, не сыщешь никого, их мало.

- Я мигом, быстро, подожди.

- Не ведаю, но время уж уходит.

Конечно, дура ты, уж не взыщи.

Но жаль тебя, а мать его проводит.

Вскочила Даша, платье натянула,

И побежала к Альфреду бегом,

А он с цветами ждал понуро,

Как будто речь шла не о том.

Она вбежала, бросилась к нему на шею,

А он легонько отступил.

- Я вижу, что не к месту, и не смею,

Мамашу вашу, ну и вас так волновать. Поторопил.

Она заплакала: - Альфред, останьтесь.

Пойдемте в сад, поговорим.

- Да, я не против, но служанка в ипостаси,

Пусть платье правильно оденет, палантин.

Она взглянула на себя в зерцало,

Увидела девицу, в одежде задом на перед,

Что пугало с красавцем рядом, и она упала.

Он подхватил ее, и к бабушке отнес.

- Бабуля, сделай что-нибудь хоть с ней.

Такого чуда не видал я с роду.

Но понимаю, у таких вот матерей,

Все девочки не знают и погоду.

Бабуля принесла ей нашатырь.

Затем одела, на ее природу.

И причесала, как своих детей.

- Ну вот, так можно выйти и к народу.

- Спасибо бабушка, ты настоящий друг.

Теперь она мила и так красива.

- Да, хороша собой среди подруг,

Но глупых бы не родила ретиво.

- Да ну, бабуль. Она девчонка лишь.

А мать, как глупая гусыня.

Ей деться некуда от них.

Что мать, и что служанка,

Наводят на злой стих.

- Ну ладно, пусть живет у нас.

- А я женюсь на ней, бабуля.

- А я не догадалась в сей же час.

Ну что ж, живите, божья воля.

И вот венчанья день настал,

И был он светел, и гурьбою

Слетелись родичи в тот зал,

Что приготовлен к свадьбе с похвальбою.

И только мать ее в не доброй были,

За всеми рыскала свирепым взглядом.

И гости все сторонкой обходили,

Как будто встретятся с каким-то гадом.

Затем младых в покои увезли,

А мать ее устроила две сцены.

Одну бабуле, что дочурку увели.

Вторую матери, что генеральшу, майоры взяли под уздцы.

Вся публика открыла рот от изумленья.

Никто не понимал, о чем она твердит,

Так как Альфреда княжество - огромное владенье,

И на его земле она сидит.

А бабушка позволила им благодушно

Ютиться на их родовой земле,

Хотя от них и становилось душно,

Как будто лодка на одном весле.

И нет бы дале жить спокойно,

Альфреда стала бузотерка теребить.

Зайдет и скажет, Дашка убежала бойко.

А коль вернется, стану ее бить.

Альфред верхом искал ее повсюду.

И плакал, и стенал, вернись дружок.

Так повторялось трижды к ряду,

Пока бабуля правду не дала в кружок.

И выяснила она у служанки,

Что взаперти сидит она,

И плачет, где мой Альфред сладкий,

А мать ей молвит, скажешь всем, совсем останешься одна.

И бабушка ему все рассказала.

Он Дашу перестал из дома выпускать.

А бабушка, пойду я к ней, сказала.

Взяв сторожа, пущу змею я эту вспять.

Пришли они за солью, как бы, к ней навеселе.

Она их в дверь пускать не стала, сторож надавил.

Повесил он ее за ноги прямо на вешалке – стреле.

- Тогда сниму, как часик повисит, да стон услышу, нету сил.

А бабушка добавила любезно,

Что б убирались вон с ее земли.

А дом оставишь внуку, будет ему лестно,

Коль скоро дочь ее родит.

- Я не оставлю вам ничто.

Да и земля не ваша,

А князя Де … Винте. Что?

- А это муж мой, к услугам уж не вашим.

- Простите, ради бога, я не знала.

- А знали б, что?

- Я б по-другому бы себя вела.

- В жизни вы идете, не щадя других. За что?

- Вы даже внуков не щадите,

Которых носит в своем чреве ваша дочь.

Не знаю, что за дьявола в себе тащите,

Но с вами рядом находиться невозможно, это ночь.

Она заплакала, вися в ножной петле,

А сторож дверь закрыл сурово.

И наказал прислуге, вещи подобрать везде,

Здесь без нее устроим все по новой.

Через часок он снял ее, и бросил на кровать.

Она уже едва дышала.

- Что сделал, ты подонков рать.

- Не стоит песни петь, с таким вот интервалом.

- Ах, ты об этом? Я ведь пошутила.

- А я, так нет, серьезен был,

Влюблен в тебя я в силу жара,

Но ты крутила, как могла мой пыл.

Я б понял, если б сразу отказала,

Но ты, вампир, питалась мной.

Два года продержала в обещаньях алых.

Ну что же, бог с тобой.

- Ну вот и миг пришел.

Поди сюда, мой милый.

Он взглядом, нож в ее руке нашел.

Ударил ее плетью. – Это для постылой.

И, бросив плеть в нее, ушел.

На утро этот дом был пуст.

Все слуги тихо разбежались, как казалось.

Из комнаты прислуги дым шел густ,

И стон стоял, что слышалось, как малость.

Пошли туда крестьяне посмотреть,

Что происходит в той усадьбе.

Увидели служанку ту,

Она горела там, прибитая к кресту.

Мужчины двери выбили.

Вошли, укутавшись в тулупы, в шапки.

Огонь из шланга затушили.

Они несли ее на одеяле, на кресте, и выли.

Снимали ее, вызвав кузнеца,

Поскольку гвозди были загнуты со струга.

Никто не ожидал того жестокого венца,

Что тяжким бременем упал на всю округу.

А Даша, как цветочек проживала.

То песни пела, то клала стихи,

Не говорили ей обо всех скандалах.

Альфред и бабушка ее лишь берегли.

Но вот, служанку принесли домой им.

Альфред подумал, она труп.

Но, все же, с доктором отправил в малый домик,

И оплатил не мало его труд.

Прошли два месяца.

Успели сделать в доме том ремонт,

А Даша мило с шариком играла,

Который отлетел подалее, через грот.

Она за ним тихонько побежала.

Ей вдруг почудилось,

Что кто-то стонет рядом.

И в домик маленький вошла.

А там увидела Марьяну,

Которая в поту была.

- Марьяна, ты вспотела сильно.

- Да, доктор ветер запретил.

- Давай я помашу хоть на тебя обильно.

- Нет, не одна я. Следить так тяжело, сама без сил.

- А кто там, под обмотками-бинтами?

- Ну служка там твоя,

Которую когда-то мать твоя сожгла,

Прибив к кресту бесчестно.

Ты что, не слышала ту мглу?

- Нет, мне бабуля не сказала.

- Она ж ее кривыми гвоздями прибила ко кресту.

Затем сожгла, ей показалось гвоздей мало.

- А ты не путаешь Марьяна?

- Да суд же был. Казнили маму.

На площади ее четвертовали.

Весь город посмотрел на эту драму,

Как четверо коней, тащили ее в стороны и рвали.

И Даша по стене сползла.

Марьяна, та за доком побежала.

Туда примчалась вся семья.

Увидели, что без сознания она рожала.

Бабуля засучила рукава.

Альфред нагрел воды.

И приказал нести пеленки.

А Даша так и родила.

Бабуля вскрикнула, девчонка.

Затем она в сознание пришла.

Ей сообщили эту новость.

Как назовешь? Ты девочку здесь родила.

Она у Альфреда, как счастье на руках, как новая его же повесть.

- Я назову ее Джози.

- Джози? Уж лучше Марья.

- Нет, не хочу.

- Ну, может, все же, Изабелла, как ранее и предлагал я?

- Да, это имя я люблю.

- Ну, слава богу, бабушка сказала.

Вот год прошел, как сказка.

И счастье-жизнь, и радость бытия.

И Марфе стало легче, она встала.

Но, от уродства, страшная была.

И стала угрожать она семье,

С угрозами, упреками замаха.

-Лекарства дали мне не те,

А врач уж не лечил, одни промахи.

Придется мне, Альфред, в полицию идти,

И говорить об этом людям.

- О чем же вы сказать должны?

- О подлости прошение подам.

- Идите, и пусть с вас убудет столько,

Какую цену я за вас в лечении заплатил.

- А вам это покажется столь больно,

Что б в пагубе меня, судья вас улучил.

Ну что ж, на этом и сойдемся.

В усадьбе я вас более не держу.

Вы можете покинуть дом сегодня,

А я на кэб вас посажу.

Она вдруг резко молча встала,

Переходя на крик, как бы в бреду.

- Мадам, мне сейчас не до скандала.

На рассмотрение опаснейшего дела в суд иду.

- Вы с кем-то судитесь?

- Я там работаю мадам.

Судья я окружной здесь.

- Вот вам я трепку и задам.

- Поехали, в одно мы место едем.

Тут выбежала Даша на крыльцо.

- Куда вы так, не попрощавшись?

- Ах, да мадам. Поцеловал. Ну что еще?

- Нам что-то Марфа натворила?

- Да, с угрозой, будет и еще.

- Ану ка Марфа, ты же говорила,

Что будешь тихой, вот и все.

- Да, говорила.

- Ну ка в дом. Устрою тебе трепку. Где весло?

Там сторож быстро суетился.

Нашел его, подал весло.

И Даша с силой размахнулась,

Ударив Марфу по спине со зла.

Она завыла, встала, как собака.

- Ну, а теперь, в подполье посидишь.

- А скоко. хозяйка?

- Я не знаю, но пару дней ты там поспишь.

Альфред спокойно сел в карету.

- Ну, наконец, хозяйка удалась.

Не хуже бабушки моей валетом,

Хоть так смотри, хоть так, слилась.

Но бабуля была в шоке.

- А почему веслом-то?

- Так мама усмиряла в ее толке.

Марфа добавила, со мною так, а то я выгляжу козлом-то.

В подвал залезла, стала выть.

- Тут холодно зимой, поди.

И осенью, наверное, тоже быть.

И полицейский мимо стал ходить.

Он стал заглядывать к ним в окна.

Затем он постучался в дверь, прося открыть.

А сторож выпустил ее. – Просохни.

Коль слово скажешь, нет тебя.

За ноги повисишь, хоть сдохни.

Узнаешь, как говнять за добрые дела.

Ты дурьева из дур, которых я знавал.

Хозяева тебе там хату отписали,

Да скот хозяин для тебя давал,

А ты, параша, тут кричишь. Что, мало?

У Марфы ноги подкосились.

От удивления присела уж она.

Степан открыл. – Входите.

Располагайтесь, господа.

- Я здесь один. Пришел по заявленью,

От Марфы Петровны Суховской.

- Ой, я напутала слегка, варя варенье.

- Ну я пойду тогда. – Постой, постой,

Заявку ты мою отдай.

- Нет, не могу. Пиши другую.

- А что писать-то? Ты образчик дай.

- Отказ, да я к другому дую.

- А, ладно. – Ох, надоел мне бабий лай.

Вам все нехорошо, хоть залечи вас.

Хоть знаешь сколько стоит затея та?

- Да знаю, дорого, но что им стоит-то для нас?

Ну да, чужие деньги вам ни в счет, конечно.

Их можно даже не считать.

А ты подумала, что здесь ребенок,

И неработающая мать?

- Подумала, какая она мать?

- Насколько знаю, что родная.

А если будешь выступать,

Ты будешь на хозяйки месте.

- Как? Княгиней буду я?

- Ак, как тебя взнуздало.

Теперь понятно, отчего

Такая зависть прозвучала.

Ну ладно, стыдно уж тебя.

Пойду и доложу, что здесь все чисто.

Но только, ты уж не шали,

А то пойдешь туда, к пречистым.

Как только он ушел, увидев Марфу,

Дела у мужа двинулись вперед.

Сказал, из трупа сделали живую.

Причем, пустили в отчий дом.

Сидит живая, чистит крылья,

Да заигрыши с мужиком ведет.

Да на хозяйку брызжет ядом,

Душа ее от этого поет.

Ну, баба, язва, да и только.

Такая, что и в песне не сыскать.

Казалось бы, да еле выжила на столько,

А уже метит в княжью рать.

Там дело-то другое, про любовь.

Альфреда она любит сильно.

Но, ее рожа драная, как ее кровь,

Его не соблазнит даже насильно.

Жена у него милая всегда.

Сидит, и тихо пишет у камина.

Ведь литератор сильная она.

Ее стихи, ума лавина.

И знает несколько языков.

Я с ней по-польски говорил.

Партнер Тулуз, французский с ней осилил,

А греческий майор Абоз.

Наверно, есть еще, что она знает,

Но я уж не внедрялся до конца,

А только медленно ходил, и наблюдая,

Решил, что гнать им нужно Марфу уж с крыльца.

И это бремя развенчалось.

Прошли еще два года, столь беспечно,

И, в счастье Даша сына родила.

Альфред был счастлив бесконечно.

Жена мальчонку подарила, красивого богатыря.

А на работе у него не лад пошел.

И было не понятно почему.

Ведь повышенья шел посул,

Придирок не было к тому.

Пришла повестка в армию домой,

А Альфред с бронью, по здоровью.

И Дарья с документами и с возгласом, он мой,

Ринулась в королевский суд, студеною порою.

Оделась броско и шикарно,

Что бы внимание на себя оборотить.

Когда приехала, там было все закрыто.

Она стала сильно в двери колотить.

Ей дверь открыл, она подумала, прислуга.

- Вы по какому курсу, дама?

- По поводу моего супруга.

- Как зовут? – Альфред Де Винте. Князь.

- А, этот соблазнитель страстный?

На кой мне этот труд?

Ведь он, наверняка напрасный.

- Вы путаете. Муж пример для всех.

Он чист и веян светом.

Наветы слушаете ото всех.

Завистников полно, я знаю это.

Поэтому проверила его.

- А как? Ходила что ль за ним?

Ходить мне некогда, занимают дети,

А вот, я слежку наняла, что месяц были с ним.

- И что, ни разу? – Нет, а только к матери заедет.

- Такой красавец, не поверю я.

- А я, по-вашему, кто буду?

- Хотя, конечно, ради вас и я,

Примерным мужем точно буду.

И он меня смотрел не раз.

Я замечала слежку.

Ревнует он меня, и мой образ,

Он любит более всего на свете.

- Да, в это верю. Доложу, что жинка

У него, на свете всех милее,

А клеветников я накажу,

Поскольку брак ваш все светлее.

- Вы понимаете, отец он дорогой.

Детишки его ах, как любят.

Как я любила своего отца,

Который вдруг ушел любя,

На фронт, и не дождался своего венца.

- А как фамилия отца? – Он Корнев, генерал.

- Как Корнев? Он Корнев, генерал-майор.

Спокойно. Мадам, с ним все в порядке.

С утра он на меня орал.

А я люблю вас, проходите.

Так как фамилия ваша?

- Я Дарья Корнева, дочь его.

Ах да, а мужа вашего? Ах да, Де Винте.

Он из Италии, поди?

Нет, из России, но просто папа у него француз.

- А мама русская? – Да, княгиня Ольга Суховская.

- Так как же получилось, что он здесь?

- Он прибыл по призыву батюшки Петра,

Решил наладить он судейство.

- Так он судьей был там?

- Юриспруденцией владел он в совершенстве.

- Да, понял все, но что-то не впопад.

- Так что же? Он показал на деньги.

- Ах да, конечно, я взяла. Немного правда.

И миллион ему дала.

- Ну что вы дама,

Не могу я столько взять.

- Возьмите, сколько надо.

- Я взял, а остальные вам.

Что, муж так дорог?

- Бесконечно.

- Я понял. Мне здесь места нет.

Ну все же, если что, я здесь, мадам.

Как вас зовут-то, милое создание?

- Да мы знакомы, Дарья я.

- Я Петр Фомин, и тоже генерал.

Сижу здесь с ночи до утра. Доходит и до скуки.

И вдруг, здесь вы, как острое виденье,

Которое нельзя уже забыть.

Вы взрыв любви и вдохновенье.

Я понимаю Альфреда. Без вас не может быть.

Затем Петр на колено встал,

И стал руками любоваться.

Подумал, счастья день настал,

И потянулся целоваться.

Но дверью скрипнул постовой.

И Альфред с ним вошел умело.

А Петр встал, и рассказал,

Что он домой идет уж смело.

- За что такое счастье мне?

И что жена моя здесь потеряла?

- Ну вот, благодари ее.

Она тебя и отстояла.

Альфред завис, домой он ехал молча.

Там мама встретила, приехав провожать.

- Неужто отпустили вольно?

- Благодаря ей, вот видишь, мать.

- А ты что, не доволен, детка?

- Доволен, но не такою же ценой?

Ты б видела его лицо, влюбленное в конфетку.

- И что такого, сын? Ой, ой.

Подумаешь, влюбился офицер.

Кто ж не видал такого чуда?

- Да откровенно он ее хотел.

- Хотел-то он, а получил лишь ты покуда.

Бабуля захохотала, а за ней и все.

Он тоже потеплел, а бабушка спросила,

- И сколько ты дала? – Мильон.

- Но он не взял, а только 300.

Сказал, что сумма велика в бульон.

Но, думаю, что это тоже не решило бы проблемы.

- А что же тебе надо для решения проблем?

- Мне ничего, Альфред, не надо.

А только имя папы он слышать захотел.

- С утра устроил трепку он ему.

- Ну не надо, Дарья. Иди ко мне.

Приди в себя, тебя я обниму.

- Я не больна. Он жив,

Как я и думала тогда.

Он генерал-майор уже, мой друг.

И именем его, закрыла я твой круг.

- Скажи, ты не спала с Петром?

А бабушка сказала, она бы не успела.

- Не буду я тебе писать пером,

Которым клевета в тебя влетела.

- А что такое было там?

- А то, что признан ты в судействе,

Как лучший соблазнитель дам.

Как будто пойман в этом действе.

- Да что ты? Я клянусь, что никогда

Я не был с другой дамой.

Влюблен в тебя я навсегда.

Не надо делать дома драму.

- Я поклялась, что чистый ты,

Перед Петром, отважным генералом.

И он сказал, пойду.

Мама перехватила его у двери.

- Постой, тут надо разобраться.

- А что тут разбираться,

Не верит она мне.

- Не с мыслями ж ее мне драться.

А ей с моими. Это не по мне.

Ты что, не слышишь, врет она.

Про папу сказку сочинила.

Погиб он в давние года.

- Он маму бросил, оказалось, и меня.

Он тихо в кресло опустился.

- Ты это выдумала снова?

- Нет. Я документы видела его.

А он к орудию поехал.

Сказали будет он в четверг.

- А я уже хотел уехать.

- Ты лучше бы за это время,

- Нашел клеветников своих.

Их надо наказать за дело,

А не ходить туда-сюда, без дела.

- Я слушаюсь тебя судьба-атака.

И на работу он ушел.

Мать его следом побежала,

И не нашла его нигде.

Затем бабуля убежала,

Зайдя на грех, в позорный дом.

Подумала, что старая история его вдруг засосала.

Мадам Ивон, и ее стон.

И вызвала она его с панели,

В предлоге, что на фронт зовут его.

А заодно узнала, дав им денег,

Сколь раз в неделю видят здесь его.

Но оказалось, что ни разу.

Этот – первый раз, и то,

Сказал, поговорит, и сразу,

Заплатит за сие окно.

За разговор мы денег не берем.

Она нам тоже не родная.

Привел откуда-то ее,

Крича, бурча, ругая.

- Мы слышали, как он сказал,

Из-за тебя на фронт я попадаю.

Ты слухи распускаешь зря.

Зачем? Ведь я женат, ты знаешь.

- Я вижу эту дуру часто,

Гуляет с выводком твоим.

- Убью ее, а там тебя.

Вот вам и гробик на двоих.

- Убьешь, а как же дети?

- А мне-то что? Мамаша вырастит.

И бабка ей в подмогу.

- Ивон. Да ты жестока очень.

- Да, по-другому тут нельзя.

- А ты уж очень мил,

Когда меня кидая, ушел,

И даже не спросил.

Беременна ли ты родная?

Ее, конечно, понять можно,

Но, сколько лет уже прошло.

Это забыть уже возможно.

Другое время уж пришло.

- Ну мне понятно объяснение.

Зовите, да смотрите там,

Что я пришла, не говорите.

- Ну что вы, мы не обманываем дам.

Но вызов не понадобился, они вышли.

И говорили на повышенных тонах.

За бабушкой пять офицеров пришли.

И наблюдали ход, в событиях мах.

Альфред кричал Ивон,

Что мы не пара.

За мной ты более не ходи.

Она твердила, что он пара,

Женись на мне, и не следи.

Один сказал из офицеров,

Под званием генерал-майор:

- Иди домой, моя потеря.

Весь день мы ищем, словно рой.

Ивон сказала: - Я сама доеду.

Идите прочь, не маленькая я.

Ты что папа бригаду свез к обеду?

Неужто думаешь, уйду я от тебя?

- Да, ты можешь. И за что,

Такой ребенок мне достался?

Хотя догадываюсь я.

Та девочка моя, была бы лаской.

Да, зря ушел я от жены.

Да говорят, она прекрасна.

Не то, что, стало быть, ты.

Ни красоты, ни внешности, ни ласки.

Такая же, как мать твоя.

- Да ты папа, у нас свинья.

Ну, ладно, взять ее за хамство.

- Да хватит, ты меня не хапай.

А лучше отвези домой,

А ты, дурак, маши мне лапой,

И в армию вези его.

- Я не был с ней, клянусь.

Мы только разговаривали мило.

А от тебя я бабушка, не ожидал,

Что приведешь команду рыло.

- Я никого не приводила,

Но, видно мало сделала твоя жена.

- А что же ей еще… А далее бабушка договорила.

Я помогу, коль не смогла она.

Она взяла ремень какой-то,

Который на полу валялся у окна,

И отметелила обоих так,

Что кровь с обоих потекла.

Ивон звала на помощь папу,

Альфред молчал, когда секла.

Она сказала: - вот и хватит.

А генерал-майор: - Здесь сделаны дела.

Они уехали, забрав Ивон,

Альфред бросился оттуда вон.

Забрав повозку бабушки, уехал.

Она пошла пешком, поймала кэб.

- До дома довези меня, голубчик.

И вдруг увидела его лицо.

Альфред? Что, мама пригнала?

- Приехал сам я за тобой. Спасибо, внучек.

- Ты ее любишь больше, чем меня.

- Я вижу, ты не в теме даже.

- А что такое? – Ты видел, как блондин смотрел то на меня, то на тебя?

- Не очень.

- Ну зря. Ведь это папа ее был.

Я знаю, это был отец Ивон.

- Да что ты? – Догадался я,

Что ненавидит он меня.

- О, как ты глуп, кошмар какой-то.

А умудренным кажешься всегда.

- Да что уж, говори теперь.

- Поверь мне, Дашин папа. Да.

Альфред притих, и думал долго.

Потом сказал: - я дурень, бабушка.

Какой я олух, не поверил Даше,

А ведь у нас хорошая семья.

- Да и она теперь не верит.

Что делать уж не знаю я.

- Уйди или останься, вот вердикт.

- А я и никуда и не бежал.

Спасался я от Ивон ядовитых сил.

- Пойми внук, что в грязи с ней жить нельзя.

Ты либо чист с ней,

Либо тебя нет совсем.

Реши, и дай ответ мне ныне.

- Я и решать не буду.

Ты не поняла? Я не был с Ивон.

- Это я и так уж поняла.

Ну что ж ты линию-то гнешь тогда?

- А, чтобы ты серьезно отличал,

Где есть семья, а где помеха.

Нам свойственно иметь причал,

И прошлого сними все эхо.

- Я не искал ее, бабуля.

- Я знаю, но и знаю то,

Что если ты туман, не ясность для жены,

То вам вдвоем лишь тошно будет.

- Ну ты сказала, нам детей растить.

- Ну хватит своим языком молоту молотить.

Я знаю, что жизнь эта,

Не выяснения пути, дурацкий водевиль.

Ты думал, поиграл и бросил.

А вот теперь мы можем жить.

Ан нет, теперь уж очередь стоит

На руку Дашеньки моей.

И внуков увезут туда,

Где будет с мужем новым ей светлей.

Ты думал, гаркнешь на нее,

Она и отойдет, заплакав, в испуге.

А королева ведь она.

Красавица, какой и нет в округе.

Вон Петр Фомин зашаркал перед ней.

А он ведь не женат, подумать надо.

И есть другие, штук уж шесть,

А ты играешь с типа, герцогиней.

Ее отец сказал впрямую, кто она.

Тебе все мало, на башке уж иней.

Что доигрался? – Вот дела.

Не трогал я Ивон уж ныне.

Ведь это было так давно.

Ну что ты все меня журишь?

- Останови. – Зачем?

- Пойду пешком. – Но почему? Сиди.

- А потому, что ты не хочешь понимать,

Что дело ведь не в том, спал ли ты с Ивон.

- А в чем? – Да в том, что у тебя семья.

Она должна быть неколебимой.

Ты должен быть – стена,

Которая стоит, и будет нерушимой.

Так за семью стоял твой дед.

Стоит отец, а тоже он для всех любимый.

Он не пойдет на разговор,

На удивленье всем,

В публичный дом, с какой-то псивой.

- Бабушка. Не надо. Я понял все.

Но я боюсь теперь домой попасть.

Вдруг Дарья меня обругает.

- Ну сделай горделивый вид.

Ходи спокойно, с детьми играя.

И делай все уж для нее.

- Да не могу я, надоело.

- А, засосало? Это дело.

Ну ладно, значит попрощайся.

- Ты что, с ума сошла?

Прости, бабуля. Я что-то сам не свой.

- Сходи к какой-нибудь знахарке.

Мне что-то плохо. Внутри бой.

- Поехали. Вон там она живет.

К ней Степа наш ходил,

Присуху горькую снимал

От Дашиной мамаши.

Свернули в переулок.

Там она сидит, и четки вслух перебирает.

И только с кэба они сошли,

Альфред, за ним бабуля, убежали.

Она его остановила так,

Ты выглядишь пред всеми,

Как неудавшийся любовник и дурак.

Ее слова его остановили.

И он вернулся, к знахарке подошел.

- О, сынок, ты уж был в могиле,

Которую подстроил тебе некий Ивон.

Затем пришла жена твоя,

Красивая, как солнце,

И за руку тебя взяла,

И увела на жизнь поддонцы.

А ты, желаньем к той томим,

Что в прошлом побывала ранее,

Пренебрег ее подарком сил,

Для оборота воли в своем решении.

- А что же делать бабушка,

Коль вспомнил я любовь к другой?

- А это не любовь сынок, присуха.

- А можешь ты помочь мне, снять ее?

- Иди ко мне, ложись на руку.

Он лег, она читать уж стала,

А он сбежал, как ветром сдуло в муку.

- Через меня работай, бабушка сказала.

- Да, хорошо. Садись вместо него.

Я не сказала, что военные атаки его бы ждали,

Коли б не жена его.

- Да знает он, но не соображает.

- Да, вижу я ее. Дурна девица.

- Это тоже знает. - Но сильная присуха у него.

Давай работать, время не теряя,

А то на фронт уж точно загремит.

И взрослый вроде бы мужик,

А толку мало, как дурачок себя ведет,

Уж нету сил.

Ну отчитала его Клава.

Погожим утром, встал, как обновлен.

А Даша встала, и упала.

- Ну что, побаловать тебя врачом?

Он закричал: - Сюда, бабуля.

Здесь Даша пала прямо ничком.

А что ж ты не держал ее?

- Я думал, что она играла.

- Зови врача, пора спасать ее.

Привез врача, и бросился к знахарке.

Она спала, не ведая забот.

- Прости, проснись. Я деньги все принес.

- Положи на кресло. Дай доспать немного.

- Я не могу. Там Даша умерла.

- Как умерла? Я встал, она упала.

- Ты что несешь, она жива.

- Иль хоронить ее собрался?

Тогда зачем пришли сюда?

- Да что ты? Я врача дозвался.

А дальше сразу же к тебе.

- Ну ладно, верю, отойди.

Ты свет мне застишь.

- А что мне делать?

- Пой ей о любви. Держи любовью ее смелость.

- Она смела? – Она герой,

Которая, вместо тебя, легла в могилу.

Там должен быть ты тогда,

Она прям на себя оборотила.

- Не может быть, она слаба.

- Э нет, дружок.

Ты путаешь понятия.

Ты думал, что нахрапистые, те смелы.

А это, братец, просто наглость.

А те, кто обладают внутренней культурой,

Порыв скрывая гнева иногда.

А, зачастую, нервы на себя не тратя,

И на других, пылают, когда нужно, как звезда.

- Ну ты давай работай,

А то я тут умру, от мысли, что умрет она.

- А ты не торопи меня. Я знаю свой удел. Не топай.

И начала читать, потом сказала: -

Сняла с нее я отсушь на любовь.

За ней и смерть, и порчу и на это.

- Благодарю тебя. – Ты деньги-то оставь.

- Да в кресле вон они.

Там и за то, за это.

- Ах да. Ежели что, ко мне ты приезжай.

Примчался он домой, она живая.

И все вокруг снуют,

И нету лишь его.

Пошел, нарвал цветов в саду,

Пойду я Даше отнесу.

Столкнулся носом к носу с Ивон, как в аду.

Уже не выдержали нервы,

Букетом он в нее попал.

Затем он снял ремень с себя.

И им колдунью отстегал.

Она кошмарно закричала,

Но помощи никто не дал.

Она в коляску залезала,

А он ей в пуп ногой поддал.

Потом собрал цветы,

И выбросил в корзину.

Набрал ей новый, розовый букет.

Когда пришел, она уж улыбалась,

А он присел на корточки,

И песню о любви запел.

И с этих пор зажили они дружно,

Как розовый букет, что ей на свадьбу подарил.

И всей семье лишь было нужно,

Чтобы орел любви всегда парил.

И это все, но повесть не была бы полной,

Когда б не рассказала я,

Что Даша и бабуле нашей,

Большое счастье создала.

Ухаживал за нею Жорик.

Полковник, действующий офицер.

Она считала, что в неволе,

От внуков и своих детей.

Должна она на них трудиться,

И верность мужу, после смерти соблюдать.

А Жорик был в нее влюблен безумно,

И раз в неделю в гости приезжал.

Так длилось восемь лет подряд.

Потом приезды стали реже.

И Даша ей сказала смело: -

Бабуля, я тебя люблю.

- И я тебя люблю, ты моя детка.

- Но тебя хочу, я тоже видеть во любви.

Вот Жорик, например, красив, умен,

И, наконец, в тебя влюблен.

- Да что ты? Это друг моего мужа.

- Да, друг. Вот именно, не враг.

- Неужто ты не видишь, как он тужит.

Он при тебе, теряет такт.

- Да что ты? Я должна в семье работать.

- Нет. Ты исполнила свой долг.

- Ты думаешь? – Уверена, мы сможем

И вместе быть, коль под рукой у него полк.

Он быстрый и умелый, хоть в возрасте уже.

А вижу я, что вместе вы в постели.

Подумай ты об этом, поспеши.

Бабуля пышно нарядилась.

Двуколку ей Степан пригнал.

Приехав, сильно удивилась,

Что Жорик с женщиной, с ребенком на руках.

А он почти остолбенел.

Его любовь к нему примчалась.

- Ах хороша, до беспредела.

Отдал ребенка, сел в двуколку, и умчались.

Любовь у них фонтаном била,

Что подтверждал их спальни шум.

А бабушка потом благодарила,

Что Даша положила ей на ум.

Та женщина аферой оказалась.

Раз с Жорой встретившись,

Ребенка из детдома забрала.

Сказала, что малышку эту,

Она от встречи той и родила.

Ему пришлось быть с ней, как джентльмену.

Но рассказала им историю сестра,

Которая полиции боялась,

И думала, под суд с сестрой, пойдет она.

Бабуля Эля с Жориком венчались.

И свадьбы этой не было конца.

А гости постоянно подъезжали.

Их размещали по подворью со скоростью гонца.

Еще один момент мы упустили,

О том, как встреча с Дашиным отцом произошла.

Приехал он к ним в дом,

Но не один, а с Фоминым, что б выяснить,

За что их дочь избили.

А Даша крикнула от радости, папа,

И бросилась к нему. Он отшатнулся в были.

- Ты кто? – Я Даша, дочь твоя.

- Ну хорошо, а где твой муж сейчас?

Она заплакала, ушла.

У Петра слезы полились из глаз.

У Альфреда заколотилось сердце болью.

Он вышел, и сказал: - ну что сейчас?

Две дочери. Одна лишь стороною?

- Ну да, она мне не была родною.

Мне кажется, от брата родилась,

Хотя, конечно, не совсем чужою.

Бабуля встала. – Милостивый государь,

Вы что здесь, право, вытворяете у нас?

Отказ от дочери родной? Святое право у нее отняли, дар.

- Я не за этим к вам пришел, конечно.

- А зачем же? – Выяснить, кое-что

О дочери Ивон. Кто избил ее?

Ему все рассказали от и до.

Он погрустнел, затем затих.

Потом скомандовал, под стражу.

К утру Альберта принесли,

Как мертвый был, в крови и синий.

Потом он маме рассказал,

Кабы не Петр, его б убили.

В застенках пыток побывал.

Рассказывать не стану, как и чем побили.

Петр сказал, что дочь воспитывать бы стал.

Ты ж своих внуков без отца оставишь.

- Тебя не спрашиваю, деньги ты украл?

- Я их не брал. Ей в сумку положил обратно.

Заигрывал с ней так. Влюбился, знаешь ты украдкой.

- Вот видишь, одной все,

Ну а другой, не хлеб на масле.

- Я Эдвард вами поражен.

Сама жестокость. – И прекрасно.

- Ну вижу, вас не уговорю.

Ну ладно, я в полицию пойду.

- Не стоит, там все куплено давно.

- Не все. Я знаю право.

И знаю, через кого пойти легко.

- Ах так, тогда тебя убью. Прекрасно.

Альфред промолвил еле тихо: -

Иди к советнику, он мой.

Петр побежал. – Ну ладно, стой уж.

Бери его, в могилу забирай.

- Неси его на одеяле,

О стенки головой не бей.

И не роняй его совсем.

- А ты тащи его, да прямо к маме,

А то, ишь заступилась, да при всех.

Петр по дороге захватил хирурга.

Две операции на кухонном столе.

Он штопал и чинил его все утро,

Потом свалился, и ворчал на них во сне.

- Убийцы, сволочи, поганцы.

Вы их рожали, чтобы убивать?

Садисты, морось, я убью вас гады.

Отца двоих детей, кто будет доставать?

Услыхала Даша, и помчалась к Клаве.

Помоги родная, я уж заплачу.

- А куда все сбросить?

Кто такой Ивон?

- Это его дочь. – Чья?

- Эдварда Корнева, что мужа бил мучая.

- А, все поняла. Она и виновата.

Никак не разберу. Я думала, она мужик.

И стала на виновницу лететь черная вата,

А также и на тех, кто убивал Альфреда, и бил нарочно в лик.

А Петр к советнику явился.

Он рассказал, что видел наяву.

Советник сильно удивился.

Мне он казался честью самому.

Он принял дело, и занялся им серьезно.

И вскоре состоялся суд.

Повесили зачинщика и его дочку,

А также тех двоих, кто Альфреда бил.

Мамашу Ивон, в клетку посадили.

По городу возили целый день.

Показывая всем, плохую маму,

Которая не может воспитать ни мужа, ни детей.

Встал Альфред через два года.

И был он не похож сам на себя.

Хотела мать его повеситься тогда.

А бабушка хирурга нанимала,

Для исправления его лица.

И постепенно стал он походить на самого себя.

Лепил врач, по его портрету.

И все-таки, сделал молодца,

С красивым ликом, как приятность лета.

А через год купила Даша

Курортный выезд за рубеж

На тот курорт, который наших краше.

В город Баден-Баден был отъезд.

Его активно там лечили.

Врачи достигли своего.

И дети берегли, любили

Теплом своим храня его.

Но наш Альберт прожил не долго.

Ушел из жизни в 49 лет.

Срок его жизни негодяи сократили подло,

А Даша в 39 получила уж вдовы билет.

И 20 лет она скорбела по Альберту.

Хозяйство приходилось стройно ей вести,

Наладила цветов продажу,

И они были в чести.

Дочь вышла замуж и сказала: -

Мама, пора бы кавалера завести.

- Помилуй дочь, ты ж замуж вышла.

А я, прости не о себе.

- О ком же? – О тебе, конечно, мысли.

Мы с Карлом в Австрию уедем скоро,

Пора нам поселиться в его дом.

Там мама ждет уже давно.

Таков у них закон.

Андрюша занят, у него семья.

Он был бы рад с тобою поселиться,

Но ты же знаешь, какая там родня,

Да и его мамзель вокруг вертится.

Красавца лихо отхватила.

- Да и красавица сама.

- Да, но такие есть, однако, налом,

А вот таких, как он, один иль два.

- Ну дочка, ты же в платье подвенечном.

- А что, не так? Но я мам, не о том.

- Я поняла тебя, уж думаю о вечном.

- Я тоже поняла, тогда поедешь ты со мной.

Нам, видимо, Россия противопоказана с тобой,

На тот предмет, что выйти замуж.

И я, при красоте такой за австрияка выхожу,

И ты там выйдешь сразу.

Скажи Матрене, вещи пусть твои готовит.

Мы завтра утром отбываем в путь.

Карл, мама с нами тоже едет.

Пойду распоряжусь на счет хозяйства. С ней побудь.

- Мадам, вы есть красивейший цветок.

Я русских женихов не понимаю.

Две дамы, вы и ваша дочь – восторг,

Не думал, что в России, такое счастье я поймаю.

Куда они глядят-то? Лишь по сторонам?

Но это надо быть слепым, что б не заметить,

Что солнце светит рядом нам.

Тупые они, надо бы отметить.

Ну и конечно, выбрать не из чего вам.

За сына замуж не пойдете.

А остальные, как ни глянь по сторонам,

Красивых больше не найдете.

Боюсь, что задержал я вас.

- Ну, что вы? Вы милы в рассказе,

Но дело, видите ль, не в них.

- А в чем тогда, коли не в этом разе?

- Не вижу мужа черт у них.

- О боже, я забыл совсем. Одни

И вы и дочь, поскольку он в любви примером.

И внешний облик впереди.

А у меня сосед, похожий на его портрет, примерно.

И добрый, мудрый, но не так богат.

Достаток средний, я считаю.

Но знаю, что жене он был бы рад.

И я его за верность уважаю.

Любил жену свою Кларису,

Которая на фабрике была тогда.

В тот злополучный день по бризу,

Она оттуда не пришла.

Ее убили, обокрали.

А он искал ее везде.

Там полицейские искали.

Нашли в какой-то подворотне, бог знает где.

И он один с детьми остался,

Сидит, горюет уже 20 лет.

А по ночам, так волком воет.

Все смотрит на ее портрет.

Но, может, вы найдете странным,

Ваш образ напоминает мне ее.

Вот тем же носом, и бровями, и нарядцем выходным.

Походкой, статностью слилось.

Вот только волосы,

В том сходстве подвели.

Она брюнетка, а блонд вы.

Но думаю, что это ничего, для нашей цели.

- Какой? – Я вас поженю,

Поскольку знаю, что такое боли.

Я был уже женат, сказав люблю.

Мы прожили два года в волю.

Ее родня потребовала круг,

Который я не смог преодолеть на этом поле.

Мне дали один день, что б я собрался,

Расставшись с Эльзой и детьми,

Я поскорей совсем убрался.

И я не понимал, зачем идти.

Но предложил жене собраться.

Она сказала, остается с мамой.

Аж сердце сжалось, что мне, драться?

Собрался сам, одел детей, и вышел.

Поехал к маме я, в Берлин.

Сошли с повозки, дождик шел.

И мама выскочила с покрывалом.

Она так радовалась,

Что и дождь прошел. Спросила,

Где же Эльза? – Со мною разорвала.

Упало покрывало в лужу,

И дочка сразу заревела,

А сын за ней поехал в стужу.

И мама спохватилась, завела.

- Ну дела. Не важно все.

Подумаешь, бывает и похуже.

Не плачьте малыши. Вы где?

- У бабы. – То-то, что же лучше?

Пойдемте в дом, к игре.

Взяла она на руки их, я вещи.

И разместила нас на первом этаже.

И прошлое ушло, как сон зловещий

У мамы за столом, в ее тепле.

Тут близнецы порядком раздобрели.

Не стало видно худобы.

У матери они почти не ели.

Как грудь ушла, еда осталась без ходьбы.

Морочится она там как-то не хотела.

Я кашу им варил, как мог.

Я шел воспоминаньями всем телом,

Как мама это делала со мной.

В Берлине жили мы уже 4 года,

Когда известие пришло,

Что изменилась в Австрии погода.

И время счастья там ушло.

А было так, что мать ее зловеще,

Заставила пойти с другим.

Она не стала ей сопротивляться вечно.

И под венец пошла вот с ним.

На тот момент он был

Богатый бюргер самый.

Известнейший, достойный господин.

А я имел завод, простой жестянщик,

Который вкладывает деньги, и без сил.

Вот подлости соблазн пример,

А не любовь святая, ни ко мне, ни к детям.

Этого чувства, думал, не пройдет предмет.

Но встретил Беллу я на свете,

Которой чище в мире нет.

И вас увидел, кажется, святую.

Я чище не видал людей.

А дети, вам не кажутся в обузу?

- Я думаю, что с ними мы добрей.

- Я в шоке, Даша. Нет.

Вас никому. Вот, только мой сосед.

- Но не сказал ты Карл совсем,

Что за известие пришло вам с мамой.

- Ах да. Что Эльза утопилась, как прискорбье всем.

А мать ее повесилась, накрыв нас этой драмой.

И это вся история. Окончена она.

Я приступаю к новой жизни.

- А что же, бюргера, не тронула она?

- Его достали из петли, вернули к жизни.

Вошел Степан, дородный и великий.

Позвал на выход, в храм судьбы.

Повышен в должности, он стал учредитель.

А сторожем его отец, с его ж ходьбы.

Сыграли пышно свадьбу и красиво,

А через день, переселился к нам Андрей.

Он сам, жена, и его трое сыновей.

И было весело в те дни.

Одновременно мысль возникла.

Что б вместе жить, одной семьей,

И песня счастья в настроении не сникла.

Карл произнес: - я тут задумал кое-что,

И сделаю, во что бы мне ни стало.

Для этого отправлюсь я домой,

Взяв женщин двух. И этого не мало.

Все засмеялись, и он тоже.

- А вы все ждите нас, но с пополнением в рядах.

Я верю, все случиться может.

Мне надо мать определить в счастливейших ладах.

Я думаю, что бог поможет.

И путь к нему прекрасен был.

Легкий, беззаботный, и веселый.

Вот только покой Карл забыл.

Он по ночам не спал, ходил какой-то квелый.

Отбоя кавалеров не было у дам.

А по ночам, замки срывали.

Кричал: - пошли вы к черту, дураки. В ответ: - мадам,

Пойдемте кушать сыр копченый.

Или: - мсье уйдите, сами вы дурак.

С серьезными намерениями. Я ученый.

Но более всего, ребята шли из Польши.

Красавец был поляк, и сделал предложение Даше.

В любви признался, ну и больше,

Явился к Карлу, сказав, что не поедет она дальше.

Что здесь, мой друг, все решено.

Нам надо лишь дойти до церкви.

А остальное, жизни решето,

И для всего закрыты двери.

Раздался грохот в том купе.

Карл обернулся: - что еще случилось?

А, Белла с полочки свалилась, кажется во сне.

Где же Даша? Сидит на месте. Все. У вас не получилось.

И так от всех и постоянно,

И Карл проводнику сказал: -

- Уймите их. Не поезд, а концертный зал.

- Ну знаете, любезный,

Здесь много, женщинами вашими опоенных.

Вам мой совет от старика Люже,

Возите эту пару в парандже.

Карл раздобыл две шали где-то,

Надеясь отдохнуть в обед,

Но, видимо, они сильно помешали,

Коль стали рваться, только посмотреть.

Карл заорал: - снимите шали.

Немедленно. Я сейчас умру.

Господа, мы вам мешали?

Вы что, шальные? Не пойму.

- Куда ж понять? Ты здесь в саду живешь.

А мы тут голодаем ни за грош.

- Отстаньте вы от нас.

Везу жену и маму.

- Во сеет шелуху, приплел и маму.

Вот гад, ведь только все себе.

Отдай одну хотя бы даму.

Мы ж не какие-то хлыщи,

А женихи реальные для дому.

Да ты уж, Карлик, не взыщи,

Но поступаешь не красиво.

Ведь таких жен уж не сыщи,

А ты закрыл их, козел сивый.

У Беллы с Дашей сил уж не хватило,

Поддерживать морально и всерьез.

Сначала улыбаться стали мило.

Ну а потом уж хохотать до слез.

А после фразы: - ну что, Карлушка, доигрался?

Ржешь надо мной, подлец?

Не выпустим тебя, ты сам нарвался.

Ты будешь здесь всю жизнь кататься,

А я пойду с Дашулей под венец.

Здесь сдулся Карл. Он так смеялся.

За дверью продолжали: -

Ты будешь пилигримом. Вечный странник,

И выйдешь стариком от сюда под конец.

Андрюха, жми. Он сдастся скоро, бабник.

Хоть пообщаться сможем, наконец.

А проводник поставил стражу на ночь

Защитник, наконец, уснул,

Уж третьи сутки был без сна, ему невмочь.

На утро дверь мужчинам распахнул.

В апартаменты наши поезда, они ввалились.

Устроили и стол, и угощение,

И игры без конца, и красотой дивились.

И трое сделали ей предложение.

А Беллу Карл представил, как жену.

И приказал: - ее не трогать лестью.

Майор сказал: - согласен. Когда ты выйдешь подожду.

Карл недопонял. – Поклянись своею честью.

- Конечно Карличек, клянусь. Я подожду.

Все со смеху упали, а Карл угомонился этой вестью.

А по приезду, спал он трое суток.

И снился сон ему с атакой от мужчин,

Которых говор, как крякание уток.

Майор Беллу, а француз-ученый Дашу утащил.

Проснулся он в поту, и с содроганием спросил: -

Ты дома, дорогая? – Да, конечно.

Фу, слава богу, нету сил стараться более,

Чтобы были вы безгрешны.

- Ну что ты милый?

Мы бы сами не пошли.

- Да, может быть. Они бы вас украли.

- Ты перенервничал слегка. И дети тут отца нашли.

- Вы молодец папа, что наших отстояли.

Герой ты папа, умница у нас.

Ты самый смелый и красивый.

- Да что же ты придумываешь сейчас?

- Я не придумываю. Мама с Дашей так сказали. Ты счастливый.

На следующий день,

Пошли гулять все вместе.

А Дашу удивило, что они

Ушли, оставив на скамеечке ее в уютном месте.

Напротив, был мужчина интересный,

Который наблюдал за ней внимательно,

И думал, как разговор затеять лестный.

Но, вдруг, сказал: - ты ль это Кло?

- Я Даша. Дарья Де Винте.

- Простите, я наверно, обознался зло.

- О, не вините вы себя.

Я бы вас тоже по-другому назвала.

- Да? Как же?

- Я б вас назвала Альфредом.

- А почему?

- Мне показалось, вы мой муж.

- А мне, что вы жена моя, при этом.

Так что ж, согласны ль вы оформить брак?

- Без сомненья.

- Ну что ж? Берите меня под руку, пошли.

В костел поедем мы в карете.

Вернулись в счастье,

И к нему домой пошли.

Он тренер оказался по борьбе,

И перенес он много боли.

И Даша с Куртом поняли, что мало отдыха в судьбе.

Стали они путешествовать, и в волю.

По разным странам ездили они,

И посетили лучшие курорты.

Продляли жизнь друг другу, как могли.

И славили судьбу, что вместе. Были горды.

Фэя

У нас в событиях бывают скобы,

А над событиями чудеса.

И надо выяснить на скоро,

Быть ранее к тому и выйти в сдобы.

На утро выяснила я,

Что нас с тобою воссоединили.

И получилась новая семья,

Над тем, что было, мы взлетели с силой.

А было много неурядиц

Таких, что не преодолеть.

И только лишь сестры обрядец,

Заставил о судьбе не пожалеть.

Рассказ мой будет краток и доверчив.

А расскажу я о своей судьбе,

Которая, что муж застенчив,

Заставила меня об этом пожалеть.

Вот вышла замуж я не давно.

И он ко мне семь дней не подходил.

А звал меня и в театр, и в кино.

Потом устало, спать раньше одиноко уходил.

Мать его это наблюдала.

Затем, в сердцах, сорвалась на меня.

Поняв, что зря, на сына вознегодовала.

- Спать иди с ней. Она твоя жена.

Я сплю с ней ночью.

- Простынь покажи.

- Ты что, маман, она ж святая всем воочию.

- Ну, Илюша, предо мною трепещи.

- Из нее свет идет, да ты пойми.

Клянусь, во тьме, мне канделябры не нужны.

Она сверкает до зари.

- Так что ж, ты потушить надумал, от ее нужды?

- Нельзя ж руками брать такое чудо.

- Да кто тебе сказал?

- Да поп, когда во храме на руках я нес ее.

- Да он дурак, поди, а может и кагор перелизал.

- Да мама, ночью ты войди к нам.

- Я верю, но в теле ведь она.

Я так же верю, желанья у нее есть там.

Надеюсь, что родятся скоро дети, на радость вам.

- А у меня к ней нет желанья.

- К чему ты женишься, болван?

- Да я ее люблю, как свою дланью.

- Ты что, башкой поехал этой ранью?

- Но в церкви, батюшка сказал, нельзя.

И я ослушаться не смею.

- Ну хорошо, я приглашу отца,

Который вразумит тебя скорее.

Отец пришел с работы строгий.

Мануфактурой он владел.

И там он раздавал остроги,

Следил за каждым, много было дел.

Послушал он жену, и брякнул скверно: -

Ну пусть разводится уже не в грош.

- Да он-то разведется, муж, уж это верно.

А вот ребенка боле не вернешь.

- Что больше не вернешь?

Мадам, уж объясните.

- А то, что импотентом ты и сам его уж прозовешь.

Ну ладно милая, зовите.

- Ну что Илья? Не любишь ты ее на волосок?

- Ты, пап, о ком сейчас?

- Да я не знаю, кого ты в домик приволок,

И в келью превратил его тотчас.

- Ты про жену? Так я люблю Паланью.

- Мне что-то мать твердит, не спишь с ней.

Зачем полез ты в эту полынью?

Поп оградил какой-то гранью, а так, я был бы с ней.

- Я не пойму, ты дурень у меня?

При чем тут поп, когда твоя невеста.

Тьфу, даже уж жена.

- Я не найду себе уж места.

- Так завтра ты к нему сходи.

Пусть рыжий клоун снимет порчу,

Которую на вас он наложил.

- Да как же принесу ему такую почту?

- А так, ведь он же сделал это дело,

Что импотентом кажешься ты всем.

- Раз это сотворил умело,

Пусть и расплатится совсем.

- Ты что, папа, я не смогу.

- Сейчас не пойму я, от кого ты.

- Вы о моем рождении? Не пойму.

- Ну да, мышлением похож на идиота.

- Ну ладно, я схожу к нему.

Она сегодня уезжает к маме.

- Зачем, я тоже не пойму.

- События эти ей оказались к драме.

- Она-то здесь при чем?

Ребенок ведь еще,

Коль толком разобраться.

И только ты болван, не думал ни о чем.

- Ну что, с тобою драться?

- Да я бы спал, коль не сияние ее.

- Закрой глаза, да целоваться.

- Но поп сказал, что она в святцах.

- Явно у тебя, не все в порядке с головой.

Так значит свет тебе мешает?

Да проглоти его, не вой,

И пусть тебя то утешает.

Представили, что солнце, проглотили.

Так и поладили они.

Сглотнув, на части разделили.

На утро его в церковь повели.

Поп встретил их, перекрестясь.

Он выслушал претензии покорно.

Потом сказал, что жить придется ей перекатясь,

В одном, в другом. Для вас позорно.

Мать заорала на весь храм: -

Ты что, дурной, с ума скатился?

- Нет, но распилили они фею пополам.

Придется ей у них ютиться.

- Что ж вы бесчинствуете здесь?

Вы ж в храме служите, конечно.

- Мам, он правду говорит, поверь.

- Илья, в аду гореть ты будешь вечно.

- Я мама не один, мы с папой.

- Свое, мой сын, я выплюнул в нее.

- Ты грязь отдал, прикрыл ты это лапой.

Я батюшка, и ясновидец, вижу, как в окно.

Мать закричала: - ну ка быстро повторите,

Что я скажу. Свое окно-то отворите.

- Ну хорошо, я повторяю.

Нес на руках свою жену, и так несите.

Люби ее и днем, и ночью.

Будь ласков с ней, детей дари.

А то, что святость в ней воочию,

То не помеха в плотской той любви.

Поп повторил, и осознал ошибку.

- Да, надо меньше говорить.

А то на вылет можно попасть шибко.

Я ж образно сказал, слегка повеселить.

- А. И Илья освободился от догм священника,

Но духом против он его восстал.

- Настал конец моим мучениям.

Он тихим голосом сказал.

Тут мать ударила попа ладошкой.

И треск по храму разнесся.

Священник показался ложкой,

В которую вложили уголька.

Поп произнес: - ну что же вы стоите,

Дальше бейте. Я ж виноват, по-вашему, сейчас.

- Давайте, мама, битву стройте.

И навалились на него семьей в тот час.

Потом решили возвратить Паланью.

Повозку сразу запрягли.

Приехав, рассказали, что покрыли церковь бранью.

Ну а попу, набили пятаки.

Родители Паланьи в шоке были.

Отец сказал, пойдемте через суд.

Вы дочь мою, чуть не сгубили,

А будет с ним близка, припишите ей блуд.

Они поехали, попа забрали.

Он ползал, не ходил.

И лекаря хорошего Игнату подобрали.

Район желудка он зашил.

Ну а потом, лечил еще полгода.

И только через год, Игнат пошел.

Он жил у Козырных, фамилия семьи Паланьи.

Так, до конца, у них приют нашел.

А на суде случилось чудо.

Там батюшка молитву прочитал.

Старинную, похожую на блюдо.

Ботарин сам ему подал.

Он русской славился молвою сильно.

Ботарин-бог, что ведает молвой.

И льет курсоры так обильно,

Что очищает, лечит, возвращает дух святой.

И свет святой, при всех,

Вернулся в свою келью.

К Паланье перешел на век,

К присутствующим на удивление.

А развести их так и не смогли,

Хотя священники и брались.

Там родственники как-то Ханским помогли.

Уехали с Паланьей, хотя Козырные за нее дрались.

И вслед ей батюшка шепнул,

Тот, что молитву произносит: -

Ты, дочка, бейся за свою судьбу.

А не терпи, что дух твой сносит.

Млада ты очень. Надо быть смелей.

И правду говори им в очи.

Пред мужем не робей, а лучше бей,

Да так, чтобы боялся тебя очень.

- Да, хорошо. Запомню это,

Но надо мне одно понять,

Зачем есть Вася, зло на свете.

Мы правы были, так за что же нас унять?

- Э, детка. Там ведь рука руку моет,

Поэтому такие наглые они.

А ты, распорядись сама судьбою.

Расцвечивай ты счастьем свои дни.

- А как же я пойду с ним в жизни,

Коль он мне душу надорвал?

- А ты, его воспитывай, как зверя,

Чтобы твои команды выполнял.

У каждого, живущего на свете,

Есть угол свой, и свой удел.

И посчастливилось тебе и в этом,

Приобрести здесь опыт дел.

Паланья плакала, поскольку,

Верила, что в счастье жизни пришла.

А получилось, что в 15 лет легонько,

Она в несчастие сошла.

Но стала следовать тому, что пел ей Вася.

Церковник знатный, хоть и молодой.

А муж, боясь ее божества рясы,

Через три года, выдрессирован был ее же молотьбой.

Спала она с ножами, чтобы не обидел,

А легче стало, когда бабка Феня умерла.

Илью в ее коморке кто-то из подруг увидел,

И привели туда его отца.

Никодим у окна, чуть не свалился,

Когда увидел сцену ту.

Вошел и плюнул на него.

- Спасибо, сын, что на старухе дряхлой не женился.

Илья заплакал, а старуха в вой.

- Что, гадина, ты шибко присушила сына.

Не хочет спать и с молодой.

И где тут у меня был кол осины?

Он кол в нее вбивал,

И убивая, говорил: -

Что б было тебе пусто, сволочь,

На рай уж не рассчитывай теперь.

А жди беды, и это просто.

Чик ножиком, и нет тебя.

А ты пока молись погосту,

В который я воткну тебя.

И так и сделал. Поутру,

Похоронили бабку эту.

А жизнь на данном берегу,

С детьми и мужем стала светом.

Как оказалось, в ее сети,

Попало очень много пар.

Никто не ожидал, что Феня,

В публичный дом устроит храм.

Да свечи будет ставить

Здоровым, как за упокой.

И жизни жен, детишек плавить,

Мужей их запускать в запой.

И соблазнять их порчами присушек,

И заставлять ей деньги приносить.

А ведь сама была посмешище, как сушка,

На ноги хромала, не могла ведро носить.

И после истребления колдуньи, город ожил.

Зажглись семейные огни.

Илью, как подменили. Стал пригожим.

Сказал: - ножи-то убери.

Пить медовуху перестал, стал есть сытней.

Хозяйство у отца он принял, и счастливый,

Стал нянчить близнецов он-сыновей.

Он молвил: - в люблю тебя, ведь ты была всегда красивой.

Душа моя, ты в этом мне поверь.

Ты будешь у меня от ныне, королевой.

И я тебе открою в счастье дверь.

И нашим матерям отменим вой.

Вот так сложилась моя жизнь тогда,

В шестнадцатом когда-то веке.

И засияли солнце и луна,

И стало жить легко на свете.

Овод

Жила девочка Марья.

Беды не ведала она.

И был у нее тятя громкий,

И мама ходкая была.

И племя Кривичи звалось.

А было это в старине глубокой.

Отец Касьян, имел он с сеном ось.

Вершинил он рукой широкой.

Когда Марьяше было пять лет только,

Случилась сильная беда.

Тятя принес на руках маму Ольгу,

Сказал, косою разрубили до бедра.

Похоронили ее тут же, не мешкая,

Чтоб от малышки толки скрыть.

Через три дня пришла другая,

Аксинья, что б прореху ту закрыть.

Касьян над ней смеялся долго.

Сказал, что не нужна, и лучше уходи.

Аксинья все ж, осталась молча,

Попав сначала, на Касьяновы угли.

Полгода он не мог смириться,

Что она нагло у него жила тогда.

Ну а потом, пришлось уж соблазниться,

Поскольку мылись семьями всегда.

Пришла Аксинья к Марье, и сказала: -

Я мамушка твоя, поверь.

А девочка, все Олюшку искала,

Все глядя на дорогу и на дверь.

А Марья ей сказала: - ты не мама,

Ты другая. У мамы носик был другой.

Его я часто целовала,

А она сказывала, ой.

- А я у лекаря была,

И носик мне поправили нечаянно.

- А губки? – Те же удила.

Все переделали отчаянно.

- Зачем? Ты хуже стала, мама.

- Так тятя попросил.

Дотла, что б переделала себя я.

Я и содеяла с собою тама.

Обманщица осталась в доме том.

Семь лет прожили вместе гурно. (дружно)

Уехал, как обычно, на покос Касьян,

Всего лишь на три дня в поток.

К Анисье приезжали, сдать товар.

Она его мизгирям продавала.

Один злодей, по слухам так отдал,

Но дочку маленькую попросил за это, что б отдала.

- Да жалко, что ли? На, бери.

Да увези подалее с валу.

Возьми женой, ни никому не говори.

Да мысли, что б она ни выдавала.

- Ну ладно, где она? Беру.

Красавица она, конечно.

Но не похожа на тебя, уж не пойму,

Только на тятю, грешно.

Вот и поладили вдвоем,

А Марье она сообщила,

Что ее знатный молодец берет,

И выгнала ее с силой.

А Марья ничего не поняла.

- Куда мы, дяденька, идем с тобою?

Ко мне домой. Теперь ты мне жена.

А тятя мне не разрешал, связать тебя с моей судьбою.

Я у мамаши выкупил тебя.

- У мамы нет главенства в доме.

- Она сказала, тятя разрешил с утра.

Ну а потом, уехал в поле.

- Нет, я не верю, погоди.

Я далее не пойду с тобою.

- Тебя я воспитаю, погоди,

И кинул на траву, и с болью.

Марьяша, плакав всю дорогу,

Не понимая случай, проклинала жизнь.

Насильник захрипел: - целуй мне ногу,

А то, пущу под колесо, будешь тужить.

Она сказала: - ну бросай, негожий.

Приедет папа, расскажу.

И я ему промолвлю тоже,

Что ты подобна, вон тому ежу.

- Ты больно сделал мне, как быть?

- Терпи покрепче и молчи.

- Да, может дальше будешь бить.

- А я для этого тебя и вез в свои постели.

Три раза Марья попыталась убежать,

И говорила: - помогите, папа там, на сенокосе.

Не видите, я вся в крови, вам жаль руки подать?

- Ну ты ж жена, в его извозе.

Пусть лекаря он вызовет к тебе.

- Я попросила, отказал он мне.

Так девочка приехала с насильником в торбе,

С садистом рьяным в полынье.

И издевался долго он над ней.

Прошло почти уже полгода.

Соседка, на ее рыданья. вышла из дверей,

Как будто попросила соли поду. (100 гр.)

Увидела Марьяну, без волос, почти.

Дыра во лбу у ней зияла.

Она спросила: - кто тебя? Зачем ты куклу привязала?

- Муж привязал, и сняла куклу, там был чирей.

- О господи, со мной иди.

- Я не пойду, меня погубит.

- И так погубит, ступай голубка, впереди.

А сыну приказала: - лекаря труби.

Сын на повозке лекаря привез.

Он вышел, стал ругаться,

Что в непогоду он его увез,

- Ну что раненье, нече баловаться.

Когда увидел Марью,

То по стенке тихо сполз.

Сказал: - его убью я.

Клава сказала: - дело делай, и замолк.

Ты что, не понимаешь,

К кому дитя попало?

- Прости, я мигом. Начал шить,

Когда она от снадобья уснула.

Три дня проспала у нее,

Проснувшись, будто утонула.

Спросила: - я жива еще?

А Павел голову ей немного повернул.

Марья подумала,

Что следующий пришел.

И от слов Павла, ты мила,

От сильного испуга умерла душей.

По счастью, лекарь воротился.

Стал пульс смотреть, а его нет.

На сына Клавы обозлился,

Заметил, что трогать тяжкого больного права нет.

И Клава даже руку подняла на сына,

А он заплакал и сказал в ответ: -

Я же не знал, что ее это напугает снова.

Я с добротой к ней был, жаль ее, скелет.

И лекарь рядом заскулил: -

За что же мне такое горе?

Я так старался, хотя был без сил,

И перекрыло меня боли за нее море.

Ну ладно, хоть пойду, преступника убью.

И мы с тобой пойдем. И голос слабенький

Услышали. – Я здесь зачем лежу?

И Клава застонала: - жива, жива, мой сладенький.

И Паша затрубил: - ну вот, а меня бить хотели в рожу?

- Заткнешься ль ты сегодня, сын? – А че?

- Она мужского голоса боится лежа.

Не бойся. Это Паша, сын. Спасал тебя он тоже.

- А где мой муж? Его боюсь я.

- Сбежал, паскуда. Вон телега, вижу.

И лекарь, догоняя, стал кричать: -

Всем выйти из двора, убить. Его я ненавижу.

- За что? Он вроде тихо жил.

- Он маленькую девочку похитил.

Садюга он и вор, ваш сторожил.

Я в обморок упал, когда ее увидел.

Набросились всем миром на него.

И отметелили, не оставляя живого места.

Потом на площадь вынесли его.

Пусть помрет, как он хотел, что б померла его невеста.

И Клава сообщила: - на четвертование.

К коням он выводил ее, без сил.

Я вынесла во двор пшеницу, заплакала,

И он, меня увидев, казнь ту прекратил.

- Ну что ж, сказал народ всем миром,

Пора покончить с этим злом.

И чокнутым командиром,

И надо сжечь его проклятый дом.

Так его там четвертовали.

Конями быстро разнесли.

Родители приехали,

И Марьюшку забрали.

Им Клава сообщила.

Аксинье было бесполезно,

Касьян сказал, что они палачи.

Не разобравшись в деле, наехал на семью, которая спасла.

Им Павел рассказал все по дороге.

Отец притих, прощенья попросил.

Аксинья кашляла, сидя, как медведь в берлоге.

Домой вернулись, он ее избил.

Затем к соседке побежал он.

С тем заявлением, что дочку не спасли.

Они так удивились.

Ты, мол, с ленью поехал, что б ее обратно привезти.

Еще они ему сказали,

Чтоб тебе помогали,

Надо рядом встать. Мы же знали,

Что заменил убийцей ее мать.

Ее Анисия убила, а ты живешь с ней,

И она жива. Что ж ты хотел?

Мы б Марьюшку спасли бы,

А ты бы запротестовал.

Что ж мы, любви твоей помеха?

И кто же знал, что ты не с нею встал.

Ты, может быть, с Аксиньей,

Дочку продавал без смеха.

Касьян, конечно, запротестовал.

- Не ведал я того, что было.

Ей богу, по сей день не знал.

- Что ж ты ни разу не подумал, кто дочки жизнь обетовал?

Уж если б были наши дети,

Мы б сразу в поиски дались.

- А где искать, ведь столько мест на свете.

- А мы бы и во все их подались.

Земля молвою полнится. А эта,

Что с тобой живет, заняв чужое место.

Убив ее, неужто уж не знала,

Кто жених, куда увез невесту?

И не жених он был.

Все знали, плут, бандит отъявленный,

Как бык голодный его пыл.

И неуемный, постоянный.

Так что, сосед, нас не кори.

Кори себя и свои мысли.

Не пожалели и орла-охотника для дочери

Своей, что б лекари ее лечили.

А он нам денег приносил,

Семью кормил до отца тризны.

А ведал б он, я б головы уж не сносил.

Дороже всех ему-то был он в его жизни.

А ты полгода лапти гнул.

Спихнул дочурку, и гонялся за Олесей,

Не ведая о том, что каждый бы тя пнул,

Опосля всех о тебе весях.

В пустую ты гонялся за девицей.

И здесь своей жены ты более не найдешь.

Анисью прочь гони, лисицей,

Поднимется, когда, да твою дочь добьет.

- Да знаю я, уж выгнал

Из хаты, из подворья всего.

Не думал я, что после смерти Ольги изгнан,

Прославлен вами, как злодей, на все село.

- А мы тебя не прославляли гнусно.

Ты сам прославился, вот так, не хорошо.

Конечно, тоже нам так грустно,

С соседями совсем не повезло.

Вон у других, и шутки, юмор.

Живут без зависти, и без смертей,

А тут поглядывай, кто жимор (вымер)

Из взрослых, так же из детей.

Касьян ушел, им плюнув на порог,

Сказал: - хоть завтра уезжайте.

- А что ж ты нам лечить-то дочку не помог?

Мы ж приходили, и просили, дайте.

- Да ты захлопнешь дверь иль как?

- Да я захлопну, только уж на вечно.

- Да и иди ты на хрен, со своим орлом плясать,

Покуда я тебя не очеловечил. (изувечил)

А вечером сосед к Касьяну завалился.

До выясненья что почем.

Касьян ему картину всю разрисовал, хотя и злился.

И, как прибитый, сосед вышел кирпичом.

Он рассказал ему, что птицу ту, напрасно продавали.

У дочери его болезнь уж не пройдет.

Не лечится она, коль горлом кровь идет,

И кашель днем и ночью бьет.

Я же давал тебе деньжат,

Но понимаю, мало это.

А сам я несколько зажат.

На общий я колодец, все потратил деньги в лето.

Да я, конечно, может, виноват,

Но не знал я ничего об этом.

Ты мне почему не рассказал, не бил набат?

Песня Марьина теперь уж спета.

- Ты с ума сошел. Она жива еще.

Надо далее спасать. Ведь я об этом.

Она хорошая, Светлане помогла, жене.

Волосы колуном у ней встали, расплела, еще до того лета.

Я иду искать ей врачевателя,

А ты покорми ее, она сама не ест.

Чем кормить-то? Бабы-то нет в хате.

Кашу принесу. У нас же есть.

- Нет, я не возьму у вас.

У вас ведь зараженье.

Этим и опасна ее болезнь сейчас.

С тобой рискую, говорю без рвенья.

- Уйми свой пыл, не болен я.

А ты откуда знаешь враз?

Через говор проникает та инфекция.

И не поймешь, где подхватил зараз.

Возьми еду тогда у Софьи.

Она на всех готовит на селе.

Схожу сейчас, хотя и с ней у меня вохри. (конфликт)

И денег нету, на меле.

Знать у Светланы надо брать.

Отдам тебе твои, что занимали.

И я с тобой пойду, всем надо объяснять,

А виноваты те, кто плохо на тебя сказали.

Пришел к полудню, накормил,

И стал расспрашивать, что было,

А у Марьяны нету сил

На разговоры. – Тут могила.

Не буду я тебя кормить.

Я ведаю, теперь Олеся всех дороже.

Я этого не говорил.

Что, кто-нибудь другой, с приятной рожей?

Он встал, и замахнулся на меня.

А я лежала, на него смотрела.

- Да бей, привыкла уже я.

И мать, не велика потеря.

- Я ухожу, не буду я с тобой.

- Везли меня обратно к тете Клаве.

Я у нее, как дочь была, живой,

И лекарь был хороший, ходил в славе.

- А что тот лекарь налепил такого?

- Он меня штопал до конца.

- Как штопал? – Да, почти вслепую.

Все дыры он в ночи зашил в сердцах.

Сначала он упал, конечно,

От ужаса, что видел он во мне,

Но Клава подняла его поспешно,

И сделал оперы он ночью, при свече.

И сколько сделал он их, дочка?

Они сказали тридцать две.

Но там еще моталась почка,

И легкие пробил он сильно мне.

- Где он? Я поехал убивать.

- Они его уже убили.

Решили его четвертовать,

Как он меня, когда избили.

Касьяну стало с сердцем плохо,

И он за лекарем пошел.

Упал он у ограды, и заохал.

Его сосед в саду нашел.

Тот на телеге лекаря привез.

Лечи, я заплачу, ведь мы соседи.

Там девочка еще его. В ранениях ее вез.

Марья услышала шаги в передней.

Подумала, Анисья мстить идет.

Но услыхала голос Клавы дружный,

Увидела, как с Пашей она идет.

И даже улыбнулась ей радушно.

- Смотри ка Паша, улыбается она.

А значит, скоро уже встанет,

Уйдет болезни сторона.

А кто тебя тут лечит, детка?

- Никто. У тяти денег нет.

А кто валяется в грязи, у двери?

- Не ведаю, чужих тут нет.

А может, это тятя упал в сквере.

Он расспросил, что лекарь делал там со мной.

- Тогда понятно, что случилось. Пора и тятю забирать.

Ну Павел, подтянись, да набери силы новой.

Похоже, нам обоих, придется доставать.

Паша спросил: - пойдешь ко мне на руки?

- Да, пойду, конечно.

- Я нежен буду. Взял тебя я на поруки.

Люблю тебя я бесконечно.

- Подлечишься, поженимся с тобой.

- Красивый ты, но я калека.

- Ты не калека, связаны мы судьбой.

Влюбился в тебя сразу, думал эка!

И сторонился мужа твоего.

Чай догадается, убьет обоих,

А также, мать мою, под кладь сего.

А он оказывается другим был занят, боем.

Ка бы я ведал, так давно его забил.

Я сильный, серьезно занимался рукопашным боем.

Защитник я большой, у матери спроси.

- Да, это правда. Первым он всегда выходит.

И в пахоте такой же, и везде.

- А ты, душа моя, не бойся.

Я вылечу тебя и сам везде.

- И это правда. Он преуспел и в лекарской узде.

Отец твой, как хорош.

Боюсь я соблазнится.

И надо быть кремнем,

Что б не влюбиться.

-Я тоже по тебе уже скучаю,

Хотя и понимаю иногда,

Что хилый стал, мешаю.

- Нет, может статься на всегда.

О, милый друг, ты так прекрасен,

Что, аж кружится голова.

Но в этом, можешь быть ты и опасен,

Как пострадала и твоя жена.

Да, битвы женщин потрясают,

И кажется, им счету нет.

Вот взяли вы меня, когда я угасаю,

А взяли б, кабы хуже был портрет?

Клава не мало удивилась.

В то время я не видела тебя.

Соседи сообщили, Марьюшка слежалась.

Нет лекаря, страдает день от дня.

А забирали, лик твой был в грязи.

Я и не думала, какой ты.

Вот Паша, тосковал по Марье от зари и до зари,

Уход за ней ведет и думает, любимые черты.

- Да что ты? Разве можно тут влюбиться?

Паша, мимо стула, на пол сел.

- Ты тять уймись, ведь можешь от меня добиться.

- Чего? Я начну мстить, что ты ребенка съел.

- Ты что городишь? Так нельзя.

- А можно без присмотра дочку оставлять?

Что она Анисье не родня, Марьюшка не знала.

Но ты-то ведал. Не думал на покос с собою взять.

Меня вот, мать брала на посевную.

И полезно, и умно.

И вот я вырос в клуратуру, (фактура)

И детство было сладкое, без дяденьки-говно.

- Да, простите, я не догадался.

- А Марью я люблю, не выдам никогда.

И ты, как ота (отец), нами возгордишься.

А деток будешь наших нянчить? – Да.

А Клава чай на травах заварила,

И говорила все о том.

Что никогда не хоронила,

Того, кто к ней приходит в дом.

- Вот ты сказал, что плохо мы старались,

А ты-то постарался в чем?

Как? Я ведь с вами. Исцелился и остался,

А мог бы и уехать на совсем.

Паша молвил: - Марьяша, мама так страдала?

- Я не помню. Я же маленькой была.

- Я не делал ей плохого, Паша.

Да ты мать мою обидел дважды, спасшую тебя.

- Да и Марью тоже. На том спасибо.

Он поклонился, как бы собираясь уходить.

И Марья шепотом сказала, набрав силы: -

Тетя Клава: - женитесь с Толиком, он тоже уж красив.

Ты думаешь, моя хорошая любимка?

Тебя за дочку я держу.

Ты умная, хоть сердце еще в льдинках.

- Да что ты? Дочка моя дура, докажу.

- Да, мам, Толян хороший парень.

И что ты медлишь? Дружит с головой.

Поклялся мне, что будет верен.

Потом моложе он, и не чужой.

Затем он подошел к Касьяну.

- Напомни, ота, что я обещал?

Напрягся Павел, и вздохнул глубоко.

Ну а потом, в пупок Касьяну дал.

И, выдохнув, Касьян упал

На пол, и тяжко охал.

- Я бы еще те наподдал,

Кабы Марьюше не было так плохо.

- Вот, скоко будет два плюс два?

Марьяна молвила: - четыре, тятя.

Зачем ты задал детский мне вопрос?

- Ну надо ть? Посложней задам, как твой родитель.

- Ну скоко пять и пять, скажи нам?

- Ну десять, и что еще те сосчитать?

- Что ж Анисья молвила, что ленишься ты там?

- Занятия презрела, и пошла играть.

А Клава на защиту встала.

Утерла слезы, и сказала: -

Сознание у нее встает на место.

Его тревожить надо мало.

Лежит его ребенок весь в обмотках,

И просочившейся крови,

А он, поджав пупок, бормочет бодро,

О проверках в счете, а не о любви.

Касьян сказал: - простите, братцы.

Я что-то в жизни делаю не так.

Не понял, что заставило меня словами бацать.

Произношу слова, но знаю, что дурак.

Прости дочура, что-то я себе не волен.

Как будто по чужой волне живу.

Себе не рад в душе, до острой боли.

К Полине, что ль сходить, иль я умру.

Паша сказал: - полина не подходит.

Есть Марфа на селе у нас.

Ее все хвалят, кто приходят.

Вот она снимет, пару порч у вас.

А Марфа дома спать ложилась, раздевалась.

Она красавицей слыла.

Паша на улице остался.

Касьян вошел, и получил пощечину с пыла.

Он на ногах чуть удержался.

Она за коромысло уж взялась.

Потом узнала. – Ты Касьян? – Да.

– Так ступай ко Клаве, пока опять не сорвалась.

- Ну с Клавой мы друзья пока, и только.

И Пашин смех донесся от крыльца.

- Да, это правда Марфа, ты его не топай.

Уже он получил всю дозу от сынка.

- Еще и сын имеется как будто?

- Да от меня, за дочь его, за мать.

- А шо, от сына говоришь?

- Я зять его. Сними с него приблудо. (порча)

Сам не поймет, чего несет.

- А он ли хочет этого?

- Конечно, к Полине шел, что и не сеет, и не жнет

- Ну и гони его к Полинке, что с того.

- Не, к ней не пущу его я.

Она лишь соблазнит, не будет отпускать.

- По-твоему, плохая, что ли я?

Касьян с открытым ртом сказал: - обворожительная-ть.

- Ну хорошо, тады пройдите.

Садитесь, и не трогайте меня.

- Да я ни-ни. - Да замолчите.

- Я вас боюсь, как гусь огня.

- Паша, заткни его немедля,

И разверни, а то глазами он меня сожрет.

- Я сам. Молчу, хотя и безнадежно.

- Молчи. Иначе на меня уж заорет.

Минут пятнадцать в тишине сидели,

И были видны тени на стене.

За это время три свечи сгорели,

И в тенях было видно, из Касьяна змеи уползли.

И он уснул там, в кресле сидя,

А зять отправился домой.

- Ма, я такое видел, во Марфа деет!

Из ота черт пошел, и прямо на нее в бой.

А она плюнула в него, и он исчез.

Потом верблюда затушила черного,

И он, через ограду перелез.

И выгнала орла, как будто горного.

- Да что ты дурень напридумал?

- Да, мам, ей богу, еще сор.

Как ужики по стенке дали ходу.

А ота где? У ней заснул. – Какой позор.

- Да не на койке, в кресле, от энергий.

- Дай посмотрю, что делают они.

А то отнимет жениха, это верно.

- Да что ты, она злая. Ее обходят мужики.

- Да наши-то обходят, это верно.

- И коромыслом она ему поддала.

Подумала, в ночи за сим пришел,

И быстро, всю рожу ему разодрала.

Клава тихонечко смеялась,

Марью хотела не будить.

- А Павел тоже обзевался.

- Сынок, сама я думаю сходить.

- Сходи, а то одна так просидишь.

- Да Паш, не ведаю, что нужно.

- Марьяша правду говорит,

Бери Толяна, и без нужды.

- Касьян красив уж больно.

- Толик был бы и не хуже,

Но ты его не видишь только.

Но только он бы был прекрасным мужем.

- Да, сынок, схожу с утра.

На утро Клава собралась,

И праздничный платок одела.

К его приходу прибралась.

Вошла в переднюю к Марфе,

И обомлела, глядя в близь.

Кровать тряслась без остановки.

Два голых тела во единое слились.

И кружка с квасом только

К его рту мелькала.

А Марфа в торс ему вцепилась бойко,

И спину всю ему расковыряла.

А он ей: - сказочка моя,

Я без тебя теперь не буду.

- Зачем ты силой взял меня?

- А вас дождешься разве баб в побуду? (в побуждении)

Да я б не тронул, коли против ты была.

Но ты ж не против, и я за.

Вот и срослась у нас былина.

А замуж за меня пошла б? – О, да.

И к вечеру пошли венчаться,

А Марью на телеге повезли

К горе Лысьевой кони мчатся.

Велеса в ритуале вызвали.

Он встал над ними, и перекрестил,

А значит, поднял их любовью.

Все радовались, обнялись.

Не всех он потчевал своей рукою.

Но Ветер в сторону подул,

И голос все услышали дородный: -

Что ж вы на Марью горе слили? Гул

Усилился и ветер. Прогнал Касьяна всенародно.

- Все вышли, и ее оставьте.

- А Паша? Можно он со мной побудет?

- Он мог бы, но он тоже заражен.

Ему лечиться надо бы от блуда.

Павел заплакал и сказал: -

Ты, Велес, что-то спутал.

- Как спутал, ведь ты муж ее?

- Второй. А ты, видать с тем чучелом запутал.

Так разве делают с людьми?

- Ой, Павел, стой, да погоди.

- Да иди ты.

А лучше Марьюшку не загуби.

- Я дело говорю, остановись. Иди сюда

- Как мне теперь на людях оправдаться?

- Ты всех по новой собери. – Они уж не пойдут.

Коль нападут, придется драться.

От свадьбы уж никто не отступил.

Все дружно за столом сидели.

Как пар от Кости повалил,

Гостей, как смыло, студень не доели.

Павел пришел, там нет уж никого,

Пошел домой, там мать одна сидела.

И только Толик к ней заглядывал в окно.

- Что делать, сын? С кем был в постели?

- Не с кем.

Велес сказал, напутал с первым мужем.

- Что? Он рехнулся уж совсем.

Но Марьюшке я нужен.

- Ну и иди туда опять.

- Нет, не пойду, я на него обижен.

И этим свадьбу испохабил, запустив все вспять.

И нас уже вдвоем не вижу.

Павел пошел к Касьяну,

И выпалил все, что думал о событийном взводе.

Касьян согласье дал ему,

Поскольку Марфа сказывала о разводе.

Решили они от Велеса, от бога отказаться.

Призвали Бости на юру.

- Ты черноземный бог, и мог бы вместо Велеса остаться?

И он ответил, нет им на ветру.

И обсказали они свое дело,

А Бости на них строго закричал: -

Коль богом сказано, иди и делай,

И хватит на него серчать.

Они расстроились, и к Марфе побрели.

О говоре с богами рассказали.

- А где же Марья? Ее видели?

- Она там с Велесом, на Лысьевой горе осталась.

- Везите ее в дом, она поди замерзла.

- Нет, ее Велес греет, там тепло.

Нам надобен отчет обоим от зла.

От пьянок, гульбищ, чтоб везло.

Марьяна долго не садилась.

Мешало что-то ей.

А когда села, удивилась.

Там в Павле, шевелился змей.

Она-то думала, он чистый,

И нет в сравнении никого.

И из него сияет свет лучистый,

А видишь, все заражено.

Она взяла три свечки снова,

И зажигала их подряд.

А на кону стояло слово.

Введу противно блуда в ряд.

И Павла странно закрутило,

И подняло под потолок.

А Марфа даже заскулила,

Так как толкнул ее ногой он в бок.

Касьян схватил его за ноги.

- Не мешкая, его ты отпусти.

И вдруг увидел он, из ног полезли роги,

Там черт сидел, мешавший по пути.

Он отскочил в испуге сразу,

А Паша стукнулся башкой об потолок.

И он увидел демона в себе, заразу,

Он с ним сражался, а вытащить не мог.

Марья его шибко потащила,

Появившись на пороге, неспеша.

Павел оробел: - сама пришла.

И свалился в шоке с потолка.

- Милая, ты встала? В самом деле?

- Да, но все еще болит.

- А где телега? Мама заболела.

Я к врачу зашла, он спит.

- Ну ка, я тебя сейчас посмотрю.

Нет, не надо. Меня Велес уже склеил.

Он и Бахуса прислал, Овина, многих,

И работу быстро сделал.

- А ты знаешь, чьими он энергиями делал?

- Знаю, брал лишь от себя.

А я вижу, брал любовь, что посильнее.

Часть у Павла, а другую у тебя.

Разберись с ним детка.

Я сумею. И пошла опять она туда.

Вышла к горке, и спросила робко: -

Велес, куда энергии любви наши пропали тогда?

- Понимаешь детка, надо было быстро,

От хандры избавить в миг тебя.

Мы и сделали лучисто,

Взяв их у него и у тебя.

- А у тяти с Марфой тоже взяли?

- Да у всех, конечно, по чу-чуть.

-Что ж нам теперь делать без любви?

- А ты не думай, все вернется, отправляйся в путь.

- Ты имеешь в виду к дому?

- Да, конечно, к мужу своему.

- Наша любовь стала комом.

И у папы с Марфой. Почему?

- Ну дарую я тебе любви, конечно,

Но, а им, у меня нет.

- А вот сам-то ты имеешь внешность,

Иль используешь чужой портрет?

- Я и то и то беру от жизни, и не зря.

А вот ты, дитя, не можешь и того в котел.

Ты считаешь, я не знаю кто я?

Он засуетился и ушел.

Но она за ним взлетела, догнала.

- Ты мне не ответил на вопрос.

- Я отдал уже тебе без мала.

- А Павлу? Он любовь понес?

- Нет, не требуй многого от бога,

Что с золой мешает почву, хлеб растит.

- А с кого мне взять? – С Касьяна.

Он виновен, и наш суд его уж не простит.

- А ты знаешь, что он был заколдован?

- Да, но это не вердикт.

- Он способен быть и пиковым, а он болван.

Так нормальным богом здесь и не возник.

- Ты пойми, он только лишь бог чести.

Что это такое? Это пыль.

Он не может даже свой свод (тела, биополе) очистить.

Рушится под каждым взглядом. Вот, что быль.

Здесь он разразился смехом.

- Ну а мать твоя? Богиня красоты.

- Ее давно нет на белом свете.

И не помню я ее черты.

- Я не знал, прости родная,

А последняя-то, кто она?

- Она преступницею оказалась.

Маму умертвила навсегда.

- Господи, что же мне делать?

Ради бога Маша подскажи.

- Что еще случилось?

- Я отдал ей все твои ключи.

- Ну вот видишь, на ота киваешь,

А сам сделал его дураком.

Он ее богиней понимает,

А меня, так только дураком.

- Как ты смел ключей моих касаться?

Саваоф мне дружно приказал.

- Значит, наказание будет нужно.

- Впрочем, он нас всех призвал.

- Все понятно, будет битва.

А любовь ему отдал?

- Да, он мне велел, как бритвой,

Чтобы, как язык слизал.

- И, когда вы начали служить ему?

- Давненько, когда перестала мать кормить.

А я ползал пред тобой на четвереньках,

И просил, хоть крошку в прыть.

- Я кормить вас не переставала.

Лучше поищи, кто грабил там тебя.

- Ты, когда жила в той деревеньке.

- По ключам ты понял? – Это да.

Вдруг, его глаза застыли.

Он заплакал, был он вне себя.

Боги, осознав, завыли,

Что унизили они себя.

- Что же, дети, это сговор,

Супротив меня, центральной,

Верхней матери родной.

Ограбили меня, какой позор.

Она достала все ключи

Из пазухи Анисьи,

Свернула медальон богиня,

На ее груди.

Затем, спустилась на гору из поднебесья.

И усыпила Саваофа по пути.

А остальных, растаяв в биомассы,

Заставила переработать мысли свои.

Явилась к Марфе, там она болеет.

Не может встать, и лекаря зовет.

И на молитвы не глядит, робеет.

Велес убил, пришел тебя вперед.

- Не надо лекаря. Иди сюда, паскуда.

Явился Велес. – Я переработан.

- Верни жизнь Марфе. – Я не воровал.

- Кто взял? – Наверно Павел. С ним ведь шла работа.

- Ты, что-то гад сказал?

Верни немедленно любовь нам.

- Тогда жена твоя умрет.

- Тогда возьми и жизни наши.

- Ну ладно, хорошо. То твои просьбы были.

И вытряхнул из них все жизненные силы.

Затем украл у Паши рот.

Он вывернул его наизнанку, чтобы пошел он задом наперед.

Касьян сказал: - хорош над ним глумиться.

- Нам твой голос нипочем.

И так же стал над Касьяном суетиться,

А он призвал свой дом богов, и слег ничком.

Они пришли к нему, и не узнали.

Лишь только гарь шла от него.

Они все вместе чуть ли не упали.

Но Марья заступилась за него.

Она взяла материнскую плетку,

Что светом жгучим и сияющим полна,

Отмолотила всех богов так быстро,

Что испарила их до дна.

Особенно попало Саваофу,

Зачинщику такой игры,

А также, маленькому Локи, (бог рукоделия тьмы, изгнанный из лона богов)

Которого он успел в игру ввести.

Когда он тут, игра становится жестокой.

И не понятно никому, кто виноват,

Кто добр, кто зол, все смешаны потоком.

А он сияет во 100 ват.

И наконец, все стало тихо.

Касьян с Марьяной ожили.

А Павел был покрепче здравом,

И наблюдал весь ход игры.

Он понял, почему он заразился.

И почему Марьяна умерла.

Да и Касьян упал, и жизни он лишился.

И он сказал: - сметана черная ушла.

Домой пора, моя малютка.

Ты просто гордость у меня.

- Ты полежи немного. Это ведь не шутка.

Движенья войдут верными в тебя.

- Он встал, идти пока не может.

Барахтает ногами впопыхах,

Но, вскоре встал в себя, ногами, стожит.

И дальше всех разносит в пух и прах.

Он встал, Марьяна поднялась,

И тятя тоже. Заплакала она,

Что верить не в кого. Она сдалась.

Не поняла, за что, против нее волна богов лилась.

Касьян ей быстро объяснил,

Что не о ней была забота.

Велес ей просто отомстил,

За то, что память возвратила Маше, своей работой.

Погоня здесь за Марьюшкой была.

Затем за мной, и часть за Павлом.

Защитников задумали убрать,

Что бы она, богиня пала.

- Зачем им это, объясни.

Центральных богов они боятся.

Да потому, что сильные они,

А Марья ими в праве полностью распоряжаться.

- Я поняла, что они ее дети.

- Да, это так, и дрожат перед ней.

Лишают памяти ее на свете.

И делают меня дурней.

- Ну ведь она не делает им плохо.

Она лишь защитилась за людей.

- Она их может уничтожить скопом.

И забывают, что она их может лишь рожать.

- А что же их рожать?

Они уже имеются на свете.

- Да, но устают они.

Им надо часто обновляться, лишь в ее завете.

И более того, был случай наяву,

Когда раздался взрыв чудовищный,

На нашей на планете по утру.

И он дошел до магмы, внутрь Земли.

Ну а потом, еще один наверх,

Который превратил их в прах

И всех богов нормальных, и людей поверг.

Тут не осталось никого, в результате этого бах.

А вот центр боги уцелели,

Хотя им тоже здесь не повезло.

Они на Пышку улетели,

Через левитацию. Там есть окно.

- А что такое Пышка? – Планета.

Она спасает их давно.

Я был там тоже, но при этом,

Они не посадили меня в свое седло.

Там память полностью стирают.

Идет восстановление во всем,

Чтобы психика не пострадала, мозг не таял,

Там нет ответственности. Всем все ни почем.

Но свойства, качества всем оставляют,

И координацию, всем хорошо.

Летают, прыгают, играют.

По-доброму жизнь составляют.

Животных нет, там только флора.

Ягоды, фрукты, овощи, цветы.

Жизнь безопасна, и здорова.

Просто общение, без вы.

Сегодня я подметил, что подделки эти,

А настоящих, видно Саваоф сожрал.

Да потому, что она их рожала.

А этот дурень, сам с изъяном пал.

Поэтому подобных клеит.

На большее он не гигант.

Ты мертвою бы ла в постели,

А Марья тебя подняла.

А ты сказала: - кому верить?

- А я не знала, что она.

Теперь могу я Марье верить.

Осталась лишь она одна.

Но выдержали все вы дружно,

Хоть всех вас искалечили они.

И с этих пор, корить друг друга уж не нужно,

И жизни сделаем счастливой нить.

Роза

Вдоволь я жила, и знаю,

Что была великая пурга,

Но она ушла и скоро,

Веси нужные дала.

Звали меня Роза Золотая.

Юная, как розочка мила.

Мама в лучшую одежду одевала,

Папа пианино покупал.

И не ведал он такого шума,

Просто, как я пела он любил.

Через год учитель обомлел от бума.

В Мариинку нас директор пригласил.

Спела «Рукола», затем «Чирони»,

А потом на Верди он переключил.

Подписал контракт о выступлениях ежегодных.

И затем уж замуж предложил.

Родилась у нас дочурка,

Очень милая, шустра не по годам.

От вояжей плакала не в шутку,

Не сиделось смирно ей по поездам.

Мама мужа ее попросила.

Мы оставили, сердцами поскрипя.

И отправились в вояж успешно,

Возвратились, дочь уж не своя.

Что случилось с ней, не знаю,

Стала она, будто не своя.

- Я Илья не понимаю,

Что с ней сделала мать твоя?

- Я не знаю, детка, тоже.

- Ну поговори с ней, не спеша.

- Нет, я к маме не пойду, глядеть на эту рожу.

Трудно мне в ней видеть подлеца.

Я пришла, она сидела у камина.

Ела сладости, и кофеек пила.

Я б тебя, Роза, угостила,

Но сама едва ли наскребла.

- Сладости не ем, мне талия дороже.

- Хорошо, вот кофе, наливай.

- Нет, спасибо, Я об Уле, подытожить.

И понять, почему она похолодела к нам.

- А сама ты что, не понимаешь?

- Нет, она была совсем другой.

- Ну, не говори мне глупостей уже.

В голове у нее пчелиный рой.

- Я сейчас про восприятие иное,

Будто бы любовь к родителям исчезла у нее.

- Ну, дружок, я зла не помню,

Но такое я запомню хорошо.

- Я пришла к вам, не за тем, что б драться.

Для того, чтобы исправить ситуацию.

Разобрать, что здесь произошло.

Чтобы мы и дочь могли радостно смеяться.

- Ты не по адресу идешь

Здесь было все нормально.

Я с ней сидела, а ты зло несешь,

У нас с ней отношения идеальны.

- Ну а за то, что обвинила ты меня,

Получай, и плюнула в лицо надменно.

Смоет твой раскрас моя слюна,

Придется те умыться непременно.

Я в кухне у нее умылась,

Еще не понимая, что произошло.

Она пришла, и улыбалась,

Говоря о том, что смыла я лицо.

Но, когда она увидела меня такой же,

Губы у нее затряслись.

Плохо морду моешь, мой же.

В зависти своей вы с глупостью слились.

- Сейчас сотру твою помаду,

Она крикнула, ударив по щеке.

И приложив рукою ватку мятную,

Я побежала к экипажу по щебенке.

Бежала и стонала потихоньку,

Илья подъехал, чувствуя беду.

А мать кричала: - сковородкой я тебя убью.

Сын бросился за матерью вдогонку.

Он сковородку у нее перехватил.

- За что ты рушишь Розу?

- За походку, и лик прекрасный, нету сил.

- Что сделала ты с ней?

- Ничего не сделала, лупила.

- Ты что, с ума сошла? Господь с тобой.

- Убью ее когда-нибудь, да и тебя -дебила.

- Сдержаться он не смог. Устроил сковородкой бой.

- На мать ты руку поднимаешь?

- Ну что ты? Это лишь сковорода,

Которую ты каждый день с плиты снимаешь.

Теперь она на голове твоей, и будет там всегда.

- Я заявлю в полицию, сынок.

И сторожа найму, он подтвердит.

- А я, уеду за границу, и будешь ты платить сама оброк.

Оплачивай сама свои долги, вот мой вердикт.

Его мамаша стала сразу милой.

И даже улыбнулась вся в крови.

- Клянусь своей могилой,

В полицию я не смогу пойти.

Но обещание свое она забыла,

И дело завела на сына, на следующий день.

Там она нарочно выла.

Судья сказал: - да что ж за рана, покажите здесь.

Мамаша ватку подняла.

Суд подтвердил, что только бровь рассечена.

- Вы что же Зоя, сами разобраться не могла?

- Нет, ведь она у нас певица, но была вчера.

- А это почему? Уж объясните.

- Ей петь не дам, а засужу.

- Там что-то было? Говорите.

- Сейчас, рукава лишь засучу.

- Вы что, драчливая? – Конечно.

Вот у тебя б сноха была такою внешне?

- Да, хорошо бы, радовался я б безгрешно.

- Ты что, дурак, она ж, как воды вешние.

Я думала, он краску ей на морду наложил.

Плюнула туда, ударила покрепче,

А она раскрас не потеряла, дрожь до жил.

Он, значит у ней вечный.

- Ты что, мамаша? В суд пришла за чем?

- Хочу на сына разозлиться.

- Ну злись, а мы-то тут при чем?

- Как при чем? Начните на них злиться.

- Я суд закрыл, за неименьем дела.

А ты, мамаша, думай чаще.

- В чем дело? Я вам докажу, что я права.

Скажи Макар. – А что сказать-то надо?

Ну, что ты видел, что он бил меня.

- Нет, этого я не видел. Видал,

Что ты со сковородой летела,

Не то за сыном, не то за девочкой его.

- Ну, а потом? – Я покурить задумал,

И повернулся, что б ветер в мой огонь не дул.

- Ты чокнутый совсем? – Не, я нормальный, каждый думал.

А вы вот шуранулися слегка, что свирепый мул.

Ну как, за красоту избить девчонку?

- Тебя с работы я уволю навсегда.

Судья Макара пригласил в работу.

- У нас хорошая зарплата. Он ответил, да.

Судья сказал, что так же даст ему квартиру.

- Спасибо, сударь, но квартира есть.

- Ну зря ты не берешь. Она хорошая, вон там, у тира.

- Да? Ну, тогда я старую дитю оставлю, там осесть.

- Ну то-то, вот и сговорились, спелись арфой.

- А жена что делает? – Я уж одинок.

А у меня красавица прислуга Марфа.

Но только у нее, сынок.

Красивый мальчик, чудный,

Да и смышлен не по годам.

- Да ты не думай, я отец дородный.

- Они мне дороги, Тебе за них я денег дам.

- Да что вы? Так я их возьму,

Коль по душе она придется.

- Я ее дядя. Брата уже нет в миру.

Приданое ее тобой возьмется.

- А, как бы поглядеть на девицу?

- На адрес иди к ней, да объяснился.

Она даст ключ, проводит на квартиру.

Макар записку взял, и удалился.

А через час пришел в суд с ней,

Ведя за ручку малыша.

- Благодарю тебя, уж третий год слежу за ней,

А подойти, кишка была тонка.

- Да что ж ты робкий-то такой?

- Она боярыня, я сторож.

- По форме, ты стрелок лихой.

- Ну да, когда-то били вражьих рож.

- Ну вижу, спелись и без меня б вы.

- Не, я б стеснялся подойти.

- Мы вас на свадьбу пригласили.

- Не траться, в мой трактир иди.

Так пара невзначай, случилась.

А мать Ильи устроила скандал.

Она на эту пару навалилась.

За бушевание в суде он год ей дал.

12 месяцев она в тюрьме сидела.

Ульяну мы, устроив в пансион,

Поездили по миру. Я все пела.

И возвращаясь, брали в дом.

И ей там нравилось безумно.

Но, каждый раз она упреками так изводила нас,

Что муж уже заплакал шумно.

И я спросила: - а за что ты нас?

- За то, как бабушка сказала,

Что мать умрет, деньгу тебе не даст.

- И ты поверила ее злу накала?

- Да. – Почему? Ну на меня-то ведь отец не дал.

- Я ей оставил крупную столь сумму,

Что даже маме не сказал.

- А почему ты не сказал про сумму?

Я ей колье на день рожденье обещал.

Купить не смог, а ведь работает она.

- Как работает? Она ж на сцене.

Подумаешь, чуть постоять, как у окна.

Порхает, как стрекоза от лени.

Роза заплакала, на улицу пошла.

Ей показалась эта жизнь кошмаром.

Все сцены мира покорила, но оказалась нищей.

Муж сказал, нет денег. Даром.

Илья вскочил, и побежал в ее квартиру.

Стал искать те деньги, которые ей отдавал.

Соседи рассказали, что она вела ту ленту,

Что долги имела. Он чувствовал, что виноват.

И он принес два миллиона.

- Где еще восемь?

- Я не ведаю, куда спрятала она.

- Считай, что в твоей жизни наступила осень.

Ульяна поняла, что маме нечего ей дать.

- Ты маму грабишь. Ну и папа.

А я-то думала, она, ни разу денег не дала.

Так значит, ты транжира папа.

И сильно в нос ему дала.

- А ну ка, к бабушке беги.

Иначе заору я из окна, да так,

Что честь уже не береги.

И он помчался. – Я пошел искать,

Но не уверен, что найдутся.

- Там надобно полы ей разобрать.

Она не моет их, и отлетают две доски, шатаются.

Принес, но семь, и дочка с ним ходила.

- Сказал, не будет до конца их разбирать,

А деньги-то, мам, там еще были.

И он заметил, но не стал их брать.

Сказал, для бабушки лежат,

Как будто бы его зарплата.

Мам, за что нам от папы такой ад?

С ним говоришь, как будто в ушах вата.

Что делать будем мы с тобой?

- Сама не знаю. Деньги, что? – Устроила я ему бой.

Необходимо посоветоваться с мамой в этом.

- Любовь ушла. Я вижу в нем навозного жука.

- А ты и мед для папы, и пчелиный рой.

Поэтому я у него ключи стащила.

Случайно слышала я, с его другом разговор.

Он гонорар тебе урезал будто, а разница ушла за строй.

Он обманул тебя. И Роза пошатнулась.

Ульяна ей лекарство подала.

И Роза осознала, что проснулась,

Обдумав, встала, к его матери пошла.

И с дочкой доски разобрали.

И десять миллионов там нашли.

А за иконой, там колье, кольцо лежали,

Которое тогда он мне купил.

Дочка корзиночку с клубками подняла,

Которая стояла на камине.

- Ой, камешки какие-то прозрачные, я поняла.

Ну вот, бриллианты, не прошли чуть мимо.

Собрали все, что можно, и ушли.

Я кэб взяла, и к маме на совет попала.

Сначала мать поставила нас на угли.

- Ты ж эти годы нам не помогала.

Но говорить я больше не могла.

Я думала, что с пения навсегда слетела.

Но дочка быстро помогла.

Все рассказала, и родителям моим влетело.

- Вы что сидите-то здесь тихо?

Сбыли дочку, и она вам не нужна.

А что не видно, что и в теле у нее уж лихо.

Он жрет пред ней сидит, а ей нельзя.

Она уже почти скелет,

А вам и наплевать на это.

- Как не ест?

- А так, отец ей запрещает это.

- Не может быть. Она так известна.

- Ты дура, что ли, баб?

- Она так худа, что ему уже не интересна.

- Сказал он, что ревнует ее к графу.

Мол, скоро бросит мама папу с ним.

И это блеф, ведь граф женатый.

Поклонник только. У папы вид, что он раним.

А у него поклонница уж есть.

Подглядывала я за ними.

Он на коляске, мимо дома вез.

Я прицепилась сзади, и слышала, что говорили.

Он замуж ее хочет взять.

Какая-то в театре новая певица.

Он даже там ее стал целовать.

Прости мам, начал с ноги, ну а потом,

Стала она орать так, что кэб остановился.

Он посмотрел, и я к ним заглянула.

Он голову вытаскивает из юбочки ее.

Кучер хотел их выгнать, и меня увидел.

- Девочка, ты кто? – Я дочка.

А, это муж с женой? Пара, ладно.

Но ты, со мной садись, не сиди с ними

- Почему? У них сейчас уж ночь поладна.

Вам жить что ль негде? В кэбе спим мы.

И я сказала, да, чтоб он не прогнал меня.

Потом разговорилась, и каталась с ним полдня.

Я рассказала ему правду всю. Он пожалел меня.

Сказал, что сирота на половину.

Накормил меня, мороженое мне купил.

Такой хороший, нету силы.

Ма, не женат он, красивый, и не пил.

Увидишь, влюбишься в него. Выходи за него с пылу.

- Ну ладно, я подумаю сама,

Но с ним, я познакомлюсь непременно.

Главное, и я и дочь жива.

А неприятности, они временные.

- Мам, дай этим голодранцем миллион,

А остальное мне оставь до совершеннолетья.

- Да, я согласна, дочь с тобой.

Уйдут их лихолетья.

А братья с сестрами сказали: -

Ну и мать с отцом, на что ж это похоже?

Значит, они и нас б так вышвырнули.

А мы скучали по тебе, и в гости все просились тоже.

Ульяна их глазами обвела.

- Просились, бедные детишки.

Наверно, Роза в другом городе жила.

Что, вас поймала я, плутишки?

Отец сказал: - да нет, они просились.

Но мы подумали, что мы уж не нужны.

И запретили. – А вы и маме запретили самостоятельно дышать.

Ты ба прости, но дура.

Ты зачем сказала: - роза, ты так молода,

Неопытна, а опыт нужен.

Иди с ним за руку всегда,

Не слушай никого, а слушай только мужа.

- Ну здесь-то она слушала отца.

- Вот я и говорю, что ты придурок.

- За что ты меня внучка?

- А за то, что муж он ей, а не отец.

А ты ее заранее поставила

В доверие к нему, как к отцу,

А потом обвинила, что денег Розочка не привозила.

Жрать нечего, одежды не купила.

Отец вскочил: - я кашу разогрею.

- Давай дедуль, пожру у вас.

- А это не тебе, а маме.

- Поели кашу из одной тарелки.

И Розу сразу вырвало.

Желудок не привык к еде.

Мать молвила: - видишь, все напрасно.

Зря только кашу тратили, была б к среде.

Отец не выдержал,

Ей подзатыльник врезал.

И с кухни Розе пирожок принес.

Что б мать ни видела, в руке зажал.

Потом он чай налил обеим.

Попили с дочкой, с этим пирожком.

Она сказала: - нету больше время.

С дочкой мы пойдем.

И уходя, еще сказала: -

А эти деньги, папе.

Положи их в Карлибанк.

Ты будешь жить в достатке.

- Я не смею. – Мать заберет, не даст и ссуду.

- Тебе работать не придется, пап.

И вот еще, нужна я буду,

Князя Голицына найди.

Поклонник мой, влюблен в меня,

И путешествует везде за мной.

Где я, там он всегда.

От мужа ухожу я навсегда.

И положила Роза деньги в банк дородный.

И подала она на суд разводный.

А суд лишь состоялся через год.

Илья пришел туда с той другой, не благородной.

И на суде Ульяна, вывалила снова,

О папе все, в чем он виновен был.

И, что в тайне, он построил домик,

Нас с мамой, он туда позвать забыл.

А у меня, лишь подтверждения запросили.

На что, ответила я да.

И суд изрек, что жили мы в засилье.

Его дворец уходит нам.

И бросила его та новая певица,

Сказала: - поняла, что делает он с ней.

Ищите наполнения карман десницу,

Но, с кем ни будь другим, забыв об Иоландушке скорей.

Я поняла, почему у меня нет денег на счету.

И будьте так любезны, отдать три миллиона денег,

Которые вы своей маме отнесли.

Иначе, я вас сударь, в этом же суде отчаянно засужу.

Она ему дала пощечин.

Потом побила сумочкой своей.

Весь зал обрадовался очень.

А Уля встала, и сказала: - тетя, погоди.

Он и тебе, как нам отложит

Денег, на нашу смерть, на черный день.

Суд приговорил Илью к аресту, тетю тоже.

За фортель непристойный на суде.

Иоланду, через десять дней, уж отпустили.

Илья оттуда вышел через года три.

Побрел к себе домой, там даже пола не помыли.

Он к матери пошел. Она сказала: - нос утри.

И перестань все время ныть.

А лучше ты беги, ищи работу.

Тебе помыться надо, а не от боли выть.

Подумаешь, пошаливает сердце. На мать не будешь ботать.

Он выпел все снадобье, что было дома,

А боль усиливалась вновь.

Помылся он под краном, стал чистым снова,

Но из-под душа выйти уж не смог.

Упал он замертво, и мать осела.

- Ты что же, мне сказать не мог?

Ответа не было, и она на пол села,

И стала плакать у его ног.

Его похоронили вскоре.

Ульяна, уже со своим мужем прибыла.

И оказалась его мама в торе.

При виде столь богатой внучки она с ума сошла.

Поскольку Илью знали все,

То на поминки город весь явился.

Уля с Андреем накормили всех,

И заказали, что получше.

А мать его наелась, до отвала,

И стала сказки говорить,

О том, что Роза-то гуляла,

И дочку к ней бросала жить.

Андрей завыл, Ульяна встала,

Сказав: - пойдем, мой муж отсель.

Бабушка тут идиоткой стала.

Сейчас заведет чужую карусель.

Конечно, мама не такая.

Она пахала на нее,

А бабушка ее лишь побивала,

Вот и осталась не удел.

Кто ж согласится быть побитой,

Без денег жить, что отвозились ей.

А ты помалкивай, ба, да оберни все шуткой,

Иначе разберусь с тобой.

Как только они вышли, вышли и другие.

Все до единого покинули ее.

А брат Ильи, десятку кинул.

- На сорок дней его, хоть, помяни.

Ты мам, конечно, извини,

Но, как Илье, не каждому везет.

А он профукал, благодаря тебе,

Жену и дочь, и жизню всю вперед.

Он, говоря, смотрел в окно, как дождь пошел.

А, обернулся, мать в петле висит.

Забрал десятку быстро, и пошел,

Поняв, она пугает и, как клоун виснет.

Зашел в участок,

Сообщил о происшествии.

Пришла полиция и врач. Она под стол.

И отвезли ее в психичку, за обманные действия.

Через полгода Андрей

Принес Ульяне эту весть,

Которую узнал от ее дяди.

Она под сердцем, уж дитя носила.

Она сказала: - вот Андрей,

Нам что-то надо делать.

У бабки денег много.

- Ну дорогая, поехали к ней скорей.

Приехали к ней, вид убогий. И она сказала: -

Сначала, мы договоримся поскорей.

Ты деньги мне отдашь, что ты припрятала,

Как скаредный еврей.

А я тебя на содержание возьму.

- К себе домой?

- Нет. Муж будет не согласен.

- У нас бывает свет, балы.

А ты наводишь тьму.

По его мнению, это лишь невежество.

- А куда меня девать? Я потому,

Что, когда выйду в общество,

То жить буду на что в уют?

- Не выйдешь ты отсюда никогда.

Я узнавала. Повешенных не отпускают.

- Ты что городишь? – Сидишь тут на всегда.

- Андрей, все это правда?

- К сожалению, мадам, да.

Я вам скажу, что выход все же есть какой-то.

- Что? Скажи сюда.

Мы можем поместить вас

В пансион шикарный, с водой природной.

Там есть и водопад,

Прекрасный стол, и все для вас.

Ульяна взбунтовалась: -

Ты что, это же дорого совсем.

- Осилим, как-нибудь.

Но это благородно.

- Я не могу. И с собой

Теперь, никуда не возьму.

- Ну и ладно, я и сам не поеду.

- Не обижайся, это я в пылу.

- Внучка, а ведь я с тобой сидела.

- Я помню, никогда те не прощу,

Как кирпичи на камин тебе таскала

С площади в пять лет.

И помню, как меня в полицию забрали,

Я говорю, для бабушки, ты, нет.

Они мне говорят, вы их украли.

Я спрашиваю, что это такое, украли?

Мне бабушка сказала, принеси,

Я и несу. А они мне косу резать стали.

А я сказала, маме расскажу.

Кто мама? – Известная певица Роза Золотая.

Вот этим только и спаслась.

Сказала, на гастролях, в Альпах.

Я ехать не хотела, к бабушке просилась.

Два дня спала у них на нарах.

Тебя в тюрягу упекли,

Кто есть из родственников, спросили.

Ты сказала дядя, в доме у реки.

Меня туда и увезли.

Ты сказала, жить было не на что.

Мол, денег не оставили тебе.

А я, на мать набросилась ни за что.

И отцу сказала, беее.

Поссорилась я с ними навсегда,

Из-за того, что тебе денежек не дали,

А у тебя под досками в полу,

Уж десять миллионов те лежали.

- Так это ты, дрянь, их забрала?

- А я не дрянь, для матери старалась.

Всего их восемнадцать я нашла.

Не вам ведь отдавать наше богатство.

Их мама заработала, не ты,

А папа с проститутками безголосыми

Катался в кэбе, вылизывая все понты.

А на ее концерты только дети и ходили, с ногами босыми.

А эта дура думала, ее он любит,

А на суде его избила.

Наконец дошло, что он ее погубит.

А если б не было тебя, он продолжал бы мать любить.

Меня б за дочку почитал,

И тюрем никаких, их жестких правил.

И стал бы долог жития его портал.

Он ведь тогда еще 500 рублей тебе оставил.

- Я их и потратила на камин.

- Пошла ты, дура.10 миллионов

Под доской лежали, а ты, иди,

Кирпичи носи в пять лет, стыдоба.

От шока у Андрея выпало из глаз пенсне.

- Я, мадам, конечно, сожалею,

Но я понял претензии жены ко мне.

- Вот молодец, теперь люблю тебя везде.

- Я хочу сказать вам поспешно,

Что по праву, вы находитесь

Вот здесь сейчас. Надо вас лечить, конечно.

Вижу, что я лишний здесь.

Он вышел, глянув на нее с презрением.

- Мужика настроила против меня.

- Ладно, отдавай три миллиона без трения.

- Отойди ты сука от меня.

- Да? А что? Отдашь ты сыну?

Он тебя в психушку запихал.

Мстит за брата и по ныне.

Дурень и не знал, какие деньги папа брал.

А ему не ты, не папа,

И никто из вас не помогал.

Кто б ему помог, так это мама,

Но тогда, все деньги папа под себя поджал.

Надо ей теперь сказать, она богата,

И богатый муж ей ее деньги тратить не дает.

- Как богатый муж? – А ты не знала?

- Нет. И по кровати она поползла и воет.

- Кто? – Да, ты его не знаешь.

- Я спрашиваю, кто?

- Да князь Голицын. Маешь?

- Выйду, и убью его.

- А ты думала, как я за князя вышла?

Только ведь, через нее.

Голицын в командировке был. Она и на свободу вышла.

И повезла меня в курорт ее.

Там за ней гонялся офицер,

Стройный, и до ужаса, красивый.

А жена у него, как овца в обед,

Пожрет, и будто спя, на процедуры уходила.

Ну я здесь мужика-то понимаю.

Роскошная здесь дама, словно свет в плетень.

Ну а как она поет! Ну и он все арии внимает.

Он записал свою жену на целый процедурный день.

Ну а мама отговариваться стала,

Говоря, что дочку занимать должна.

Ему уж не в терпеж, да там еще, штук 10 за ней полетело.

Так вызвал он племянника, что б развлекал меня.

- А на каком курорте были?

- Он Беленький зовется, ба, сейчас.

Его не знаешь ты, на побережье моря.

Он только для богатеньких, для нас.

- И сколько вы там отдыхали?

- Всего полгода где-то.

Нас папа дома не нашел, за нами и приехал.

А он завод с отцом в Сибири строил летом.

- Какой еще завод, с таким богатством?

- Ты дура, ба. Деньгу в работу бросают.

- А зачем? С ума сошли с богатым братством?

- Они так общество нам развивают.

- Вот дурни. – А что, на них сидеть?

Когда ты мыло покупала в лавке,

О чем ты думала? Оно само явилось в сеть?

- Я ничего не думала о лавке.

И даже не пойму, зачем ты здесь.

- Я говорю, давай тебя устрою,

А ты мне денежки отдашь.

- Зачем тебе мои устои,

Ведь ты богатая у нас?

- Не бедная, конечно,

Но деньга не помешает.

Ну а живу я, высший класс.

- Так и вали отсюда.

Все деньги сыну я отдам.

Он не пихал меня в психушку.

Что из петли я встала, он не знал.

- Не знал? Уж неужели.

А мужу по-другому он сказал.

Что мать свихнулась на прилюдном обвинении,

И мозг ее, простые вещи, уж не принимал.

Тут ба заверещала дико,

Ее забила сильно дрожь.

Ульяна подскочила лихо.

А ба кричала: - деньги не возьмешь.

Ульяна к мужу побежала.

А он уехал без нее.

Конечно, бабка, словно жало,

Но он жену оставил, за три дня до родов уж всего.

Она пошла одна к дороге,

И хорошо, навстречу кэб.

- Что ж вы идете здесь одна, в сугробе?

- Меня, по-моему, швырнул мой муж в кювет.

- Из-за кого? – Из-за моей бабки.

Ну той, что вешалась у нас.

- Садись, я довезу конфетка, к матке,

А ты, да особливо мужу, не болтай лишний раз.

- Да поняла уже. Не знаю,

Зачем с собой его везла?

Я думала, он умный, добрый. – Маю,

Такие тоже подводят иногда.

- Что мамке скажешь?

- Я домой поеду к мужу.

- А примет он тебя?

- Я ему устрою сейчас скандал и отутюжу.

- А он не высечет тебя?

- Нет.

- Культурный князь Острожский, муж у меня.

К тому же есть у меня портрет.

И показала женский облик.

- Зачем тебе ее портрет?

- Не догадался дядя? Он ее любовник.

- Ну, это пшик, и кончится, ее сотрет.

- Ты думаешь? – Я знаю.

Немного вижу наперед.

Рожай спокойно, уверяю.

- А расскажи мне что-нибудь еще.

- Не, не могу, а вдруг

Там что-то плохо.

- Ты и родишь тут на ходу.

- Клянусь, сдержусь, не стану охать.

- Ну хорошо. – Прошло уж 10 лет.

- И вижу, ступает мать твоя,

А все бегут за ней, как на минарет,

Но ее жмет рука твоя.

А, не твоя, а мертвого мужа.

- Голицын сдох? Да он здоровый малый.

- Нет, этот уж давненько был.

И держит за бедро, а выглядит, как лужа.

Он порчу делал ей,

Кабы к другому не ходила,

А также на желудок,

Ее чуть голодом не уморило.

Вот гад, хотя о мертвых так не говорят.

- Спасибо, дорогой. Вот деньги.

А я к знахарке побежала.

- Я довезу тебя, беременная ты.

И там тебя подожду я.

В метель такую трудно кэб поймать,

А я уж здесь, на облучке потокую.

- Нет, холодно, со мной пойдешь, как будто провожать.

- А сам-то где живешь?

- А где придется. Нет места у меня.

- Приезжий? Ты откуда?

- Из Вороножа. Там моя семья. (Воронеж)

- Теперь ты будешь у меня работать.

- А кто хозяин?

- Лично я. При них, зови меня хозяйка,

А так Ульяна. – Я, Илья.

Доехали до Зои, до знахарки.

А дом огромный, комнат шесть.

- Обычно я сдаю, а ныне не сподручно.

- Да вот у меня жилец есть.

- Не, покуда у тебя побуду.

- Но здесь-то баба все же есть.

- Да, не плохая, но люблю без блуда.

У меня же дети и жена есть.

- А, я забыла. Да и условия у меня лучше.

Будешь жить в подвале, но там, как во дворце.

Ну и бесплатно, и столование не хуже,

Чем дома у тебя в Вороноже.

Я буду два рубля тебе платить.

- Ну, это хорошо, коль в год.

- Нет, в месяц.

- Ты что, хозяйка, тебя муж убьет.

- На его деньги не живу.

- Я состояние имею 18 миллионов.

Еще я с бабушки сдеру.

Ну и ее устрою.

- Как устроишь?

- Я ее выкраду, устрою в пансион.

Она ж не виновата, что с башкой не дружит.

Пускай достойно свою старость доживет.

У Зои было зеркала такое,

Что в нем увидеть можно было все.

Увидела она там свирели в поле,

Разделенные пополам.

Потом они слетались вместе,

И разлетались вновь опять.

А под конец, Илья в том месте,

Свалил другой их, вспять.

Она сказала: - виновен твой отец.

Там матка ни при чем.

Он всю ее потратил.

Болезнь серьезная грядет. Ему уж нипочем.

Куда девать не знаю. – Кстати,

Я видел, как работала одна на свой удел,

У нас в Вороноже, на рынке.

Она брала иглу, тыкала глаз, что б он другой ни видел.

А Зоя начала уже работать с дрожью,

И обнаружила еще две порчи не спеша.

Одна от матери его, на свинячью рожу

Другая от брата, что б ходила, чуть дыша.

Да с переходом на потомство,

И прямо до семи колен.

Знахарка охнула: - ну это вероломство.

И Розе не за что, и бабка косит собственных детей.

Не знала она, как это снять с рода,

Коль им навалено дерьмо туда.

Ульяна закричала: - Илюша, что нам делать с ходу?

- А у меня все просто. Виновен, получи.

А это не останется в роду.

Свернется лишь на тех, кто делал.

Как наказанье по его греху

И перейдет по их уделам.

- Все, пусть работает.

Заданье получила,

А мы поедем на разборку.

Бери топор у Зои. – Зачем, когда есть сила?

- Ну ладно. Сейчас мы дяде морду будем бить.

- А я не вижу, чтобы он содеял. Там другая палка.

- А кто? - Пацан, хотел с тобою жить. И имя у него на ить.

- Не, не на ить, как будто птица. – Галка.

- Во, во, так точно, Галка.

- Да это прозвище его. Он дядин сын.

- Ну, стало быть, вместе делали вам палки.

- Не факт. – Я вижу, совместно, дядя, сын.

- А дяде-то зачем это нужно?

- Вот ты недогада. Как зачем?

Ты богата, а ему богатство тоже нужно.

Вот те ответ, за тем, Ульяночка, за тем.

У Ульяны нервный хохот начался.

- Постой, не ржи, ты обещала

Держаться стойко до конца.

Вот уберем, кто нам не нужен, для начала,

Вот и поржешь на жизнь хорошую тогда.

И она остановилась. – Нам опасно стало жить.

- Зачем рассказываешь, что богата, даже иногда?

Другие молча деньги загребают, а говорят, что нечем заплатить.

- Я дура, да еще какая.

Мне маму жалко и себя.

- Да ладно ты, у Зои прыть такая,

Что выручит она тебя.

Ты деньги-то оставила ей?

- Ой, забыла.

- Ну ладно, я ей завтра завезу.

- Не проклянет она нас с пыла?

- Нет, она не черная,

А я ей все скажу.

- А что, понравилась тебе она?

- Не знаю, но я люблю свою жену.

- Она же там, в Вороноже. (Старинное название г. Воронеж)

- И что? Я не хочу больше никого.

- Во дает, ну ты железный в коже.

- Просто, я ей верен, что с того.

- Молодец, а то я уж в добро не верю,

Глядя на маму, пролившую столько слез.

- Ну и зря. И чистые есть люди. Ты встречаешь их, уверен.

- Да, конечно, особливо кучера. Да я всерьез.

- Одному, который помог мне в детстве,

Мама отвезла аж 300 тысяч. Радовался он.

- А мне она не может дать такие деньги?

Могла бы, но ты уж на работу ко мне определен.

Приехали они в метели к дяде,

А он им вовсе не открыл, хоть стужа.

Их взглядом проводил, из окошка глядя.

Они уехали в дом ее мужа.

Управляющий в усадьбе встретил,

И сразу начал:

- Ульяна, детка, не могу молчать,

Хотя я заю, скоро ты родишь.

- Ну говори, хорош молчать, убью.

Что с мамой?

– С мамой-то в порядке, вишь.

- А что? Ударила по голове. – Сейчас побью.

- Не, Я хотел сказать, что все в порядке.

- Ты что, дурак? Тебя уволю я.

Илья сказал: - да вижу я его порядки.

Любовница у мужа у тебя.

- А, это я сама давно уж знаю,

Ну а тебе-то что Григор?

- Я особливо за тебя переживаю.

Должна ты быть с ним строже. Вступи в сор.

- Да, как я с ним вступлю? Я ж девка.

В деревне у себя заставь, хотя б одну.

- Я заставляю часто или редко.

- Да как? – Да, как меня, хотя бы во щеку одну.

- Ну ладно, веником побью.

Где эта падла? – Он в гостиной.

- Сейчас я вас обоих объявлю.

- Жми тормоз, и шуруй отсюда с глаз долой.

- Я слушаюсь тебя, Ульяна. И стоит.

- Иди ты к ляху, говорят. – Не буду.

Стоять я стану здесь за вас.

- Чо так рьяно, аж хрен стоит?

- А вот почем. Стою я ныне.

А его мать к нему идет.

И молвит: - что ж ты сын,

Такой красивый, а с тобой живет урод.

Я чуть со стула не упал.

- Так ты ж стоял? – А потом-то сел я на диван.

Илья заржал.

- Вот дурень. Как ты тут, до меня-то управлял?

- Я хорошо работал, но конечно-ть,

Кабы не ты, Ульяна,

Мы бы корки жрали вечно.

Да и потом, моя любовь к табе сильна.

- Ты клеишься ко мне, дурак?

- Не клеюсь, а люблю, вот так.

- Ты слышь, Илья, вот так-то надо

Говор городить в бардак.

Нагородил до херушек,

А не сказал лишь ничего никак.

- Так почему хозяина не любишь?

Вот потому и не люблю, ведь он чудак.

- Вот б…! Мы полчаса с тобою

Просто так стояли.

- Илья? – Да вижу я, не суетись судьбою.

Твой кралю разложил, прямо на рояле.

- Ну и что? – А у него цветы стояли,

Вот все в рояль и потекло.

Не знал, аль убирать, аль мастера звать что ли.

Мороки с ними много у него.

- Ну чо, дурилна рожа,

Объяснить не мог, как он?

- Я мог, но он чужой пока, с порога.

И, кстати, он не вытирает ног.

- Придурок. И за волосы слугу схватила.

Ты что, не видишь, не до этого мне,

Что б ты сдох, вражья сила.

Да он специально держит, нет пути тебе.

- Я переживаю, она же на сносях.

Увидит, да помрет.

Вот я и взял на себя удар в сенях.

Что плохо я служу, и его мать на меня орет.

Так это она, поставщица той шлюхи?

- За ней три миллиона наликом дают.

- Да я ж богаче. – Ты ж денег не даешь, лишь пшики.

- Ах вот в чем дело? Они нищают. Нет денег на уют.

- Ну хорошо, поди, придурок.

Дай веник мне. – Зачем?

- На нем я полечу, окурок.

- Ты что, да не дай бог убьешься в пирожок.

Нашла она Андрея с Инной в гардеробной.

Там мило продолжали они свою любовь.

Так были они увлечены забавой оной,

Что не заметили жены, которая кипела уж на злость.

Напала она сходу, без предупреждения.

Здесь веник слабовато подошел.

Все, что было в комнате, в них полетело веяньем.

И дождик из бриллиантов даже в них пошел.

Илья мутузил Дрюню кулаками,

Как он сказал: - на, за беременную получай.

Ульяна Инну потчевала уж ногами.

- Попробуй, встань, скотина. На, кончай.

Приперлась, гадина, в мой дом.

Те на панель идти, скучая.

Убью тебя, ну а потом

Я дам в потомках урожая.

Тут мать его на шум вошла.

- Что происходит, хулиганство!

- Нет, хулиганка ты сама,

А у меня, защиты действо.

- Что, на тебя напали? – Да. – Кто?

- Да ты, маман, конечно.

- Я лишь стою, мадам на месте.

А управляющий стоял за ней, казалось бы, беспечно.

И вдруг сказал: - я мэм, давно терпел.

И в тот момент свалилось на нее платье подвенечное.

А он нанес удар ночным горшком по голове.

- Земля те будет пухом вечная.

Там еще слуги подскочили.

Подумали, Илья здесь виноват,

Чужой пришел.

Ульяна встала за него, уже без силы.

- Это друг, со мной пришел он в шок.

- А кто виновен? – Вот она.

Побили все мать Эльзу, сняв с нее горшок.

Ну, просто, поняли, почем скандал. Ведь баб вела она одна.

А у Ульяны воды отошли,

И слуги срочно доктора позвали.

- Тут целый лазарет. За подмогою пошли.

Илью перевязали. И комнату в подвале показали.

И в доме оказались два врача.

Один всех перевязывал, ворча,

А двое, роды принимали,

И слуги часто помогали.

Рожала трудно, почти два дня.

Ко мне она Илью послала.

Прислуга Маша вышла, ключом звеня.

И сообщила, спит хозяйка, она устала.

Ульяна от обиды, мать и прокляла.

А я и не спала, она наврала,

За то, что Уля ее обзывала,

И что б трудней ей было, грязью облила.

А я всю ночь бродила,

И думала, что надо дочку навестить.

Как только рассвело, к ней и уехала.

И при мне, она и родила дитя.

В волнении вбежала. – Ты как доча?

- Да чуть не окочурилась слегка.

- А ты на бале была ночью?

Илья сказал: - она спала.

- Я не спала, всю ночь бродила.

Что ж ты меня не позвала?

Я чувствовала что-то, и ждала.

Илья там был, извозчик мой. Прости, что разбудила.

Да не спала я, весть не получала.

Сейчас приехала сама,

Да ночь всю на часы смотрела,

Чтобы, хоть было шесть утра.

- Твоя служанка виновата.

А то там был, Илья?

- Она, такая же, как все,

Но маленького роста, словно тля.

- Вот я ее так называла.

А роды были очень трудные,

И я тебя мам, прокляла.

Сбросить надо в Машку. Чо смотрите? Все нудные.

Я повидала внучку, и подержала на руках.

Ульяну я поздравила, поцеловала.

Сказала, что подарки привезу на днях.

- Ну я пошла. Она кричала, ма, ма, ма.

Илья похолодел к ней дружбе,

Сказав, прости, ты не права.

- Да знаю я. – И я виновен тоже.

Мне надо было докричаться, или вызвать мужа.

- Здесь мамка виновата лишь одна.

Ну, мама ей задаст сейчас. Ее уж нету.

Зачем ты обзывала ее сама?

Я маленькой была, ума-то нету.

- Я маленькой была? - Тогда она.

Ну что, я к Зое еду?

- Нет. У мамы есть своя.

- Как дочку назовешь? – Анита, оперы звезда.

Мать ее научит. – уверена?

- Все объясню, простит она.

Ты с ней поосторожней будь, Ульяна.

Я вижу, что божественна она.

- Я знаю, папа говорил.

- А папа говорил, что двойников она имеет?

- Не двойников, а россыпь сказывал.

- И что? Он сам ее дурил.

- Он додурился уж, конечно.

Ульяна вздрогнула. – Что видишь? Сразу говори.

А вижу, что теперь, те мучиться с ней вечно.

Она богатой будет из-за мужа, а ты, как попрошайка позади.

А я все дома рассказала мужу.

Он подскочил, досталось всем.

А Машу он уделал в лужу.

Из дома выгнал на совсем.

Ее в больницу отвезли районную,

Где умирала мать Ильи.

Сын ее получил известие похоронное,

А также и Ульяна, с той статьи.

Пошла меж ними драка, за наследство.

А я поехала к ней в дом.

И там нашла шкатулок много,

Сообразила, что со вторым дном.

Разобрала их, и нашла все свои вещи,

Которые муж первый уволок.

Там было много денег и бриллианты,

В конвертах с надписями «Для мадам Рози» цветок.

И в иконе спрятан миллион.

Мой рабочий разобрал всю мебель,

И сказал: - теперь я знаю этот тон,

Где бабы прячут ценность, и наводят бель.

Я набрала четыре миллиона,

И все домой я привезла на легком ходе.

Муж хохотал, чуть выпив из флакона.

- Я вкалываю днями напролет, она все просто так находит.

Приехав к дочери с подарками, сказала: -

Я все нашла, но только ты молчи.

Три миллиона на, колье, которое тогда пропало,

И много кой чего, потом скажу.

Одели полностью, обули и ее и внучку.

И много привезли еды.

Андрюшке не отдай, купи мануфактур кучку.

Он у тебя дурак, прокутит, и достанет до беды.

Она обрадовалась сильно,

И повторяла, мам, прости.

Ульяне деньги показала, что обильно,

Что она с них и в прибыли в пути.

И вскоре, Уля оказалась

Хозяйкой десяти мануфактур.

И ее муж стал от нее зависеть уж не мало,

И начался развития хозяйства тур.

Их жизнь и складывалась так,

Ульяна вкалывала бодро,

А муж ее, Андрей, тюфяк,

Балы посещал, где женщин орды.

Смотрела я на это года два,

В надежде, что исправится, дурило.

И, наконец, я дочери сказала: -

Бери любовника, не стоит ждать Андрюшеньку-чудило.

Она завыла: - дочери семь лет,

А он за ней, как принцик скачет.

- В интимной связи, сколько там, исполнится в обед?

- Раз двадцать за всю жизнь, мам, душа аж плачет.

Тут у слуги упал подносик с чаем.

Он стал усердно убирать.

- А, что ж не скажете хозяйка? Причитая.

- Я б совместил две должности за рать.

- Ты что, дурак? Я вдвое старше.

- Ну и не вдвое вовсе сейчас.

А что я молод, это лучше.

Я смог бы уж умаслить вас.

Уж я и так по вам тоскую,

Люблю я, можно сказать вас.

- Хоть кто-то любит. – И ревную,

Когда ваш муж целует вас.

- Ты чо, серьезно говоришь?

- Да, конечно. – Я тебя уволю.

- За что? – Ты челядь, а о любви твердишь.

- И что с того? В постели-то я лучше, вишь.

- Да кто тебе сказал?

- Да все, у коих я служил.

- Ты что ли, всех хозяек драл?

- Да, мадам. Старался из всех сил.

Для этого они меня и нанимали.

Ну, а потом, конечно, и для дочерей.

Как только эти подрастали.

Что б я их научил скорей.

Возникла тишина, минут на десять.

Потом, сказала я: - вот видишь, как у дам?

Как все просто дочь, но тебя это бесит.

- Он не в моем вкусе. Тебе его отдам.

- Пойдешь ко мне? – А то?

- А надобно в любви помочь?

- Я заставлять тебя не буду. – Что?

Да вы кумир мой с детства. Уж не в мочь.

- Ну, это решено тогда.

- Ты, мам, совсем осоловела?

При муже, при таком, с ума сошла?

Он эталон всему, и изменять ему не дело.

Красив, дороден, весел, смел.

В постели он орел крылатый.

Сама же говорила, как он песни тебе пел,

Все о любви, да к тому же, он богатый.

- Ты успокойся дочка, сядь на место.

Тебе я правду расскажу.

- Чего не знаю я, что знаешь ты? Вот интересно.

- Сомнения в тебе? Ну что ж, я докажу.

Была я на балу у Ткацких у ворот,

У Натальи Бельской. И было весело

И мило с мужем мне. Восторг.

И вдруг, он преподносит мне сюрприз унылый, вот.

- Какой? – Коробочку зеленую с браслетом.

- Что ж тут ужасного? Тут, все, наоборот.

Слуга аж ахнул, все понял наперед.

Ульяна продолжала: - ну, все ясно. Хоть напихай их тебе в рот.

Я поднялась, сказала: - соберись Владимир.

С тобою уезжаем. – Ему б я рожу разорвал.

А дочь вскипела: - да за что? Ведь в доме мир.

Володя тихо простонал: - скотина он. Я б его порвал.

- Вы что, свихнулись? За подарок, вот как?

- Ульяна, ты тупая. И она стала соображать.

Что смотрите? Мать говорит вам, надпись-то не та.

- Какая надпись? Заткнись, слуга, тебе бы только ржать.

- Я, хоть слуга, но понимаю, дело в гравировке.

- Мам, дай коробку посмотреть.

- Я не взяла ее. – Почему? – Не мне, то, что в коробке.

- А кому? Елизавете Пустовой. – Этой шалашовке?

Актерка-то пустая, как ее фамилия,

И внешности-то у нее уж нет.

Папа свихнулся от актрис засилия.

Мам, он ситуацию исправил или нет?

Он положил коробочку в сюртук,

И предложил домой уехать.

Пролепетал о ювелире что-то вслух.

В дороге эту фразу повторял, как эхо.

- Купил ли что-либо взамен?

Мам, не молчи, я сейчас сума сойду.

- Нет. Поскольку, я не знаю, будущего перемен,

Решила, что на сцену я опять пойду.

- Мам, ты чего? С тобой он вовсе разведется.

- Может и так.

- А может, у меня, что лучшее найдется,

Но жить у мужа под пятой, я не могу, вот так.

- Он сознает, что ты на сцену выйдешь?

- Да, я ему сказала. – А он что?

Он же не дурак. Ты ж выйдешь,

Всех опять обворожишь, и станет он ничто.

- Да, так и будет.

Он сказал, потерпит.

- Но тебя он любит.

- Да, но сказал, что той, разнообразие влил.

- Все ясно, раз открыто говорит об этом.

Тогда, мам, только месть.

Сказала, на пол опускаясь, залитый утром светом.

Ну и я возьму, что кажется, уж есть.

- Рассказывай, с чего начнешь?

Я ехала однажды по бульвару,

Увидела его. – Кого? – Голицина. Не спрашивай, собьешь.

Остановила кучера. И говорю: - с какого ты тут увару?

А он поморщился, отправившись в свой путь.

Я за ним бежала. – Все маме расскажу,

Что бродишь без нее, мой друг.

А он, я вас не знаю. Отстаньте, я домой пойду.

И хватит здесь на нас кричать.

Вы портите, снижая, мой авторитет.

Я полисмену крикнула, лови его и в часть.

Там показала отчима портрет.

Полисмен признал, что это он.

Тогда достал он документы,

И показал, что он Илья Смирнов.

Все диву там дались, бывают же моменты!

Я извинилась, и направилась домой,

А он за мной поплелся, как обуза,

Твердя, что он не виноват, что он не папа мой,

А я заплакала, что для меня это не мужа узы.

Мне папы внешность нравится всегда.

Красавчик он, не скрою.

Мечтала о таком, и вот он рядом встал,

А я его в участке, почти что, матом крою.

И он меня повел в трактир,

Хоть чаю выпить, чтобы успокоить.

Ну я махнула пару шкаликов, и третью в притир.

А он повел меня на роспись, в церковь, что б ускорить.

Там неожиданно узнал, что замужем я.

И плохо стало там ему.

- Что делать нам? Спросил он, ведь вы моя.

- На развод я подаю.

- Этот процесс может затянуться.

- Да, но есть у мамы свой судья.

А пока, будем у тебя встречаться.

Приехали к нему, там просто нищета.

И бабка у него больная,

В коляске черной, просто спит, как закопать.

Сказала: - бабку забираем.

Дом будем покупать.

Он застонал: – нет, я не сдюжу.

Хотел немного подкопить.

- Да замолчи ты про свои копилки.

Сначала надо бабку подлечить.

И отвезли они ее в клинику нашу.

Через четыре дня она оттуда вышла,

Стояла на своих ногах в миру.

Илья был рад, казалось это сказка, вышка.

Четыре года деньги отдавал туда,

На исцеленье бабушки, как в черную дыру.

Уля рассказала, что мама ездила в Германию тогда,

И наняла там на работу, специалистов лучших во миру.

Потом она купила дом у Финского залива.

Илья там падать начал от роскоши такой.

А бабка Зоя ухватилась за перила.

Но из нее раздался вой.

- Ты что Илья, кого ограбил?

Вот я задам тебе, пострел чумной.

Ну ты подумай, бабку уничтожил на ночь глядя.

- Не я купил, а Улия, для нас с тобой.

- Так кланяйся ей в ноги, дурень талый.

- Уж поклонился, раз двенадцать, ба.

- Да где? – В гостинице. Ульяна хохотала.

- Когда? Да ночью, ба. Иди вон привыкай, в судьбу набат.

- Ой внученька, прости его.

- За что? – Он дурень иногда бывает.

- Да ладно, баб, научится еще.

- А, ты об этом, а я ругаю, что приблизился к тебе.

- Не, не ругай. Мне этого и надо.

С ним хорошо, но он не опытный еще.

- Ты ж у него первая. Я расскажу ему, для лада.

Бабушка, я сам, ты что?

-А ну, пошел со мной, кобенится при мне.

Другой бы на меня молился.

Куда идти, показывай. Как ты сказал, в судьбе?

- Иди, иди, коль моим мужем записался.

И бабушка Илюшу научила.

Ульяна начала его хвалить.

И, что она хотела, получила,

И, вроде бы, нормально стали жить.

Он продолжал в гимназии служить,

Отчаянно, до поздней ночи.

Любил детей он, математике учить,

Надев пенсне на свои очи.

Затем, в компании учителей побыть,

По чарке пива выпить с ними.

Кого-нибудь из дам до дома проводить,

А иногда, и пройти дома мимо.

И бабушка заметила, однажды,

И сказала: - ты, что Илюша,

Плох в постели стал уж дважды?

Что непонятно, ты скажи.

- Мне все понятно.

- А что ж домой приходишь ночью?

- Ульяна надоела мне изрядно.

- Да чем же, дорогой мой? Тю.

- А вот чем, бабушка, запнулся,

И стал чихать он шумно в стон.

На шум пришла Ульяна. Поперхнулся.

И стал нотацию читать обеим он.

О том, что бабушка совсем уж не права,

Что лезет в его взрослые дела.

А Уля – это в юбке бес суровый явно,

Который не бельмес в науках, языках и праве.

- Илюша, ты не прав. Кабы так было,

Она бы и хозяйством не руководила.

Потом, она на польском прекрасно говорит.

Германский знает, френс, инглишь, итальянский язык.

- Да что ты бабушка? Она простых вещей не понимает.

Не видишь, это миф, чтобы ей мужа приручить.

Вот мать ее все это знает,

Но надо было бы и дочку научить.

- Ну что ж? Иди, Ульяна, голубочек мой.

Поговорим на польском мы с тобой.

- О чем? – О жизни, друг мой, дорогой.

И на польском начала с тоской.

- Три года вы живете здесь с Ильей.

Что не устраивает тебя, говори.

- А меня все устраивает, но не знаю, что с Ильей.

О чем он думает, мечтает, что творит.

Зачем он мнение обо мне, к худшему меняет,

И почему, что я безграмотная, обо мне твердит.

Зачем он профурсетку Ингу провожает,

А затем, в ее жилище утлом, с нею спит?

- Какую Ингу? Бабушка надулась.

- Да гувернантку инглиш языка.

- Ты уверена, дочка? И пригнулась.

- Да, уверена. Ну я спать пойду, пока.

Тут Илья вступил, тоже на польском.

- Я не верую своим ушам.

Ульяна в ходе развернулась боком.

Не бойтесь сударь, я с легкостью вас ей отдам.

Узнав все, бабуля стала падать,

Ну, а Илья, поймал ее, и стал опять журить.

- С людьми так поступать не надо.

- Хорошо. Я больше не стану с вами на польском говорить.

А на английском, видимо привычней.

Бери бабулю, и иди домой.

- Я его не знаю. Русский зычней.

- О боже, достался оборотень, не образованный такой.

Что ж ты, не знаешь языков понятных?

И только польский, так как бабуля полька у тебя.

- Яне имел кровей, столь знатных,

Но математику я знаю, не шутя.

- Я тоже. Восемь лет ее учила.

И физику, и биологию, алхимию, латынь смогла.

И даже медицину, учительница в голову вдолбила.

- А что ж ты не сказала сразу, что знания обрела?

- Как не сказала? Оповестила, что княгиня.

- А разве титул к знаниям имеет отношение?

- Представьте себе, да. Прямое. Как у отца, так и у сына.

- Княгиня вы по отчиму, но все ж, приму я ваше поражение.

Ульяна здесь захохотала,

За документами пошла.

А подходив, аж в стопор встала.

Их разговор услышала.

- Я, баб, совсем ее не понимаю.

Я думал, там культура, красота.

А там и тела вовсе мало,

Ну, как скелет как стрекоза. Что обнимаю?

У Инги полные черты.

Ее и целовать приятно.

А здесь игольчатые кусты.

Разделась, а что делать не понятно.

Ты думала, интим не знаю?

Я знал, но уж не с ней.

Мы с Ингой пожениться собирались к маю,

Ульяна виновата. Перебила встреча с ней.

А бабушка заплакала так сильно,

Что ее кашель начал бить.

Туберкулез открылся, пошла кровь обильно.

И начала она кошмарно выть.

- Не знала я, что внук, повеса,

Которого интересует тело лишь.

Считала, что душа, но ты ее повесил.

Зачал пустые игры, несущие те шиш.

- Какой же шиш? Ну что пустого?

У нас дворец, и я не говорил тебе еще.

- О чем? – Ульяна мне купила школу.

И я теперь директор там. Хожу в руководителя плаще.

Ульяне тоже стало дурно,

И, пока, не стало вовсе плохо,

Она вошла в гостиную хмуро,

И положила документы, под его звук хо.

Он стал читать, и поперхнулся,

На информации о том,

Что мать Ульяны, рождена от князя

Рода русского и польского, княгиня Вульская.

Ну а потом, показала род отца,

Где тоже он споткнулся, о надпись,

Что отец ее родной, являлся герцогом

Армянским Устри. Илья осел и скис.

Ульяна тихим голосом сказала: -

Ну, а теперь своей ты родословной поделись.

Он запищал: - прости меня, родная.

Я ошибся. Возвращаюсь, веселись.

- Взять тебя назад я не могу.

Поскольку родословной я твоей не увидала.

Давеча, пошла б я за тобой во мглу.

Ты отрезвил меня. Я вышла на твою волну.

Мне тятя завещал, не портить родословных.

Теперь не верить ему, просто, не могу.

Маман велела тоже думать лишь о равных.

Вела себя я безобразно по отношению к ней и к нему.

Поэтому, прошу освободить меня от клятв.

- Каких? – Ах, да, мы ж, к счастью, не женаты.

Тем лучше. – Да, мадам, пойду гулять.

И бросился пред Улей на колени. – Виноват я.

Прошу, прими к себе опять.

- Тебя я не приму, а бабушку оставлю.

- Как оставишь? Ведь она моя.

- Что, вещь твоя, которую ты травишь?

- Нет. Она моя родня.

- А из родни вам никто не нужен.

- Чтобы понять, не хватит мне и дня.

- Родней необходимо заниматься, не бросая в стужу.

А вы, кормили, одевали профурсетку,

Но бабушке сказали, что тратились лишь на врача.

Не дергайтесь, я все узнала, у того, кто ходит в клетку.

- Вы шпика нанимали? Нанимала, давеча.

- Как вы посмели? Я свободная личность.

- Нет. Вы испорчены своею пассией давно.

- Да кто сказал вам эту глупость?

- Та, к которой она ходит, вешать на вас с бабушкой дерьмо.

Бабуля аж затрепетала.

Сказала, что необходим отчет.

- Да я уж все предпринимала.

И у тебя бы все прошло, кабы не он, вот этот черт.

И вдруг Илья козлом запрыгал,

Загоготал, и в пот пошел.

Орал на всех, и зарыгал.

Затем прыжками в ванную ушел.

Ульяна вызвала повозку,

И бабушку в больницу увезла.

Вернулась, ванная пуста.

И в комнате слуги, повешенным его нашла.

Он вытащил его из петли,

И вызвали домашнего врача.

Он отказал, сказав, что выживет он в ряд ли.

Ульяна вынуждена была его лечить сама.

Она ведь понимала, если кто узнает,

То из психушки он не выйдет никогда.

Что делать, только мама знает,

Ну и послала она за мной тогда.

А я была с Володей. Муж на лечение с подружкой слился.

И мы с ним уже спали мирно.

Владимир запротестовал. – А, этот гад повесился,

Ну, наконец-то. Пусть бросят труп на улицу, в дерьмо.

Но, все ж поехали.

Не оставлять дите одно.

Он ожил кое как от хмели,

Уснул, упав от этого на дно.

Ульяну забрала к себе,

И показала доку.

Она сказала, что инфаркт идет.

И начала с ней судорожно работать.

Ей стало легче лишь к утру.

С Ильей оставили Володю, вот так ноша.

Он утром разбудил его в миру.

Проснувшись, стал хамить Илюша

Владимир долго не терпел.

- За оскорбления ответишь.

Избил его, как он хотел,

И выбросил на улицу, как ветошь.

Илья орал, я здесь живу.

Дом мой. Он на меня оформлен.

- Тогда ползи, гаденыш, если жив.

А пикнешь, то собакам будешь скормлен.

- За что меня? За барышню?

- Неа. За мать ее тебя я не прощу уж больше никогда.

- Так ты влюблен? Вот это новость.

- Что ж тут новехонького, дурья голова?

- Вот я все сплетни распущу о вас.

- А я скажу, я ты повешен был собою.

- Ну говори, меня-то пожалеют сей же час.

- Ты думаешь? Ну, черт с тобою.

Скажу, что ты опасен,

А, стало быть, властям нам нужно сообщить,

О данном происшествии в опоясе,

Придется тебе, гад, в психушке век прожить.

- А что, твоя певичка, иль княгиня, кто там?

На самом деле так уж хороша?

Володя землю ему в рот набил.

- На, лопай. Она народа всего гордость и душа.

- И какой же у нее, Владимир,

Друг любезный, сценический,

Простите, псевдоним? Она же чей-то там кумир.

Я думаю, что Зинка Соловейчик.

- А, да ты не в курсе, даже в этом.

Понятно, вот действительно дебил.

Это самый лучший голос на свете,

Роза Золотая. Вот за нее тебя я бил.

Илья три раза поперхнулся,

Затем себя же начал бить.

- Неужто я жестоко обманулся?

Я ж с ее дочкой начал жить.

- Просрал ты все, и не надейся.

- Пойду прощения просить.

- Не, и не думай, хоть убейся.

Я бы, за оскорбления, давно бы приказал тебя убить.

Она еще тебя спасала вместе с дочкой.

Дебила, у которого лишь высчет на носу.

- Не правда. Я ей поклонялся очень,

И денег накопив, я путешествовал за ней в ее лозу

- Да что ты? – Я влюблен в нее был.

- Вот это новость! В маму, а не в дочь.

- Голицын меня переплюнул, где-то рядом ныл.

Сидит и стонет, как скотина о любви, да с ней бы в ночь.

А мне что делать, нищему павлину? Писать элегии?

Взял ее грамоту и уехал за ней вслед.

Это я о конкурсе международном в Норвегии,

Где она на лопатки положила всех.

Остаться не сумела на вручение,

И я ей все привез.

И грамоты, медали, удостоверения.

А премию в 800 тысяч шиллингов, ей конкурс перевел.

Во многих странах был я рядом.

И первые места всегда за ней.

Она, конечно, уникум музыкальный,

А я букашка рядом с ней.

- И что ж награды ей не передал?

Не мог, она спешила на концерты.

Антрепренер был жесткий у нее педант.

Он отдохнуть ей не давал. Сразу с места.

- Это и был отец Ульяны.

А я про то. Где грамоты сейчас?

Ну, вот привез ты их в страну упрямо,

А Розе не отдал. Забыл подчас?

- Ой, я же в школе их оставил.

На стену их повесил, под стекло.

Там и медали. – Я уж думал, ты их плавил.

- Ты что, не понял? Исключено. Она же божество.

- Да. Только это божество в больнице ныне.

- Ты что, дурак, пугаешь меня так?

- Да это ты скотина, упаковал туда бедняг.

И бабку, и Ульяну, ну а Роза с ними.

- Я не могу жить по-другому,

Я бурлю. Не понимаешь, что ли?

- И вот за это, я тебя сомну в солому.

Он пнул его ногой. – Ну сударь, мы пошли.

Владимир рассказал все дома Розе,

И выложил награды перед ней.

Их было десять.

- Володь, а конкурсных-то 30 дней.

- Пойду спрошу, куда дурак засунул.

Как оказалось, его пассия украла.

Илья нашел, за пазуху засунул,

Спросил, зачем ты брала?

- Какая разница, иль в школе,

Иль дома у меня висят?

Ему, конечно, тошно было, аж до боли,

Что чистоту менял на поросят.

А дома обнаружил,

Что имя Розы заклеила она,

Поверх, свое по наглому, вложила,

Поскольку пением увлекалась сполна.

Он плакал час, стирал замазку,

Возненавидел Ингу навсегда.

И осознал, что в ней любил лишь маску.

Решил идти к жене, любить ее всегда.

Ульяна месяц пролежала,

Илья ее покорно навещал.

Цветы носил, подарки, чтобы та не тосковала,

И постоянно, что любит уверял.

Затем, купила я путевку детям,

Туда, где лечили на ура.

На Баден-Баден лучший на всем свете.

Илья пел мне дифирамбы до утра.

Но там случился казус странный.

Не знали, как его там объявить.

Но, кто-то выручил спонтанно.

Георгия Голицына пошел ловить.

Илюша бегал от него сначала.

Потом, пришлось уловку применить.

Сказал, что здесь инкогнито,

Наскучил веер славы.

- Мы с дочерью вдвоем,

Решили нервы здесь отмыть покоем.

Я не хочу здесь толков о делах.

Князь Войский Константин подыгрывал на ах.

Но он нечаянно заметил,

Что друг Георгий стал другим.

Серьезен, груб и нелюдим, отметил,

И скареден он, даже с ним.

- Что, непонятки с рубликом, Георгий?

- Да что ты, все в порядке у меня.

- А почему ты ходишь полуголодный?

- Все деньги у жены, как и у тебя.

- Нет, у меня в запасе есть всегда.

А ты, до боли странен показался.

Зачем ты дочери позволил векселя?

Она же здесь начнет в излишествах купаться.

- Она не дура, как твоя.

- Моя? Да у меня два братца.

- А я имел в виду жену.

- Жену? Ну этой-то, лет двадцать.

- Умна она не по годам.

Имеет предприятий двадцать.

- Давай ее за сына я отдам.

- Приехал я ее лечить, стараться.

-А от чего? – Там что-то с сердцем было.

- Ну, это проходяще, хотя, однако, с юных лет.

А, что случилось-то, дружище, с пылу?

- Ты с ней поговори, услышишь от нее ответ.

И Константин отправился к Ульяне.

Он стал расспрашивать, уж нет ли бед,

А Уля к доктору пошла в запале,

Сказав, дознаниями Войский портит ей обед.

Врач вышла в публику,

Нашла его глазами.

Увидела, что тот домучивает ее мужа на виду.

И громко отчитала. - Лечитесь в венерическом вы сами.

К сердечному отделу нет подхода.

Я за него ответственность несу.

И он ретировался с ходу.

Слегка поддерживая свою позу на весу.

Проблема решена была почти,

Но, девочка увидела Илью,

Та, у которой он однажды и в чести,

Работал гувернером. Закричала: - Илья Андреич, вас люблю.

Сбежалась публика на детский крик.

Родители ее приблизились вдогонку.

Такого он не ожидал в турнирный блик.

Как будто, в душу, кто вонзил иголку.

- Идите к нам, играть в триктрак.

- Я не Илья Андреич, а Георгий.

- Не выдумывайте, сказала ее мать.

За полгода, запомнить сможет и дурак.

Что ж вы, в столь сильном обществе витая,

Не узнаете в позе, заказчиков своих?

Так не хорошо себя вести, хвостом виляя.

Сей отдых, вовсе уж не для таких.

Ульяна вышла из толпы.

- Мадам, вот медальон мой, с папиным портретом.

- И что? – Ну, просто, посмотри.

- Мне дела нет, до папы в этом.

- Ну, может муж ваш взглянет все же?

- Кошмар, ну, как же вы похожи.

Ей богу, как одно лицо.

Ты прекрати, жена, закладывать Илью в ее отца.

И посмотри на сей портрет,

Конечно, если длинный нос тебе не помешает.

С Голицынами спору нет.

Месть начнется. Он тебе мешает?

- Нет, просто, не для этой публики он рос.

- Ну, а на это ты что скажешь?

Она взглянула на портрет, и потеряла лоск.

Сконфузилась, и убежала прочь.

Конфликт исчез мгновенно,

Но, следом, как на грех,

Приперлась Мать Георгия надменно.

И встретилась она лоб в лоб, Ульяночке на смех.

- Ты, что ж дружок, и мать не узнаешь?

- Я узнаю, маман, скучаю очень.

- За что ж ты не целуешь-то меня?

- Конечно я вам рад. Целую в очи.

- Какие очи? Руку подает.

- Ах, да, немного я рассеян.

- Устал, поди? А Роза все поет?

Ей надо тоже отдохнуть. Ты без нее потерян.

- Она работает, а я привез Ульяну,

По наставлению ее, и спозаранку,

Вожу на процедуры все ее.

Сердечко что-то приболело у нее.

- Добрый день, бабушка.

Тебя я рада видеть.

- Ну, что ж ты приболела, голубушка?

- Теперь уже получше. – Придите уж в фойе-то посидеть.

- Да, конечно, мы прийдем.

- До вечера. Как бы приехала в мой дом.

Где я, там сын. Везде вдвоем.

Как жаль, что Розочка не заграницей, дело только в том.

Затем, он встретил еще нескольких

Восторженных учеников.

И было впечатление, весь город здесь сгустился,

Не оглянуться бы на зов.

Физически его там поддержали.

Морально он выдерживал тяжело.

Ульяне еще лучше стало.

Илья бурчал, Ульяна говорила, повезло.

Приехав, он и мне претензию предъявил.

- Вы знали. это общество я вынесу едва ли

И я замученный приехал уж без сил.

- Я вижу, вы пенсне от горя потеряли.

- Нет, без потерь. Мне зрение исправили.

Ой, извините, я совсем забыл.

Да, и нога уж более не хромает, что-то шили.

А так, конечно, я без сил.

Я сказала: - Благодарю, но более,

Я в ваши игры не играю.

Ты знаешь Уля, если, что случится, даже с болью,

Меня уж лучше не зови.

Я встала, и пошла на выход.

И услыхала, как она кричит: -

Не уходи, я от него устала.

Как будто бы кидает кирпичи.

- Меняй его. От общества он нашего усталый.

По образу мышления Илья – не благодарный свин.

И, вдруг, он закричал, спасибо Розе алой.

Я счастлив, что вы есть, я не один.

Владимир, что сопровождал меня повсюду,

Сказал: - Пошел ты на хер. За Розу я тебя убью.

Илья ударил сзади его по голове тяжелым блюдом.

И заорал: - о, Роза, я тебя люблю.

Я сразу повезла его в больницу нашу.

Закрыли рану прополисом, зашивать я не дала.

Через месяц, когда опасность миновала его чашу,

На тот курорт, в Германию, его я повезла.

Там обнаружили еще болезни,

Которые и начали лечить.

И жили там, как в сказке, будто в песне,

Как будто бы для этого и стоило пожить.

У него спросили, какого он сословья.

- Боярин Сртужин, к чести, вам.

И я слуга княгини Розы, и с любовью,

Я управляю их поместьем там.

И нашей парой восхищались.

Володя был красив, как Апполон.

А женщины-врачи, при нем смущались.

Просили что-нибудь накинуть на лицо.

По его стану, сочинялись уж сонеты,

И о белокурых кудрях, локонов волос.

Да и мужчины кидали ему комплименты,

Особенно про торс его и рост.

Вернулись мы домой через полгода.

Я вздумала Володю поощрить.

Купила дом ему, под стать дворцовой оде.

Да мало ль, что случится. А здесь он будет жить.

И вдруг, исчез он через сутки.

И я подумала, что он ушел туда.

Но, странно. Он не терпел со мной разлуки,

И стала проверять, где он, тогда.

Я заявила о пропаже полисмену.

Нашли только от мусора ведро,

Которое и нес тогда он, чистому на смену.

И от коляски след, запутанный мудро.

Его два месяца искали.

Я вспомнила, что Белявская,

Просила, что б его вернули.

Он даже плакал. Жизнь там адская.

И я пообещала, что такого

Не случится никогда.

И донесла я полисмену это слово.

- Так, что же вы молчите, господа?

- Вы думаете, возможна такая безнравственность?

- Я мадам уверен, это так.

И полисмен пошел к Белявским,

Но, по каким-то к мужу мелочам.

И там увидел он Володю,

Как будто, машинально заказав чайку.

И было видно, сам голоден, и в плену.

Избит, поднос трясется, увидел крови струйку.

Хозяйка начала орать: - иди, паскуда,

Хоть умойся. Кровищею закапал стол с утра.

- Не надо. Владимир, собирайтесь-ка дружок скорей.

Володя побежал, остановился. – Я в сборе. Нет вещей.

Белявская напала с ором сволочь, караул, на полисмена.

Он молвил ее мужу: - вызови врачей.

Муж молвил, что она в порядке. Смена настроения.

Тогда он вызвал государственных врачей.

Володе он сказал присесть во кресло,

И моментально он уснул.

- Замучила, скотина. Парень спит, как в детстве.

Ну я устрою этой суке караул.

Оформил документы, что она украла управляющего,

Боярина Стружина Владимира Антоновича.

У князей Голицыных поймала у ворот дворца.

Имеются свидетели и вещественные доказательства.

Есть заявление от них, и от его отца.

Приехала бригада из больницы.

Белявская сменила роль на любящую очень,

И начала стонать, что ей не жить без этой единицы.

Но седовласый врач сказал свой текст: -

Меня уж нынче рвет от вас.

Давайте, быстро собирайтесь.

Она метнула ему вазой в фас.

Врач подписал все документы полисмена,

С выводом, что ярко выраженное буйство у нее.

Преступница. Над слугами насилие, подмены.

Как раз на эту тему, глубокая шизофрения у нее.

Володю начали лечить у них в гостиной.

Хотели увезти в больницу, хоть сейчас.

А полисмен сказал, что на больницу есть заказ.

К Голицыным везите, в их частную клинику тотчас.

Там все давно готово, ждут уже.

Ну, там шедевр, там сам лечился.

Несите паренька на простыне.

Какой красавец, я бы им гордился.

А эта сволочь, запытала паренька.

Собрал я сведения у слуг,

И оказалось, что в ледяном подвале, как пенька,

Держала она его сутками в досуг.

Затем уж била розгой, и до крови,

Так заставляя, жить с ней, как супруг.

Но он твердил, я не люблю вас, только

Напрасно мне несете боль, недуг.

А что же вы, являясь мужем,

В неосознании, что что деется вокруг?

Я понимал, что я уже не нужен,

И у жены другой режимов круг.

- Ну хорошо, о пытках вы не знали.

- Нет, но я слыхал, что кто-то стонет там внизу.

- И что? – Велел проверить Ване.

- Ну? – Кто-то голый ходит по карнизу.

Я приказал вернуть его немедля.

- Зачем? – Ну, жаль его холодное рагу.

- Вы помогли ему, надеюсь?

- А вы бы помогли врагу?

- Бояре стали вашими врагами?

- А он боярин, разве? Не пойму.

- Что ж натворил он между вами?

-В себя влюбил мою жену.

- Я вижу, бесполезно, здесь

К добру идти пытаться.

И записал, пособник преступлению есть.

Я отучу Белявских драться.

Поскольку по сословным указаниям,

Бояре с князьями были на одной волне,

По всем судебным воздаяниям,

Белявского приговорили к трехлетнему заключению в тюрьме.

Его жена уже не вышла из психушки,

И били ее розгами, ну и его. раз в месяц по спине.

И думала чета, играть в садистские игрушки,

А получили, сливами жестокости себе.

Володю месяц пролечили.

Он сильно обморожен был.

Я раны на спине его закрыла,

Поскольку знала, как с этим быть.

Через полгода потихоньку стал ходить,

И даже, стал мне улыбаться.

И стала я его активно, травами поить.

Ну, а затем, велела собираться.

Он так был рад, что лучше стал ходить.

- Любимый мой курорт. Его я обожаю.

Он на втором месте опосля тебя, моя таить.

О нем мечтал, аж сердце замирает.

Но он боялся, что не выдержит дороги.

Потом, от удивления в землю врос.

Увидел, надо выходить из дроги,

И повели его на черный паровоз.

Не ожидал такого он, конечно.

Доселе, паровоза не видал.

- Ты не волнуйся, он же вечный.

Поедем мы без тряски в даль.

У нас была отдельная, из трех комнат каюта,

С прекрасной мебелью и душем, туалетом,

Отделанная по моему вкусу, для шика и уюта.

На улице была зима, а он сказал, как летом.

- Дорогая, милая моя, люблю тебя, как никогда.

Ты мне всего дороже в мире этом.

И я с тобою в жизни навсегда.

Клянусь собой, в извечном свете.

И ехали мы две недели.

Никто, при этом, не мешал.

Практически, не слазили с постели.

Еду в каюту Вова заказал.

Однажды только, вышли в ресторан,

И он сказал: - пойдем отсюда поскорей,

Любить тебя опять пора.

И удалились, отобедав, мы в свой рейд.

А по прибытии, удручены были врачи,

Поскольку выглядел он хуже.

И стали нас усиленно лечить,

И выводить из бывшей стужи.

Сказали, что на ногах,

Я перенесла инфаркт,

И нужно выглядеть моложе.

Но, операции Володя делать мне не дал на коже.

Сказал, что б сердце мне лечили.

А внешность и такая дорога ему.

- Вот делай кремы, маски и массажи, что там … или?

Врачам устроил сцену. – Вы делаете предложение такое почему?

Она красива, молода,

И старостью совсем не пахнет.

Ее концерты везде проходят на ура,

Вы травите ее, как в зоопарке.

Не сметь к ней прикасаться с этим.

Я запрещаю, как супруг.

И так же, против дети.

Лечите нас, не портите досуг.

Врачи отстали, и нашли

Для нас все способы другие.

И дни во счастье поплыли,

И мы вернулись молодыми.

Через полгода мы отправились в Египет.

В Александрию и Луксор.

Мы побывали, так же, в пирамидах Гизы,

Каиром любовали взор.

Зимою там приятная погода.

Тепло. Жара нам не мешала отдыхать.

Величие архитектуры, иная культура народа,

Нас опрокинули в фурор, восторгам всем под стать.

Затем, передохнув, мы побывали в Ницце,

В Париже, Лондоне, Цюрихе и Вавилоне,

По разным городам своей страны. В Швейцарии

Нам удалось прекрасно подлечиться.

А через два года, нам повезло чудесно.

Приятель Георгия, с собой позвал,

Имея то в виду, что в путешествиях нам с Вовой интересно.

И мы уехали в лечебную поездку, во Вьетнам.

Вернулись мы оттуда, только через три года,

И, к счастью, я беременна была.

И родила Владимиру я сына, без невзгоды.

Он принял роды, оберегая нас в два его крыла.

Ребенок восхитительным родился,

И это копия своего отца.

Володя, от счастья плакал, ну и веселился,

И на руках носил меня и красавца-малыша.

Голицын в обморок упал, когда увидел,

Из Кисловодска он вернулся, с пассией своей.

А тут такой сюрприз от Розы, но только он вот не удел.

Три дня он плакал в комнате своей.

Он думал лишь о глупости своей,

Что подбросил ему, его отец когда-то.

До той поездки, в глубь, в Сибирь,

Он был счастливейшим из всех мужей.

Он огрубел в поездке, стал каким-то хамом.

Вернулся, Розочка стала его лечить.

Вши выводила, и лечила травами,

А он, даже с прислугою, романы стал крутить.

И не боясь жену поранить,

Он стал об этом Розе говорить.

Казалось, хочет жизнь ее, в пытку превратить.

- Долбал я ныне поэтессу, взмолилась хватит, хочет жить.

Или. – Бывал я нынче на балу,

У князя Ледовского дяди.

Как там чудесно было, в том чаду.

Я трех девиц попотчевал не глядя.

Георгий проклял своего отца,

Который нагло подсказал,

Перевернув его сознание слегонца.

- Нельзя с жены пылиночки сдувать.

А надо, кто хозяин в доме показать.

Дери других, а ей кидай лишь пусто.

И не ленись ей это рассказать,

И смейся, что она слезами густа.

Ну, может, что-то и прошло б бесследно,

Ка бы последняя, его не заразила.

Вот, и пришлось ему, спать только с ней, упав на дно,

А приговор врачей, неисцелимы, их окончательно сразила.

И пару выгнали с последнего курорта,

Сказав, что вы нам слишком дороги.

Сменили сорок простыней, сплошная трата,

А к исцелению для вас, ни зги.

Великий князь Голицын Георгий,

Перед иконами стоял, и проклинал отца,

Который подключил его к тем оргиям,

Что кинули его на сифилис, и жизни до конца.

Через четыре дня его отец скончался.

Он судорожно проворчал, из-за меня.

А мать произнесла, сто наконец, унялся,

Его отвратная душа отстала навсегда.

Георгий это видел, ну и понял,

К отцу у матери лишь ненависть пошла.

Что сам себя, как мужа, отнял.

Какая тут любовь, давно ушла.

А дома он смотрел на мальчика,

К которому не мог и прикоснуться,

И сокрушался, что не мой малыш.

Мне б Розочку вернуть, как будто бы проснуться.

А Роза, в материнстве,

Расцветала с каждым днем.

А маленький Володя, с детства,

Двумя отцами в ласке окружен.

Игрушки, спорт, занятия, книги, игры,

Поездки – все для малыша.

Голицын кардинально изменился,

Особенно, после смерти своего отца.

Осознавая, что он потерял семью,

И жизнь его сурова,

Он утро начинал с того в быту,

Что спрашивал, а где же Вова?

Ну, а затем, прости меня, тебя люблю.

О той любовнице, ни слова,

О поведении своем скорблю.

И только речь, о воспитании маленького Вовы.

Большой Володя на зов тот, тоже откликался,

К нему замучился скакать.

- Нам Рози, надо было бы назвать сынка Георгий.

С его характером он бегал бы со мною воевать.

Все дружно, весело смеялись громко,

И слуги хохотали во всю прыть.

Что делать? Жизнь сложилась вместе емко,

Так, что друг друга не забыть.

Георгий, с горечью, спросил: -

А что, Владимир, милая, в постели?

- Не обижайся, для меня он крайне мил.

- Ну я же всех прекрасней был. Ужели?

- Ты был любовь и страсть,

Но года три всего, не долго,

А он все время и опять.

Он изучил меня, старался много.

И достижения его сравнялись

С искусством ювелирным.

Их сравнить нельзя, ни с чем не сочетались.

С блаженством только, и небесным, и эфирным.

Ты уж прости, Георгий, не взыщи,

Но ты уж начал выходить на этот уровень,

И смог бы, но не стал. Поди тебя в Сибири поищи.

И на балах, куда закрыл мне дверь, заставив пореветь.

Ну хорошо, я петь умею.

Хотя б не вышиб меня из этой колеи.

И я взяла опять певицы время.

- Я возгорелся вновь, но по болезни, уж не смог к тебе идти.

И после этого разговора,

Он надулся, стал нелюдим.

И стал ворчать на большого Вову,

А тот ему ответил. – Погоди.

Так значит, ты ревнуешь

К прошлому меня.

- Ну да, конечно, верно. Знаешь,

Такая внешность у тебя.

- Какая? – Любая баба кинется к тебе,

И даже, самая безгрешная.

Тебе ее удовлетворить ничто не стоит, прижав к себе.

И ласкать не надо, все собою встанет, до потешного.

Владимир промолчал,

А только хмыкнул, и ушел.

- Ну ты подумай, каков боярин.

Стало быть, он супер-ласки для нее нашел.

Какой я увалень, дурак набитый.

Ульяна правильно сказала мне,

Что баба не утюг, что б накалять ее той битой,

Что ты придумал. Для нее это недуг.

Она привыкла к поклонению,

И надо эту тему продолжать.

Мужчина, по ее-то мнению,

Это рыцарь, который может всю семью держать.

А я дурак, смеялся лишь над нею.

Я думал, ей все нипочем.

Прожить я весело умею,

Ну, а любовь моя, тут не причем.

Решил похолодеть немного к Розе.

Подумал, так любить нельзя.

Ведь знал же, что она мне всех дороже.

Володенька-герой, а я теперь-свинья.

Мне надо что-то делать,

Что б благородство долю сохранить,

Усыновлю его, пожалуй, скоро умирать.

Большой Володя, как и малый, станут на моей фамилии ходить.

Позвал Семена он, Володина отца.

Сказал, что казус получился.

Внук ваш, Володя – он Голицын,

А сын ваш, тоже Вова, будто не случился.

- Да, не порядок. Сын-то ведь его.

Оформи внука на фамилию мою.

Пусть будут Стружины бояре.

Что ж тут такого? Отмолю.

- Ну вот, что я хочу сказать,

Для этого юриста пригласил.

Не думай, не хочу тебя я наказать,

А прошу, чтобы его усыновил.

- Я что-то, князь не понял.

Кого, куда усыновил, и кто?

- Ну сына твоего, я на свою фамилию принял.

- Помилуй, князь. меня там мать убьет. За что?

- А ты не кипятись дружок.

Подумай лучше снова.

Вот княжеский удел, а вот он твой.

Что, плохо? Где выше, там и сын твой Вова.

- Я не подумал, для него-то хорошо.

- Ну вот, а то я скоро умираю.

Жена моя, давно уже его.

А мне не долго, скоро стаю.

- Да что ты, тьфу, живи на радость.

- Я знаю, что я говорю.

Так ты идешь на это? – Я за сына маю.

- Вот и прекрасно. Вот так Розу я люблю.

Владимир эту новость принял хорошо.

Мать его сказала, что пусть будет, ради сына.

А через месяц, Георгий уж от нас ушел.

И мы все плакали, страдали, нам ужасно было.

А малышу Володе было девять лет.

И он в истерике на гроб бросался.

- Ты папа не туда прилег.

Вставай, пойдем домой. Кто отводил его, кусался.

Большой Володя закрыл ему глаза,

И сообщил, что он уже уехал.

- Пойдем в коляску, вон туда.

Он стал искать Георгия, когда домой приехал.

Владимир ему долго объяснял,

Но становилось еще хуже.

И док, ему снотворное подал.

Сказал, что нервный срыв, тут слово не поможет.

Когда проснулся, увидел он игрушку,

Которую не видел никогда.

В гостиной, в центре, стояла горка с пушкой,

Надувная, в виде расписного корабля.

Она была размером, как настоящая ладья.

Володя закричал, где папа?

- Это он купил, я знаю. Володя подтвердил. – Да, это я.

- Ты, папа? Это же дорого, наверное, для тебя?

- Да. Заплатил два миллиона.

Но мне, сынок, не жалко для тебя.

А если я порву, нечаянно? – Купим снова.

- О папа, я тебя люблю.

Полгода он не мог угомониться,

Но это отвлекло его.

Потом пошел в гимназию учиться,

Что получалось у него легко.

А далее, все было хорошо.

Лет десять, а потом сбежали.

Стяжательство Ульяну обуяло,

Как ни приедем из поездки, что-то уж отжала.

Дошло до полного абсурда.

Однажды, дом наш заняла,

Сказав, что в нем живется чудно.

И дом Володин отняла.

И общий счет на 38 миллионов,

Ограбила, почти до дна.

Пришлось нам обратиться к полисмену,

Во всем восстановить свои права.

Владимир предложил уехать в Вену.

Я согласилась. Директор школы предложил,

Досрочные экзамены для Вовы,

Поскольку он был лучший лицеист.

Он сдал экзамен на отлично,

Медаль златую получил.

И радовался, что вторично,

Он сможет Вену посетить.

Продав имущество, и деньги все собрав,

Уехали втроем мы в Вену.

Но, не комфортно, чувствовала я там себя,

И мы поехали в Женеву.

Там Вова в академию был принят,

На медико-биологический факультет.

А я пошла опять на сцену, пела

В Женевском оперном театре семь лет.

Владимир занимался бизнесом активно.

Открыл гостиницы и ресторанов сеть.

Два комплекса лечебных,

С бассейнами и саунами, чтобы богатеть.

Построили себе дворец в лесу, в предгорье,

Где лился шумно водопад.

И жизнь казалась океаном, морем,

В котором мы плывем на алых парусах.

Попали мы в глубокое почтение,

И уважение, восторги, по отношению к нам.

Семья все крепла, и везение,

Не отходило от событий панорам.

Любовь была повсюду с нами,

Всегда, и не кончалась,

Как клад, который берегли мы сами.

И счастьем жизни увенчалась.

Постскриптум

В Женеве, от любви прекрасной, вечной,

Я малышей Володе принесла.

И радость его стала бесконечной.

И это были разнополые близняшки для отца.

В Капкане

Существовало в древности глубокой,

Средь порослей дубрав, полей и рек,

Большое племя Хартингов, живущих без пороков,

И преданных своей царице и богине уж на век.

И, среди них был Нил-пажок.

Всегда у трона он крутился.

И намекать он стал, когда подрос,

Что на царице Ирде должен он жениться.

Его не принимал никто в серьез.

Нил стал мишенью для насмешек.

А он запоминал, кто ввел его в курьез,

Что бы к себе не допускать посмешищ.

И вот однажды, в нарушение тишины,

Он спровоцировал скандал,

Когда вернулся муж с войны,

Великий царь Идаль.

Война та длилась тридцать лет,

С соседним племенем Палакори.

Ирда была уверена, что муж дает ответ.

Его со свадьбы увезли, не зная свадебного ложа.

И Ирда плакала одна в своей светелке,

Но, вскоре, мать его вошла, в сопровождении

Рыцарей троих, одетых налегке.

Сказала, чтобы мужа выбрала, для вожделений.

А Ирда, даже плакать перестала.

- Мы, что с Идаль разведены уже?

- Нет, но он взял с собою Тата.

Ирда покачнулась, ей стало еще хуже.

И Петро Ура первым подоспел.

Встал на одно колено,

Галантно на руки воздел, и оду о любви пропел.

Ирда сказала, будет он, мной решено.

Сначала Ирда не могла понять,

Она чуть разум свой не потеряла.

Ведь Тата проститутка, не унять.

Как можно, не жену, а проститутку взять?

А Петро ей слезы утирал.

Он был царем соседнего надела.

Его отец так на него орал.

А Петро на своем стоял.

-Люблю ее, до вас нет дела.

Я ждал ее четыре года,

Пока малышка подрастает смело.

Она не виновата, что мать ее моему брату отдала.

Мы с ней помолвлены с рождения.

Я, как положено, ее любил,

И честно сделал предложение.

- Да, но ты кузена не убил.

Мне предложили должность,

Заместитель мужа. Мне 27,

Себя не в силах изменить, уволь.

Я счастлив буду с ней, поверь.

Отец слегка угомонился,

Но, к матери побрел ее.

Может, что-то прояснится,

Кто свадьбы поменял цевье?

Но оказалось, что она там не одна.

В ее хоромах бал шумел,

По поводу короновалась Ирда.

- Густея, все это зачем? Спросить сумел.

На слезах дочери и сына моего,

Решила сделать что-то мудро?

Забыла любовь мужа своего,

Которого похоронили мутно?

Ты с уксусом соединила дочь.

Ты ей устроила капкан на этом.

Племянник проживает с Тата в ночь,

У Ирды, как жены, вся песня спета.

Она заплакала. – Прости меня, Собеньо.

Не вольна я была, а твой кузен заставил,

У Ирды красота сильна уж больно,

Вот и подсунул своего сынка, а твоего оставил.

- Что толку? Идаль сбежал с Тата,

С той, что ногтя Ирды и не стоит.

А дочь твою не посмотрел, на ней была фата.

Ты хоть подумала б сперва, как свадьбы ход построить.

- Как не смотрел? Он что, дебил последний?

- Ну, а зачем ему? Был он не голоден в любви.

Ведь Тата есть, садик летний.

Это же не Петро, который постоянно ждет, хотя б взгляни.

Подруга Зеда подскочила,

Услыша краем уха разговор.

- Ты почему себя из свадьбы исключила?

- Меня не пригласил никто.

- Ты что, подруга, в обморок упала?

Весь город знал. Ведь царская центральная семья.

И я там с мужем побывала.

Считай, ты дочку просрала сама.

Сначала Густа волос на себе рвала,

И выла от обмана, от разлуки с дочкой.

Затем прислугу позвала.

И к ней поехала, как будто бы, подарки повезла.

Сначала, ее просто, не пустили.

Сказали, почивает вся семья.

Потом об этом Ирде доложили,

И мать вошла, пред дочкой семеня.

Узнав, что Петро заменил ей мужа,

Она спросила, как он?

- Он герой. И лучше мне не нужен.

Вот только не пойму, кто я? Иль это сон?

Густава не могла ответить,

И плакать начала, потом

Истерика с нею случилась,

А Петро на улицу ее уволок.

- Я никогда не прощу твою мамашу.

За безалаберность, за то, что предала меня.

- Есть враг и пострашней из наших.

Она сглупила, а отец Идаль, он полюбил меня.

- Ах, вот в чем дело. Теперь ясно.

И то, что матери на свадьбе не было,

И на лице фата. Ну, и война, развязанная к месту.

Ты успокойся, милая, теперь ему могила.

- Петро, любимый, прошу,

Не уезжай, хоть не на долго, от меня.

- Он приползал, подонок, в нашу рощу?

- Когда тебя в поездки отправлял.

- Понятно, значит уже дважды.

А почему, ты не сказала мне?

Если скажу, убьет тебя однажды.

Так он сказал, почти во сне.

Я очень испугалась за тебя,

Мне стало плохо.

Он вскочил, и вызвал для меня врача.

Тот стал нахально охать.

- О, как же Ирда хороша.

- Лечи ее, дурак бездушный.

Язык свой в задницу заткни, продажная душа.

Иначе, я убью тебя, не буду благодушный.

Даже, в честь твоего верного отца.

- Все ясно. Кто еще знавал об этом?

- Катрина и ее сестра. Зачем тебе?

- Введу дознание. – Прощай на этом.

Пока ведешь дознание, нас уже не станет.

Тебя он ненавидит. Для него ты враг.

Меня-то, думаю, оставит,

Ну, а тебя, совсем никак.

Вдруг, заскрипела дверь,

Вошел Киано, с кинжалом в левом кулаке.

Ирда закричала, а Петро сказал, в левом, он не зверь.

- Решим мы эту тему. – Он левша.

И в этот миг в Петро, вонзился нож Киано,

Но, вместо сердца, проскочив по медальону,

В его предплечье попал, там сделал рану.

Сказал: - А что ты думал? Хочу ее одну.

Меня Клотильда давно уж не волнует.

Холодная кадушка, ей не нужен я.

С ней можно провозиться до утра в пустую.

Ну, может где-то пискнет, на тему отвали ты от меня.

А здесь пожар, давай на радость.

По восемь криков, каждый раз.

Такая сладкая, что остальные – гадость.

Ты умирай, и не страдай, лизать я ее буду, как сейчас.

Он бодрым шагом к Ирде подошел,

И, раздевая, прошептал: - царица,

Мой трон, что рядом, для тебя готов.

Клотильда уничтожена. Бери всю власть-десницу.

Люблю тебя, и начал снизу,

Нежно уложив ее в кровать.

И Петро не слыхал еще такого визга,

От сладострастия жены, что б не соврать.

Петро вынул нож из тела,

Цевье в кости застряло,

Он долго его вынимал, не сидя без дела.

Увидел, как Киано милует Ирду смело.

Царь прошептал: - отойди, ты мне мешаешь.

- Спасибо, дядя. Теперь я знаю, с чего начну.

- Я не отдам ее. Ты, только мужа замещаешь,

А я ее женой, на трон веду.

- Твой путь какой-то странный, дядя.

- Я сам справляюсь, не спеша.

Отдай ее, тогда поладим.

- Нет опыта племянник, тебе она и не нужна.

- Я все увидел, теперь знаю, зорким оком.

- Да что ты видел? Дурень. Это только детство.

А Ирда сладко стонет, и кричит под свекром.

Петро размахнулся, и нож вошел, как в тесто.

Киано прошептал: - прощай, любовь моя.

Найду тебя везде, и не забуду никогда.

О жизни не жалею, но ты мне, как маяк.

Жалею, мать твою задел тогда.

А, надо было, сразу брать тебя,

Без проволочки, договора с нею.

Я умираю в сласти, ты солнце у меня.

Ты поцелуй меня, хотя бы один раз, скорее.

И Ирда поняла, что Петро его убил.

И чувства странные напали.

Киано, вроде, как противен был,

И жалость подступила, вроде бы его украли.

И Ирда с Петро зарыдали.

А паж залепетал: - царица новая у власти.

А с ней, похоже, новый царь.

Но думаю, что перемена к счастью.

Они направились во тронный зал,

Но, место там Клотильда занимала.

Спросили: - Кло, ты еще жива?

Жива, поранил муж меня не мало.

- Скорее доктора позвать пойду.

Там, у тебя, большая рана.

- Пошевелиться не могу. Прибил меня он к трону.

Где он? Умереть ему, так рано.

От удивления Петро округлил глаза,

И вынул ножик из нее, из трона.

Он же убийство совершил,

И нет тебя, как, впрочем, и твоего патрона.

- Ты что, сума сошел?

Как это, вы его убили?

- Он первым в нашу спаленку вошел.

Хотел убить, но медальоны его сбили.

- Он мертв? – Да, твердо, да.

- Тогда, я вас убить должна,

И сделаю, что б это дети не забыли.

Не думала, что Ирда так подла.

Тут, молчаливый Петро, красноречие обрел,

И выложил Клотильде, все, что было разом.

И, вдруг, она сообразила, что Киано натворил.

Вскочив, заголосила, и упала, прямо на вазу.

Похоронив их, мы взошли на трон.

Нас подтвердили все голосованием.

Мы жили счастливо 15 лет, детей уж трое

Но, мать мою настигла смерть, через ее негодованье.

Она понервничала из простого пустяка.

Слуга, ей вовремя не вынес воду,

А ей уж нервничать нельзя,

Да и гулять, в сырую непогоду.

Итак, от Густавы Фон Гост,

Осталось герцогство в наследство,

Леса, поля, и весь ее форпост,

Три брата, что давно ушли от детства.

Над матерью от них насмешливость пошла,

Что старая уже она, не до любви уже, смешно.

Оставила она мужчину жизни, Урании посла.

Маркиза Прония, которому, любя ее, вот так, не повезло.

Пережив сие, через полгода, он нашел другую,

А Густава, такого вынести уж не смогла.

И эта новость поразила нервов струны.

Затем она слегла, занемогла, и тихо дома умерла.

Маркиз опять ходил и плакал,

И сыновей увещевал,

От странных выходок, грозившей плахой,

Таких, как сжечь чужой овин, иль сеновал.

Порою и дома сжигали у соседей,

А Ирда строила опять.

И только радость наступала,

Сожгут уж новый дом, отправив счастье вспять.

Их дурь уже не прекращалась.

Не маленькие, возраст 20-25.

И с ними Петро разговаривать случалось.

И был один ответ, что просто баловались мы опять.

На столько они в этом были,

Что, ранним утром, когда все спят,

Подожгли они дворец, в котором цари жили,

Сторож старшего схватил, а близнецы сбежали, не чуя пят.

И Петро с их отцом Курьяном,

Решили проучить, как волков молодцов.

Поставили смолу на башни,

Которой обливали всех врагов.

Ведь, сторож, Пости наказал сурово,

Ударил один раз, но по лицу, и до кости.

И знали все что, вылечившись, снова.

Вернутся они жечь их, ради мести.

И этот день настал, конечно.

Никто не мог остановить.

И поступили они грешно,

Прийдя с отрядом из 50 бойцов, что б власть схватить.

Ирда выпустила псов боевых.

Сейчас они зовутся Коне-корсо,

А тогда Медани, дабы спугнуть братьев своих.

Но стали их топтать конями бодро.

И воинам пришлось смолу слить вниз,

Поскольку их рыцари уже по стенам лезли.

И четверо окучили карниз.

Их стрелами пронзили, и они слетели.

И жалко было дураков,

Но, выбора они не оставляли.

Втянув в тот заговор своих дружков.

Хотя, до этого, казалось, дурака валяли.

На шум маркиз Прония Курьян спешил,

Со своим рыцарским отрядом.

Буянов-сыновей он окружил,

А также остальных, стоявших рядом.

Возможно, их хотел спасти,

Поскольку, вряд ли б их узнали.

Хотели они сестры власть смести,

А сами под смолу попали.

Утихомирилась гражданская война,

Поскольку жители за эту власть стояли.

И больше не возникла никогда,

Слишком болезненно смолу снимали.

Маркиза повели на суд с утра,

Поскольку, по закону, его надо обезглавить.

Как никудышного отца,

Который бросил жену, детей оставив.

Но, Ирда поклялась, что было так.

И Петро объяснил, что виноваты дети,

И, что маркиз стоял за нас,

Но, остановку только сделал, их воздействий.

И суд ушел на совещание,

И длилось оно, минут 10, с вытяжкой и нервов, и жил.

Он понял, что его же дети, устроили с Густавой им прощание.

И отказался от них, сбросив их, как ил.

Он поседел за это время,

Поскольку им Густаву не простил.

Не зная, перекидывал на Ирду это бремя,

Потом пришел, встал на колени, и прощения просил.

Петро был не мало удивлен.

- А Ирда тут при чем?

Ласточка моя, я слышу битвы звон.

И честь твою спасу. маркиз к барьеру. Вы о чем?

Курьян прощения попросил у Петро.

А тот уже оружие достал. – Ну это не ко мне.

Их только Ирда разняла умело,

Встав между ними, как в огне.

Но более не было такого инцидента,

Пожалуй, кроме одного.

Нас пригласила на бал Зеда,

И не хватило ей браслета одного.

Такого же, как мамин был.

Она о краже заявила,

И слила на царицу Ирду, обвиненья пыл.

Сказала, что такой же, ее руку обвил.

Суд городской ее отправил,

И слушать ее бредни он не стал.

Так, Зеда, в государственном ту жалобу оставила.

Она не ожидала, что государственный под Ирдой встал.

И, когда Петро получил известие это,

То он засомневался в том,

Что правильно прочел сюжетом.

А сын сказал, все правильно, горжусь отцом.

И, вдруг, дошло до сына, о чем речь.

И оба подскочили сразу.

Одновременно произнесли, что Зеде смерть.

Никто, кроме нее, не наложил дерьмо ни разу. Ее в печь.

И Петро бросился к ювелиру,

Который делал ей браслет.

Тот подтвердил, что под копирку,

Он сотворил четыре. Всего лишь, за свой век.

И он устроил суд проворно,

Где мастер предоставил имена

Людей, которым он ваял браслет, а Густаве повторно.

Поскольку дочка у нее была.

И делался он к дню рожденья.

Малышке было, уж 16 лет.

И сколько не просили в рвении,

Делал я другие. Тот очень сложный, нет.

Тут вышел Петро, вынес заявление.

О том, что Зеда им обвинена.

Она наклеветала на царицу, чистоты творение,

Поэтому тут будет казнена.

Она там в обморок упала,

Но к ней никто не подошел.

А дочь и сын смотрели, как мать их пала,

И жизни ее дух ушел.

Ее в подвал, при всех стащили.

Дочь ее встала, и браслет с себя сняла.

- Вот он, на мне. Я его носила.

Все вещи общие у нас, так мать сказала. Я ее так и поняла.

- И долго ты его носила?

- Ну, после бала, еще месяца два.

- А мать-то знала?

- Конечно, каждый день меня в нем видела.

Поскольку Зеда была высокородна,

Ей пошли на встречу.

И, способ умереть, она выбрала сама.

Отсечение головы, чтобы не мучиться в увечьях.

А Ирду, эти вещи никогда не возбуждали.

Носила, что ей мать дала.

Но, после этого, муж с сыном много дали,

Все пропустил, цветы дарил всегда.

Ну и, пожалуй, можно рассказать,

О том, что дворец их пережил теракт,

Который организовал Зеды покойной, брат,

Когда царей чета, уезжала в свой второй Кронштадт.

Никто не знал об этом доме.

Его царице подарила мать.

И озеро прекрасное на этом месте,

Все думали, поместье, и лебедей там рать.

Преступник заложил взрывчатки 10 килограммов.

И взрыв, раздался точно, прямо под спальной.

Снесло крыло одно, прямо в хлам,

Но взрыв, пришелся, кстати идеально.

Поскольку на руинах,

Нашли мы кладов много,

Невиданных, старинных.

Вплоть, до статуи пятидесятикилограммового единорога.

И даже в мелких камнях,

Изделия мы ювелирные находили.

Такое было впечатление, на этих днях,

Что раньше, по бриллиантам, да по золоту ходили.

И первым обнаружил это благо,

Граф Руско Мондэ, что любил царицу.

Он поселился, комнатою рядом,

И жил с надеждой ее, как награду.

Спасло его лишь то,

Что по ночам не спал.

И ждал лишь одного,

Что Ирда засияет солнцем в его окно.

И так он жил три года.

А, после этого, он укрепил редут.

2 миллиона рыцарей сюда отправил,

И правильно распределил, и мать его уж тут.

А муж к нему привык,

И принимал, как друга.

Совместные рыбалка и охота и язык.

Он брат его троюродный, семьи подпруга.

К тому же он и государства

Счастливо объединил.

А с мамой его, как волна родства.

И ей сказал, что мужем Ирды был.

И, по стеченью обстоятельств,

Не Руско пострадал здоровьем,

На нервах, после взрыва, да и разбирательств,

А Петро слабым стал на мужское цевье.

Для Ирды это стало горем настоящим.

А Петро, опустив себя совсем,

Сидел, и плакал, и смотрел на стан жены изящный.

Он, чуть не сбрендил, так ведя себя при всех.

- О, дорогая, что мне делать?

- Нам надо обратиться к лекарю.

- Увы, ничто уж не поможет.

Наверно, стар я. Так себя корю.

- Какая старость в 43?

- Я был у доктора, не стоит.

- Какой кошмар, все съежилось внутри.

Заплакал, прошептал: - иди ко графу, он достоин.

И Петро вызвал брата на беседу,

И, постепенно выяснил, что он,

Давно влюблен безумно в Ирду,

И красотой он опьянен.

Но, друг ты мне и брат,

Как быть? Молчу, страдаю.

А внутри, огня набат.

Покинуть не могу ее, себя съедаю.

- Я и хотел сказать, что вижу это.

- Я понял, гонишь ты меня.

- Нет. Я позволяю тебе, уйти в лето.

- Что ты сказал? Отдал любви коня?

- Ты повтори, ведь я не понял.

- Отстань, иначе я убью тебя.

- Прости, я внял.

Это испытание. Меня казнят.

- Иди, готовься к брачной ночи.

- Ты станешь вторым мужем у нее.

- Ты не имеешь права так шутить. Жестоко очень.

- Слово короля. – Ужель я муж ее?

И ночью Ирда к Руско подошла.

А он вскочил, потом упал без чувств.

И группа слуг, его в лекарню отнесла.

И, я люблю тебя, услышали из его уст.

Лечили его, где-то, месяц.

Там мать сидела у него,

А Ирда заходила, с Петро вместе,

А иногда одна. Она ему то пела, то несла веселого всего.

И он, каким-то чудом ожил,

Но, на долечивании был,

Поскольку, плохо он ходил.

А он, ведь, легким всегда слыл.

Ирга к врачу пошла с ним вместе,

И стала его ногу проверять.

Увидела, не только на ступне,

Но и на теле 18 маленьких надрезов.

А сам в жару, и только просит пить.

Она мгновенно догадалась,

Настойку, против яда принесла, облив.

А лекарша назад подалась.

Велела Ирда ее допросить.

И, по ее словам, последним,

Маркиз Пронья Курьян приходил.

Ирда одного не понимала,

За что он Руско отравил.

И почему она молчала,

И не пыталась графа от ранений вылечить.

А выяснилось то,

Чего никто не ожидал.

Курьян влюблен был в Ирду тоже.

На мать была она похожа.

И нужен случай подходящий,

Он посчитал, что он настал,

Поскольку, муж второй, входящий,

Понадобился, а ведь, он маркиз, под стать.

Позвали лекаря-мужчину,

Но он какой-то был тупой.

Читал молитвы, жег лучину,

И приглашал на водопой.

И Ирда принялась сама за дело.

Она прогнала мать, она мешала, выла.

И вылечила Руско тело.

Так, что болезнь его забыла.

Вот с этого и начались прикосновения,

И знаки нежные любви.

А позже, и другие наслаждения,

И вышли из лекарни, муж с женою по крови.

Такое счастье, вместе быть с ним!

Какой красавец. Ей с ним хорошо.

Жаль Петро. Стонет, когда слышит,

В соседней спальне горячо.

Ирда все понимала,

А Руско думал, что у Петро пуп болит.

Он приволок целителя с неволи.

Он знахарь был, волшебник, Айболит.

Своими средствами лечил он,

Против боли, дней десять,

А потом, лечебный сон.

Петро проснулся в новой весе.

Глаза открыл, и потянулся к Ирде.

От жажды по ней возгорелась страсть.

И это длилось томно, долго,

Как нескончаемая для обоих сласть.

Он стал веселым и румяным.

Опять рыбалку и охоту полюбил.

И жизненный порыв, стал рьяным,

Как будто, возродился юный пыл.

И так, будем считать, что нашей королеве,

Красавице-царице, сильно повезло.

То находилась на кровати в бедствии,

Вдруг, одиночество, как ветром унесло.

Вот только, в память о матери жаль,

Маркиза Пронья Курьяно,

Которого палач нагнал.

Люблю тебя. Последнее, что он шептал упрямо.

И распростившись с головой,

Он умер, жизнь свою отдал,

Под отточенной, как бритва булавой.

Всем было жаль, что этот воин пал.

Пришлось, еще одно событье пережить.

Прорвалась группа в 300 воинов из Палакори.

Поработили поселение близ дворца, и стали жить.

И сделали так тихо, что никто не знал об этой кори.

И вот, однажды в ночь, когда все спали,

По одному, к стенам дворца, они уж собрались.

И, по стенам карабкаться все стали,

И половина их, во двор уж пробрались.

А Ирда с Руско все в любви купались.

И встал он, что б жене воды подать,

А воины те, свистами перекликались,

Увидел, что, как кошки лезут, до них уже рукой подать.

И королева к Петро побежала,

А ниндзя уж над ним стоят, пока не смело.

Ирда вернулась, чтобы схватить стрелы,

И дверь, при этом, хлопнула и завизжала.

Шумы те, Петро разбудили.

Оружие всегда лежало рядом, и ныне тоже не забыл.

Движенье Ирды ниндзя отвлекли,

И Петро пятерых горизонтально разрубил.

Ирда схватила лук и стрелы.

Заметив, что они снуют в окно.

А муж второй растерян,

И выстрелила пятью стрелами в одно.

Они, как яблоки свалились все.

Тогда он понял, что нападения случились.

И выстрелил, сигнальною ракеткой вверх.

Его войска вмиг здесь очутились.

И бой пошел мгновенно.

Их одолели быстро,

А королева бросилась за Петро,

Увидела, что в окна лезут шустро.

И муж их бьет, все проникающих, как пауки.

Она сказала мужу, отойди немедля.

И начала расстрел десятью, с одной руки.

120 стрел ушло во врагов намедни.

Тут опустел ее колчан, а он молчал,

Приказа ждал. Она схватила меч,

Сказав, рази, и Петро их рубить начал.

И Ирда тоже стала сечь.

Он кинул ей свой лук и стрелы,

Поскольку, только лишь она,

С одной руки, дестью стреляла смело,

Одновременно, с точностью великого стрелка.

- Рубить не прекращай, сейчас воина десница.

Скажу, окно какое.

Я слушаюсь тебя, моя царица,

Которой нет цены, в моем постое.

Закрыла дверь я на засов.

И очень крепко. Больше не открою.

Крепись, и на смерть бей врагов.

Ты первый муж мой. Я с тобою.

Мы королевская чета.

- А дети как же? Ты подумала об этом?

Надо бы туда.

- Если свой форпост мы потеряем, то потеряем власть на этом.

А, это значит, нет детей, и нет тебя, да и меня.

Осознай. Казнят нас всех, и Руско тоже.

Не смей и думать о другом, рази врагов немедля,

Иначе, муж мой, ты не царь, а только на него похожий.

Через час Петро стал падать.

Он на колени встал, и вырвало его.

Ирда увидела на затылке рану,

Через которую, немного мозга было видно у него.

Она соединила рану, и заклеила ее,

Лекарством, что было у нее всегда в кармане.

И туго завязала, через лоб. И, кто-то выстрелил в нее.

Как будто кто-то с тыла, как в обмане.

Стрела попала в шлейф от платья.

Она ее сняла, и оглядела комнату.

Все было тихо. Она решила обыскать ее.

Нашла пажа, который был в шкафу уныло.

Достала за ухо, а Нил стал объяснять,

Что метил он в окно, прямо во врагов,

Попал в царицу, не умел как следует стрелять.

Ирда его связала, а мужа спрятала в альков.

Граф Руско Мондэ, в дверь просился.

- Пусти, любимая, тебя я должен защищать.

- Иди на свой форпост. Чтобы геройски бился.

- Прости, но мой форпост с тобой. – Ну хватит верещать.

Муж, выполняй приказ, и бойко,

Что б комната была пуста.

За наше ложе стоять стойко.

Прийду, там только ты и любовь густа.

И Руско ринулся туда

А там их уже было десять.

Спасло его, что был учеником он на ура,

У Ирды. Вышколила его в стрельбе на десять.

Раз выстрелил, и десяти их нет.

А дальше, он кайон (острое, как бритва оружие, похожее на топор) достал.

Он тоже дверь закрыл.

Не понял, кто ему раненье дал.

И тоже нашел он своего, а тот завыл.

Не стал раздумывать об этом,

А его сразу поразил,

Но, мучило раненье это.

Он рану, возле предсердия, закрыл.

Перевязал рубашкой из батиста.

И бой с отчаяньем продолжал,

Хоть смерть ходила очень близко.

Царица билась, до изнеможенья, лишь одна,

А паж хихикал над царем, под нос себе и в пол.

И Ирда запихала его в шкаф тогда.

А там был ходик потайной, и он уполз.

Затем вернулся, стрелы взяв,

И сделал вид, что помогает прочно,

Что здесь победа осознав,

И стал стрелять во врагов довольно точно.

Давал отмашку правою рукой,

Как будто упреждал, не в вашу пользу.

Затем давил ногой,

Подавлены, мол, и серьезно.

Муж не заметил этих знаков,

Их только Ирда поняла.

Очнулся Петро, и увидел, паж таков,

Что награды ему идет волна.

Царица падает без сил,

А Нил стоит, и во врагов стреляет.

Героем он, в его глазах прослыл.

Взял свой кайон. Пусть помогает.

Петро дверь открыл.

Ворвался Руско, бросился к царице.

Ее он на постель положил,

А у нее срабатывали мышцы.

Продолжала она в мыслях биться.

Так как битва длилась с пяти утра,

До четырех часов дня та, что к замку близко.

Но, подошли еще 3 тысячи бойцов.

И интересно, что те братья,

Курьяна дети, сильно помогли.

Они сожгли расположенье чужой рати,

Оставшиеся жили на земле, в пыли.

И так, треть войска уничтожив,

Они их дальше стали жечь.

Боролись воины Руско тоже,

Ирда приказала: - под генерала Воско лечь.

Поскольку Петро ничего не сделал сразу,

Царица отдала их Руско Мондэ генералу.

Он принял, объединив их базу.

И всех распределил по рангу и менталу. (образ мышления)

И выдержал он все достойно.

И с честью Воско победил.

И встал он в ранг героев бойко,

А для себя, наград не попросил.

И вот страна разбогатела,

Соседнюю присовокупив.

Тема войны слетела,

И Идаль Суландо, закончил тягостный турнир.

Вернулся победителем из Палакори,

Корону царя Хоркия привезя,

Оставя там наместников покорных,

Богатства крупные везя.

Ворвался в спальню с томагавком.

Поставил Петро под сомненье он,

Доносы на него, не видел пустяком.

Явился, красивый, сильный, мощный он.

А там стояли Ирда, Петро, Руско.

Королева раздавала, последние указы,

По восстановленью страны, и к пуску.

После войны, в селеньях не осталось ни дома, ни козы.

Идаль в оторопь попал, и стал их слушать.

И Ирда повернулась, глядя, кто вошел.

Он бросил томагавк. – Кто ты? По разговору, и царицы пуще.

Мудра, прекрасна, как солнце ясное нашел.

- Я королева Ирда Суландо. – А ты, кто?

Я, тот, кто выиграл войну.

Он Ирду в губы целовал, нежданно для него,

Не глядя на ее мужей чету.

- Ну, значит, вместе мы боролись в это лето.

Союзники, друзья, но имя назови свое.

- Король Идаль Суландо, но я не понял, что это?

Как получилось? Ты ж была всегда со мной.

Тут Петро вставил слово, и этим начал свой рассказ.

И он был долгим, и противным. Царь поник.

Как из помойки что-то тряс.

Дойдя до места, как на троне он возник.

А далее рассказывала Ирда.

Все быстро, четко, по уму,

Хотя, совсем ему не доверяла,

А он, так в полуобморок попал от новостей, в его суму.

Руско и Петро его на ложе положили,

А он, их удалиться попросил.

Затем спросил: - ну, как вы без меня тут жили?

- Жила, не понимая, почему меня ты бросил.

Дитя четырнадцати лет,

Не может осознать такого.

Я замуж по любви пошла.

Ты меня предал с проституткой. Это не достойно.

Мне сказали, это ты.

На ней была фата, и твое платье.

Я взял жену, не ведая беды.

Поверь, и прошу не карать меня.

Наказывать тебя не буду я.

Ты наказал себя довольно

Своей беспечностью. Как перепутана семья?

Ведь ты раздел жену привольно.

- Я ее не раздевал.

Она сама ко мне, во сне ввалилась.

Подумал, что враги, порезал.

Сказала, что жена, в меня влюбилась.

Вот так и жизнь с ней началась,

Хотя, к ней не было охоты,

Но она Ирдой назвалась.

Я это принял, как судьбы проходы.

Если б я знал, что ты моя жена,

Не двинулся в поход бы, и ни разу.

Милее всех лишь ты одна.

И я влюбился в тебя сразу.

Иди ко мне, родная, вот он я, с тобой.

И страстью захватило их обоих.

И эту пару больше не разнять.

Слились в любви, и больше не унять.

И состоялось общее коронованье пары.

Так, через 30 лет, они обрели себя,

А также, друг для друга в спае,

Так, что бельканто вознеслась волна.

А вскоре, он устроил суд над Петро и над Нилом.

Где выяснилось, что Нил его племянник был.

Но, что племянник дядю ранил, неожиданностью было

Для Петро. Он перестал топить жену, и его забыл.

Спасал ее граф Руско, как свидетель.

Что интересно, так же Нил, сказав: -

Ты, дядя, ранен был, не видел,

А я всю битву наблюдал.

Я видел, как жена тебя перевязала,

И уложила под альков. Ты отдыхал,

А томагавков жала, в царицу метили,

Она сражалась, как герой, под звоном вражеских клинков.

И, если посчитать, 5 раз спасла она тебя от смерти.

- Племянник, ты ошибся.

Ну, первый раз, когда ты спал, поверь мне.

Она вошла, и внимание схватила на себя.

За это время ты отбился.

Затем она со стрелами вбежала,

А ниндзя захватили три окна. Один ты бился.

И тетиву она разжала.

И было у нее в колчане 120 стрел.

Ты спокойно встал. Она стреляла.

И я 120 трупов насчитал.

Потом она схватила все оружие, что подле было.

И, если был бы я ее отцом,

Я тебя убил бы.

Поскольку трусости венцом,

Одновременно наградил бы.

А рану кто тебе закрыл, перевязал?

А кто меня в шкафу заметил и связал?

Да кабы не она, тебя добил бы даже я.

Я насчитал четыре, а ты пять сказал.

А пятый, когда я вернулся,

Ведь, о черном ходе в шкафу ты ей не сказал.

Я целился в тебя уже. Добить хотел за трусость.

Она руку с ладонью вверх подняла.

Сурово молвила: - слово царицы.

Я понял, что такой стрелок,

Не упустит, даже колибри, мелкой птицы.

Да шлепнет в сердце, вот и весь урок.

И приказав мне, что б стрелял я во врагов,

Она хранила царственность и, как воин храбрый,

Продолжала биться. Бой длился 11 часов.

Для нее, до изнеможения, до трясучки в теле.

Царица, руки покажи, коль сможешь их разжать,

Но ты не думай плохо, в тебя я не стрелял.

Я метил в дядю, хотел его убрать.

Люблю тебя, и по ночам, я только образ твой являл.

Он конкурентом был моим.

Да, впрочем, также, как граф Руско.

И, это я Курьяна натравил,

Покончить с ним, сказав, что будет место мужа пусто.

Но, сшибло всех еще одно.

Там Нил признался на суде

Принадлежат они народу Аракато.

Которых он и ввел в войну.

Дабы одержали они вместе

Чистую победу, с Палакори объединившись.

А он бы, лучший паж граф Нил Намзи,

Взял себе в жены возлюбленную свою, царем трех стран родившись.

Все хохотали, а Идаль заплакал.

- Я 30 лет в пустую воевал.

Мне эти страны не нужны. Как старые заплатки.

Из-за каких-то дураков я время потерял.

Я жил в дерьме, и получается с дерьмом, в навозе.

Вместо того, чтобы с царицей почивать,

В спокойствие сидеть на троне,

И вместе с ней, детей рожать.

Ты что Нил, думал тебе все сойдет?

- Нет, я не думал.

Надеялся встать с Ирдой наперед.

На заместителя мужей меня не взяли. Вот я сам и дунул.

- Не понимаю, ты же маленьким был,

Когда на пост пажа тебя забрали.

- Мне было 10, ей 14. Я рос, и выл,

Что в женихи меня не брали.

Я ей служил, себе в ущерб.

Я пил и ел, прямо под ее ногами.

И верность ей хранил, и нес, как герб,

И песни пел о ней, стихи слагая.

Да не поймете вы меня.

Вам всем легко дается,

И узы стройные любви, ее пленять,

Пришел, назначили. Никто и не дерется.

- Да, здесь тебя я понял и не мало.

Не пойму, какое отношение имел к войны началу?

- Никакого. То ваша мать придумала,

По требованию мужа, поскольку он влюбился в Ирду с самого начала.

Он ночью в том шкафу сидел.

Смотрел на оргии супругов, плакал.

Ну, это после выброса вас на войны удел.

Он Ирду в жены взять алкал.

И подменил ее, на проститутку.

С которой вы уехали, и жили до сих пор.

- Какой позор, мне вынести и эту утку.

Но вижу, Петро отомстил, занес над отчимом топор.

Ирда торжественно произнесла: -

Я знаю, участь наша была тяжкой,

Но Нил, всю правду рассказал,

Не оставляя нас под тяжбой.

Есть у него ряды защиты.

Вместе мы сражались.

Но, перепутал он понятия любви и службы,

И чистоты ряды помялись.

Над Петро тоже рок навис,

Хотя, он по началу, был достойный.

Сейчас я не пойму, он почему обвис,

И потерял свой лик пристойный.

- Я объясню, моя любовь и королева.

Как незаметный паж, я во дворце гулял,

Когда моему взору встретилась забава.

Петро, герцога Вериги огулял.

Петро вскочил. – Ты что, дурак, задумал?

- Мне поздно что-то думать. Виселица ждет.

- Вериги, правда? – Что Петро приказал, я делал.

А что? Я герцог, но пред царем я мал. Делал, хоть это эшафот.

Все охнули, а мать его упала.

Их удалили из суда.

Что делать? Ирда мужественно встала,

И рассказала о хвори Петро, что произошла тогда.

А Петро закричал: - уж лучше б ты молчала.

Судья был удивлен. – Почему молчала?

Она ведь доказала, что это ты не из-за баловства,

А выхода у тебя не было сначала.

- Прости, любимая. Это так, да.

Ну, а потом, Руско мне посоветовал врача,

И он поправил мне здоровье тогда.

- Да, исцелил, и все пошло в удаче.

Позвали вновь Вериги.

Герцог – юноша, лет 18, задав ему вопрос,

Когда в последний раз вы были?

Да вчера, когда я воду ему нес.

Судья сказал: - придется мальчика

С работы снять. А Ирда заступилась,

- Он не виноват. Он пострадавший от мужчины.

И эта новость, что б никем не разгласилась.

Работать будет у меня.

Что с мамой? – Увезли врачи.

Как со здоровьем у тебя?

Да, плохо, моя королева. Хоть лечи, хоть не лечи.

Не волнуйся. Я вылечу тебя.

Пока на службу не ходи.

Даю пол месяца на выздоровленье.

Ну, а потом, на место Нила приходи.

Малейший шорох, королеве доноси.

- Граф Тесси. – Что граф Тесси?

- Я донес. – Уже? – Нет, попросил.

- Граф, от мальчика отстаньте.

Думаю, что пару вы уже нашли, свой мадригал.

- Да, госпожа, и посмотрел на Петро.

Тот понял, что все разом потерял.

Упал без чувств, ударившись о то же место.

Его лечиться отнесли,

Где мать Вериги, все туда же.

Но его, как царствующего лечили,

А ее нет. Сказали умерла уже.

И юноша в себе упал совсем,

А Ирда, за руку схватив его,

К Розине побежала, сказав всем,

Что она не верит в суть сего.

Розина полумертвая лежала.

Бледна и неподвижна,

И Ирда на врача нажала,

Пульс имеется, и что жива, то очевидно.

Надо сказать, Рози была прекрасна,

Молода, знатна, красива.

Целительница Лютня ненавидела ее напрасно.

А только лишь за то, что неказистою была сама.

Сначала начала. – Они ведь провинились.

Ирда порой и на себе ее тяжелый взгляд ловила.

- Немедленно лечи, ах как бы и к тебе та гильотина не явилась,

Что рубит непокорных, под барабанный бой, смертельного мотива.

- Да я покорна, как всегда,

Да только вот не знаю, на кого вину мне сбросить?

На герцога Вериги Оло, понимаете, нельзя.

Нельзя ж на сына все недуги сбросить.

На гудо (заместитель короля) Петро, значит на твоих детей.

Я это тоже не могу исполнить.

- Вот дура. Ищи колдунью, на нее бросай скорей.

- Какую? Ту, что мужа моего могла испортить.

И начала Лютня заминки строить,

Мол, что-то там скрывается, не вижу я.

Ирда подумала, кинжалом угрожать уж стоит,

И ножик к ее горлу поднесла.

- А, вот вижу кто. Идет, и соблазняет его.

И это герцогиня Монсоре Виардо.

Я видела, она к нему во вторник приходила,

И что-то пальчиком на голове крутила.

- Не хочешь ли сказать, что Виардо колдунья?

- Да, конечно. У нее портрет, почти мужской,

Нет красоты, и неги, и блаженства дуновенья.

При этом, двадцать второго рыцаря берет уж на постой.

И круто обдирает на подарки, с обманной крутью.

На этом Розалия глаза открыла.

Она вздохнула глубоко, и полной грудью.

Прошептала: - легче стало. Ирда, ты врагов всех перекрыла.

На что целительница встала гордо,

И сказала: - ну, не нужна я, так ушла.

- Да, на всегда, так как в лекарне не лечить, так подло.

Так Лютня, с руки царицы, в увольнение пошла.

Того она сама не ожидала,

Племянницей Петро она была.

О том суде она не знала.

Повесив нос, к нему пошла.

К нему она пошла, все рассказала.

- Ну, одного меня тогда лечи.

- Я не могу. Понервничала и устала.

- Тогда беги отсюда, и себе этим помоги.

Ирда пошла Петро проведать.

Он, вниз лежал лицом, с открытой раной на затылке.

- Ну, надо должное тебе отдать,

В том, что ты плохо рану залечила мне тогда.

- Лечись у лекаря. – Лечить должна жена.

- Фантоцио, пойди сюда. Скажи, как управляющий,

Кто лечить нас должен? За много лет забыла я.

- Конечно, лекарь. То, что делали часто вы, случай выдающийся.

На вас ровняться все должны.

Ваш героизм не ведает ограничений.

Такая королева, только вы одни.

Все остальные, не имеют и значений.

- Хи. – Вы, государь, молчите лучше.

Вы были спасены всегда женой,

А ныне, ситуации для вас, нет хуже.

Вас могут пнуть одной ногой.

Скажу по чести, люди вас не очень-то любили,

За язык ваш ядовитый, наводивший страх.

Плохим провидцем, среди них вы слыли.

Я знаю и таких, кто вас поверг бы в прах.

Во многом вы из-за жены держались,

Поскольку, пару славной, делала она.

И Руско Мондэ чтиво поддержали.

Никто не понял, какая вам шлея зашла.

Вы стали говорить на бога, черт.

На свет накладывать потемки.

И дали делу, для себя, провальный оборот,

Создав, из замка выхода поземки.

- Ты дурень. Бился я, как мог.

И за семью, за государство, как и начал.

Затем Петро замолк,

Ну и закончил, громким плачем.

Вдруг, успокоившись, сказал, как мантру,

Приказным надменным тоном: -

Жена, иди закрой мне рану.

Перевяжи, и отправляйся спать потом.

- Благодарю за предложение,

Но я от битв с народом вашим уж устала.

Пойду, пожалуй, я прилягу. Надоели бдения.

Мой организм ослаблен от такого свала.

И ваши обвиненья мои нервы подвели.

Придется с мужем посещать минеральные бассейны,

Уединяться на природе, в лесной душистой колыбели.

И учащенно делать нам втроем такие рейды.

И она ушла, все ж кивнув Фантоцио,

Дабы нашел ему не родственника, а врача.

А дети Петро стали к нему жестче просто.

Отец унизил их, не хуже палача.

Сын старший, меч схватил и шпагу,

На том суде, и громко произнес: -

За честь матери святой, нашей королевы, к бою. Я полягу.

Его друзья, пажи вскочили. Их едва остановили, но он тумак ему нанес.

И завизжал от боли Петро.

- Ты сын мой. Как посмел? Да мне же больно.

- А мне не больно? Ты о матери подумал щедро?

А, может быть о сестрах, дочерях своих пристойно?

Вон, близнецы сидят, рыдают.

Кто замуж их возьмет, когда отец с таким пятном?

- Забудут люди. – Нет, таких вещей не забывают.

Так и останемся в веках с твоим клеймом.

Их фрейлины без удержу рыдали,

И Ирда слуге Форту приказала,

Чтобы успокоительного им всем раздали.

Он круглое ведро из серебра подал.

Суд завершился приговором,

Для Нила – Отсеченье головы.

Еще двоих, изгнать с позором.

Селенгу, брадобрея с косым взором.

Она порезы часто наносила

Очень опасные под кадыком.

Но, тоже честь племянницы Петро носила,

Пока на этом, не поймал ее Идаль. Он руки ей свернул замком.

И Лютню, которой чуть голову не отрубили.

За 5 лет она не исцелила никого.

И более того, все пациенты умирали.

Заканчивалось жизни полотно.

И Петро подал за нее прошенье.

Пошли на встречу, помиловав ее.

И, вместо слов раскаянья и сожаленья,

Она возвышенную изобразила, затошнило от нее.

- О царь мой, Петро! Я тебя люблю.

Тут кто-то хмыкнул. – Ну, как дядю.

И песню эту, в верность, я тебе пою,

На лик и стан твой стройный глядя.

Идаль к ней напрямик пошел.

- Я отомщу, певице-ляди.

Порезал горло ей ножом

Три раза, на нее не глядя.

Ее в больницу городскую отнесли

Там бросили одну,

Царь приказал не помогать ей.

Она просила, что б лекарство принесли.

И, как не странно, но себя лечила.

А годом позже, перед состязаньем,

В международном турнира оз, подложила

Три взрывчатки Идалю в колесницу, но их проверяли.

Пришлось взорвать ее с начинкой,

А сделана она была, лишь только для него.

Взял подходящую, но для него она была новинкой.

И вот, второе место, в первый раз в судьбе его.

А первое у Руско Монде оказалось,

И это для Идаля был внутренний позор.

А Ирда показала всем, что не хватило малость.

И наравне турнир прошел.

Поздравила мужей, и их поблагодарила,

В том, что ее они не подвели.

Оба красивы, величавы, в них вся сила.

Зааплодировала, что б все встали, также подтвердили.

И сразу он велел ее схватить,

Увидев ее платье на трибуне.

Она успела там взрывчатку подложить.

Переходила на другое место, к дальней тумбе.

Погибли несколько людей,

Десятки раненых в больницы развозились.

Лютня с собой еще и привела троих детей.

Она им будто яблоки клала. У них в карманах смерть ютилась.

Ее поймали, и казнили, а также тех,

Кто проверял входящих.

Пригнали войско из 800 человек,

И обыск учинили всех сидящих.

Поймали и подружку Лютни, брадобрейку.

Беременной прикинулась она.

Под платьем, из шести штук, батарейку,

В амфитеатр подло пронесла.

Взрыв от нее не состоялся.

Технически не справилась она.

И на виду, что б каждый убоялся,

Прикончили обеих, а шпага в них, была одна.

А, способ этот, бабочкою звался.

За покушенье на царей использовали

Метод-величаго. Самый суровый оказался.

Прямой шпагой, прокалывали каждый орган снизу вверх.

Но отказались от него из-за детей.

И это был кошмар последний,

В великой, и красивейшей стране,

Которой правила Ирда, идол народный.

Любовь Идаля к ней была неистощима.

И Руско Монде на секунду не подвел.

За это боги берегли их, делая счастливыми,

И годы жизни продлевали им под век.

Представьте, герцог Вериги, подал прошение,

Стать Ирде третьим мужем. Ему и не исполнилось 23 лет.

Совет мужей был в шоке. Через день продолжил бденье.

Но, так и не смогли найти ответ.

В конце концов, им Ирда подсказала,

Что он владеет половиною земель.

Под ним с Розалией, все фермерское хозяйство,

Лесных угодий, рек, озер, и выход к двум морям надел.

Идаль увял. – Друг Руско, понимаешь,

Он молод, в отличие от нас, на лицо так сладок,

Что не только женщинам, а и мужчинам сердце мает.

И это конкурент нам. Ведь стонет он по Ирде. На нее он падок.

- Да, Идаль. Тогда мы спросим у нее,

Любит ли она его. И задали прямой вопрос.

- Он очень милый, нежный, рослый, статный, что еще?

Ах, да. Он богатейший, с белокурою копной волос.

Идаль на стуле покачнулся.

Руско, из кармана, вынул свой платок.

Он вытер пот, что по щеке струился,

А Ирда продолжала слов поток.

Да, он очарованье, я признаю,

Но не имею я к нему того щелчка,

Который за любовь я принимаю.

Уж вы простите, если вас обидела слегка.

Что муж завидный, вы, конечно, правы,

Но, я себе ведь в этом не вольна.

Заполнили вы чувства мои полностью, и нет управы.

Его я знаю с детства. Скорее, это материнская волна.

Но, если вы настаиваете оба,

Я б была не против, поскольку я привыкла к его были.

Он мой верный паж до гроба.

А уж, с матерью его, дружны мы с колыбели.

Нас девочек-красавец называли,

Две герцогини, да в одном ларце.

Мы пели вместе и играли,

То в их, то в нашем мамином дворце.

Но, может, я разбила ваши планы?

Вы думаете, без любви, нельзя понять?

И, надо было видеть, лиц их панорамы.

Неописуемую радость не унять.

А, вслух сказали: - да, конечно,

Весь брак впустую, если без любви.

А мы тебя, родная, любим вечно.

А Ирда: - решено, отказано. Поди скажи.

- Нет, дорогая, государству надо.

Как понимаешь, расширен будет наш надел.

Прими такого мужа, как стимул для парада.

Он молод, прибереги его на будущий удел.

- Ты Руксо тоже так считаешь? Для меня невыносимость.

- Голубушка любимая, ты не сердись,

Но, этот шаг, в связи с необходимостью,

Не обижайся, выслушай меня, садись.

Вот, например, уедем на охоту завтра из поместья.

Ты можешь с ним в крикет сыграть,

Или вязать садитесь вместе,

Иль петь. Он может на виолончели подыграть.

- Мы это делаем и так, ведь он мой паж и рядом.

- Ах, да. В ы можете немного пошалить.

Он будет непременно приставать с наградой.

- Ты что несешь? Убью тебя предатель. Ты о постели речи лить?

- Я не о том Идаль. Ну, в прятки поиграть.

- Да, в прятки. Только вы забыли о том,

Что завтра, прибудет посол из Англии, со своей ратью,

И мы с Фабрицио должны заботиться о нем.

- Все б вам развлекаться,

А на меня вы сбросили дела.

Я не хочу одна здесь оставаться.

- Ну ты с Вериги, тоже с мужем будешь, не одна.

- Что, свадьба уж сегодня у меня?

- Да, мы уже решили. Фабрицио,

Зови гостей, и стол готовь со свадебным меню.

- Тогда я платье шить пошла к Зарицио.

Фабрицио спросил: - жених-то знает о решении?

- Ну, сообщи ему поди, обрадуй.

- Руско сказал: - были ли у него сношения?

Фабрицио, отправь его к врачу.

Управляющий захохотал, как конь. при этом.

Он знал, что связаны они уже полгода,

Вериги больше никого не признает, и предан в этом.

И сам он возит в тайный замок их, и даже в непогоду.

На нервах. мужья охоту отменили,

И стали наблюдать, и слугам помогать.

И так предсвадебные их дела втянули,

Что суетились, как папаши, тут не дать, не взять.

И приготовили богатые подарки.

Положено их было сразу надевать.

Вериги преподнес брошь на цепочке,

Из бриллиантов, с короной, подчеркивавшую власть.

Размером дивным. в сантиметров 25,

С бриллиантовой завязкой, в виде ленты,

В платине с золотом. Идаль начал икать.

И занимала брошь, все правое плечо и грудь невесты.

На этом пикировка меж мужьями началась.

Идаль и Руско переменно доставали украшенья.

Их Ирда надевала вновь и вновь, потом сдалась.

Сложила в лиф, грудь выросла на три размера к удивленью.

- Сложите драгоценности в шкатулки.

- А я привел еще коня, карету.

Ну, и этому, конечно, дорогие штучки,

Ну и царских пару эполет.

Все встали. – Короную я тебя.

Отныне ты мой брат,

И я, твоя родня.

- Присягу принимай, мой брат.

Идаль корону возложил на голову Вериги,

А тот присягу верности отдал,

Затем к костюму белоснежному эполеты прикрепили,

И, неожиданно, в восторге, от красоты его, взревел весь зал.

Кричали, он прекрасен.

Слава матери его.

И стан, и лик великолепен, ясен.

И дамы побежали на него.

Мужья, одновременно все, оружие достали,

И это, всю толпу, остановило.

Две дамы, от впечатленья в обморок упали.

Как видно, упустили шанс, что под рукой-то было.

Когда момент венчания настал,

Сняла вуаль до пола, Ирда.

Тогда толпа мужская понеслась,

Отбить красавицу, с оружием. Уж не игра.

И стража встала срочно на защиту.

Стрелки с периметра, держали всю толпу.

Приказ, кто шевельнется, все будут убиты.

Так прекратили меж мужчинами войну.

Возникла тишина, и клятву объявили.

- Ты мой. – А ты моя.

И из семейной, обоюдной чаши пили,

Текст клятв произнесли.

Жену он на руках отнес на ложе,

Остальные, под управлением Фантоцио,

Отправились за стол, как и положено.

И праздник длился до утра, под звуки цио. (Инструмент, похожий на пианолу)

Три мужа, три любви три страсти бесконечной,

На век соединила с королевой, жизненная стать.

И, множество событий было с жизни вечной,

И верность, преданность, любовь – семьи печать.

Но, не ищите по годам, период этот.

Цивилизация была аж 900 миллионов лет назад.

Тогда и кони были, и машинки, типа джипов в силуэтах.

И стрелы, и гранаты, и ноутбуки, пейджеры, и чистоты природы сад.

Уточнение: - слово лекарня считается украинским, и пишется ликарня, но это не так. Оно существует на Руси с 5 века нашей эры. Произошло от слова лекарь, то есть, лечащий. До 5 века, врачевателями были ведуны, а лечебные заведения назывались веды. Существовали также, цесты, которые объединялись в группы, под названием ацеты. Отсюда произошли слова целитель, то есть, вливающий здоровье, и абсцесс – это то, что необходимо целить.

Гола

Была однажды девочка на свете.

И были у нее родители и друг.

И он любил ее, как вихрь стихов в поэте.

Он преклонялся перед ней, не знал других подруг.

Она была к нему спокойной.

Но, папа ей сказал, что это муж.

Она сперва держалась стойко,

Но мама тоже подтвердила, в папин гуж.

Она и плакала, стенала,

Прося, не надо, это только друг.

Но, родня твердить не уставала,

Что он богат, и это счастье вдруг.

А Гола полюбила Гучо,

И знала она точно, он судьба.

Красавец, стан могучий.

Что он ей мил, к нему дошла молва.

Все думали, что он пойдет за ней,

А он, вдруг, отвернулся. Гола захворала.

Пришла колдунья, и сказала, пей.

Отваром исцелила, но заохала,

Увидев порчу на тоску, на ней.

Взяла, да вылила в виновных.

Гола выздоровела и стала веселей.

Ей показалось, жизнь пошла по-новому.

Но тут, испортила все мать.

Сказала, ждет жених,

И надо свадьбу зачинать.

С ним сразу, напрямик.

И Гола в обморок упала.

Слегла она опять

Колдунья Трада, мать ругала.

- С ума сошла? На кой те этот зять?

- Не умирать же ей одной?

- Помилуй, ей же только 18.

- Но, денег много у него.

- Я здесь могу с тобой подраться.

При чем тут деньги,

Когда речь идет о жизни.

Ты помни, что пойдет она в удел,

Который, может привести и к тризне.

Ты, что же, дочь спешишь

Похоронить скорей?

- Ты что несешь?

- Что вижу. Тебе-то что до денег тех зверей?

- Каких зверей? Они в порядке.

И, только, трое там детей.

Потом, по волости получат, без оглядки.

Делить не надо между сыновей.

- Ты сбрендила, Натана вовсе, словно пень?

Какие волости? У Голы ненависть к нему.

Поди поспи с таким отвратным, каждый день.

- Там сладится, и разговор наш ни к чуму.

Мне мать Луцы пообещала,

Будет все в порядке.

И расписалась она кровью алой,

На доме прямо, белой на стене.

- Ну, это, явно, на мучение берут.

- Отстань, тебя люблю я,

Но ты уже взяла редут,

На каждом слове в меня стрелами паля.

- Я никогда не отступлюсь.

Ударив по столу, Трада встала, и ушла.

А Гола думала, я утоплюсь.

А мать сказала: - встала, и за Луцыка пошла.

Отец сказал: - наверное рано.

Оставь ее, она идет едва.

Больна она, на сердце рана.

- Надо быстро. Его почти Калина увела.

Встречаются они, и видно с этим.

- Ополоумела совсем.

Там пара, а при чем здесь наши дети?

- А Гола, матери его милей.

- Кончай немедля,

Пусть ложится спать.

Иди, дочь отдыхай спокойно.

Мать стала у отца дочь вырывать.

И Гола, совсем без сил, упала.

Отец ее с собою уложил,

Чтобы ухаживать за ней спокойно было.

И он всю ночь ее лечил.

А утром, жар спал. Ей полегче стало.

Он рядышком прилег, стал засыпать.

Гола в гостиную вышла устало,

Мать ее схватила, и давай из дома к Луцы выгонять.

Гола вырывалась,

Мать топор схватила.

Она кричала: - папа, помоги.

Отец вскочил, и отшвырнул ее с силой.

- Отстань, там пара, прекрати.

- Нет. Я узнала, Калина замужем.

- Да, за такого нельзя идти, ты ей прети.

Начально нету чистоты. А грязи лужа.

- Ну, это я сама решу.

- Ты, жена, дурой стала, ужас-то какой.

Родную дочь бросаешь в чехарду.

Узнал я, что он не достойный, а совсем плохой.

Я разговаривал с Калиной.

Она рыдает от него.

Берет он женщин силой,

А в итоге, муж отказался от нее.

- Она все врет. Твердила мать упрямо.

Гола сказала: - нет, не врет.

И ко мне так же приставал он.

И больно делает. Из рук веревки вьет.

Отец обмяк. – Вы вместе были?

- Нет. Вырывалась от него.

Мать вставила: - уж лучше б вы побыли.

Отец не выдержал, и стукнул ее топором.

И в этот миг вошла соседка,

И, вскрикнув убежала,

Председателю увиденное донесла.

Пришла бригада, и отца арестовала.

А он твердил одно,

Да как же ты тут без меня.

А ночью приполз Луцы, опустил на дно.

- Теперь ты для меня жена.

Гола сказала, что этого не будет.

Поскольку папа запретил.

- Его казнят, а у нас свадьба будет.

Он твою мать топорищем зарубил.

Два дня он добивался Голу боем.

И, на спасенье, Трада к ним зашла.

Его увидела, и девочка вся в крови.

Ударила Луци ножом, и к страже забрала.

Туда пошла и Гола,

Получилось, на спасение отца.

Там суд шел, казнь грозила.

Они там били его без конца.

Там Трада показала,

Что мать с ума сходила,

И ненормальная была.

Больную дочку из дому толкала.

Мужа постоянно била,

За упыря, хотела уж ее отдать.

Раздела Голу, чтоб судейство его побои подтвердило.

А Гола сказала, что убила себя мать.

- Кто бил отца, ответите смертельно.

Вы на дознание его вели.

А из-за вас, что отца арестовали стремительно,

Мы с Традой пострадали.

Судья стал говорить о том,

Что Трада ранила Луцы.

И она тоже виновата.

А Гола молвила: - вы что, отцы?

Она же только защищала.

- Подумаешь побои.

- Он мне не муж. И не было начала.

Я девочка еще, не более.

И Луци засмеялся. Его брат хихикнул.

Его семья подняла Голу на смех.

Встал Гучо, сказал: - им заплатили. Этим ткнул.

Судья и стража сморщились. Увидели их грех.

Суд встал в тормоз.

Гола вся в крови, избита.

Отец ее, вот, вот умрет,

А мать Луцы орет, что ваша карта бита.

И Гучо крикнул: - пошли бы вы все на хрен.

И стал расстреливать их, как врагов из стрел.

И первого, убил он Луцы, сказал лишает добрых дел.

Я из-за него от Голы отвернулся. Сказал добился он, чего хотел.

А его брат спросил: - как с князьями Вавиловыми,

Теперь и с нами будут обращаться? Бить, да в откос.

Князья вскочили, и всех перебили, а крестьяне вилами.

Гучо взял Голу на руки, лечить понес.

А братья ее папу взяли на носилки.

Лечили их у Тарды в ведах.

Еще один там хилер был великий.

27 операций перенесла Гола в бедах.

И три ее отец, и позвоночник правили.

А позже, он признался,

Что родную маму Голы отравили,

А он с мачехой познался.

Через полгода свадьба состоялась.

С центральными гостями – Тарда и отец.

Счастливая семья образовалась.

Жизнь идеально продолжалась, а повествованию конец.

Луски

Я любила находиться средь людей,

А, на самом деле, я другая.

И по свойству, и по качеству, и средь идей,

Там спокойный номер, ну а я, сверкаю.

И сиянья эти, иногда видны,

Да и надписи на теле тоже.

Шиты золотой энергией они.

С человеческими не похожи.

И даны они мне от перворождения.

Вписано все, что имею, в холст судьбы.

Не имела оберега на них бдения,

Они индивидуальны, никому неподходящие, и не нужны.

Но, как ни странно, их разворовали,

Как и мой пленительный портрет.

Вероятно, они все не понимали,

Если нет меня, хотя б частично, их уж точно нет.

Так как, если эти воры мне не подходят,

То решение богов просто.

Жизнь в секунду их проходит.

Действует такой защиты остов.

Я, конечно все восстановила,

И сияю волею чудес.

А, когда пурга идет, что тьму валила,

Я их в сон ввожу ключом небес.

Видживел

Я открою вам один секрет, пора.

Хесс, так зовется вселенная наша,

Но, не надейтесь, она не одна.

Их еще 12, в общей чаше.

А тех, что меньше, еще тридцать две.

И в созидательной геометрии, имеют и свой свет.

Имеют свой размер и вес, звезда к звезде.

Их не заботят изменения. Попросту, их нет.

И только Хесс имеет форму растяжений,

Поскольку, еще молода она.

И есть в ней звезды выпадений,

Поэтому астероидами, метеоритами она полна.

Формированье длится триллиарды лет.

И чудится, что расширенье бесконечно,

Но, однажды, будет тот момент,

Когда в стандарт войдет все мирозданье на извечно.

И будут выкинуты из жизни все,

Кто угрожает, хоть одной планете,

А жить им не придется уж нигде.

Эта вселенная, последнее пристанище на свете.

Они уйдут в небытие, в странице тленной,

Так как, любое колебанье на Земле.

Угрозой станет для вселенной.

А бузотеры уж не впишутся, что движутся во тьме.

Войны уходят во вчерашний день.

Кто их заводит, их не будет.

Малейшее колебание их идей,

И их нет. Снос происходит в калабуди. (в никуда, понятие космических решений)

Процесс проходит крайне строго,

Поскольку, полная зависимость планет

Присутствует. И если, на одной планете катастрофа,

То, вся цепочка их, идет в тот же планшет.

В близи с рекой, которой нету,

Вы думали найти туман,

И выйти на край света,

В божественной вселенной - это не пойдет, обман.

И многие, кто видживел имеет, (зеркала правды внутреннего я)

Взгляните внутрь себя.

Возможно, организм сумеет

Хотя бы, сохранить самих себя.

Я предупредила, потому что. срок подходит

Перехода, из плавающей геометрии,

В гексометрию в Хесс, где плотность уж не ходит. (геометрия стократной плотности)

И в миг уходят плотные ряды, несостоятельных сред в фейбии. (среда обитания, космическое понятие)

Хесс была единственной из всех вселенных,

Цивилизационной системой,

Которая принимала таких бренных.

Возможность та закрыта, нет такой, по карте сокровенной.

Аббат Лурье

В тех датах старины глубокой,

Откуда я беру истории свои,

Жил мальчик, с папой строгим,

Который числился святым.

Отдал он сына в обученье.

Сказал, что это чистота и хлеб.

Пришел он к высшему посту без рвенья,

Легко. Не досаждал, не строил свой суверенитет.

И жил он с той женой,

Которую ему родитель выбрал.

Не клеилось с детьми, печальною порой.

В течение 18 лет шел, к сожалению, выброс.

Итог, его жизнь лишь горем окрасил.

До семи месяцев ребенка доносила,

И, вместе с ним, в агонии умерла без сил.

Ксавье десяток лет тужил один. История его убила.

Молиться для себя и для семьи он перестал.

Его лишь беспокоил внутренний обман.

Он ждал, что ждет его другая.

Подделка это, что отец подал.

Ну, то есть, не его судьба,

Поскольку, так он и не влюбился,

А по привычке проживал.

Но думал, так положено у всех, раз здесь родился.

Он светский образ жизни вел.

Его работа так предполагала.

На пышных праздниках бывал,

Но, в основном, с детьми играл.

Девчонки его более любили.

Он шел с подарками и сластями для них.

А мальчики, за это уважали.

Ведь, несмотря на горе. Он в доброте не сник.

Детишки короля уж подрастали,

И игры перестали тише быть.

Девчонки на него и прыгать стали.

Ему хотелось уж завыть.

Особенно старалась Луизелла,

Которую родители готовили на трон.

Она стала учить военные искусства этим летом,

И закричала: - берегись, патрон.

Он, лежа на полу, барахтался с котенком,

А ей хотелось с ним играть.

Она вскочила на него волчонком,

Ударив кулачком. – Я проучу тебя, как рать.

Ксавье стало трудно дышать.

Король отец ей приказал

Немедленно с него слезать.

Луиза продолжала. Отец ее с него и снял.

Она сопротивлялась, и сказала: -

Ты знаешь папа, он дурак.

- Нет. Ты обидела, на нем скакала.

- Он не защищался, а валялся просто так.

- За военное искусство,

Ты Луиза получаешь пять,

А с милосердием, как будто пусто.

Как можно в 10 лет, такого добряка долбать?

Ксавье, тебе получше что ли?

Врача не надо вызывать?

- Она, мой друг, не виновата в этой боли.

Это давнишняя болезнь была.

И кулачок Луизы нежный, как пушок.

Лишь прикоснулся, а мне стало сладко,

Как будто, давний шок ушел,

И все, что было для меня гадко.

- Я удивлен. А может…?

- Да, считаю. Это так.

Она и вам, когда-нибудь поможет.

Я знаю, в этом тоже не простак.

- Ну да, ты лекарь знатный,

Ты прости, Ксавье, но удивляет,

Что не помог жене ты, будучи аббатом.

- У Фении была детская матка, так бывает.

А я, старался максимально своим светом.

Надеялся на божий труд,

Но отказали небеса мне в этом.

Имела Фения в одном из перерождений, греховный путь.

- Прости меня. Я эту тему

Больше не затрону.

А только понял схему,

Что лечатся не все, когда там есть затоны.

Да, ты меня не береди.

Я сам пытаюсь исцелиться.

На это у меня два года впереди.

А далее, я должен в здравии, жениться.

Луиза, слышав разговор,

Пошла к Ксавье, и на колени к нему села.

Потом прижалась, и руками обняла.

Поцеловала его в лоб. Так и сидела.

С тех пор их стали неразлучниками звать,

А, через год, куда-то он исчез.

Сказали, с миссией уехал, и вся аббатства знать.

- Невыносимая, хотела шпагой я поставить на нем крест.

А он ведь, защищался только.

Я глупая девчонку Лу.

Он на меня обиделся на столько,

Что уехал, бросив всю со мной игру.

Так она старшей фрейлине сказала.

А та была постарше на пять лет.

И, засмеявшись, ей, как она видит показала.

- Влюблен в тебя он, вот и спрятался под минарет.

- Асана, ты не вправе так о дружбе говорить.

Он с миссией великой, божеской уехал.

- Какая миссия? Вон, сидит в аббатстве воет,

Поскольку ты мала еще по возрастным лаэртам. (веси)

Асаны во дворце не стало,

Луи уволила ее, за то, что

Она доносами пренебрегала.

По должности должна рассказывать ей все.

Другую брать она не стала,

А к матери, с претензией пошла.

И оказалось, мать не знала.

Но, если это так, вина отца.

Ксавье она к себе призвала,

И уличила во вранье.

- Я бы тебя, конечно, наказала,

Но не могу, так как имеешь оправдание.

- О чем ты детка, объясни?

- О том, что ты в меня влюбился.

- Да, виноват, и очень сильно. Ты прости.

Но, ты малышка. Взрослую, я б тебя добился.

- Всегда я ведала, что ты дурак и дятел.

- Почему же, дорогая? Постарайся объяснить.

- Во-первых, мне уже 12, взрослый дядя,

И я могу за муж выходить.

А во-вторых, одет ты скверно, в одежде всей.

Ходишь в женском платье,

И в дурацкой красной шапочке своей.

Где ж тут мужчина, угадать бы.

Как я могу в тебя влюбиться?

На дятла старого похож талантом.

- Я для тебя могу раздеться.

- Давай. Я выберу между тобой и Слангом

- Кто такой?

- Он брат троюродный, но ему 10.

Он бегает в рубашечке косой.

Сказала я ему ты, как девочка, и он разделся.

Угомонись, мне он не по нраву, вот.

Имеет он большой живот.

- А, если только в этом дело?

Разделся и Луиза обомлела,

Увидев совершенное то тело,

И локоны прекрасных вороных волос.

И пара карих глаз, с любовью, на нее смотрели.

- Ты подошел. Могу влюбиться, не вопрос.

- Неужто я, Слангавия лучше?

- На много. И не только в этом.

У него пиписька так же хуже.

Она совсем мала, клянусь обетом.

Я тебя завтра и начну любить,

А дружбу в прошлое отставлю,

Но клянись, что будешь дружбой дорожить,

И в миссию не удерешь, а то вруном ославлю.

Отец в дверях застрял,

Когда увидел голого аббата,

Который дочку голым телом потрясал,

При чем успешно, для ее формата.

Прислушавшись к словам.

Он начал тихо фыркать,

Потом, конечно, разговору помешал,

Заржал, как конь, и стал от смеха плакать.

Луи сказала: - папа, ты дурак.

Сорвал мне важные переговоры.

Она молчать мастак.

А мама, не отводила от аббата взоры.

- Он до того прекрасен,

Словно Апполон.

И я на брак заранее согласен.

Входи, Ксавье зятем, ко мне в дом.

Король шутил на эту тему и смеялся.

И королева приняла тот тон.

А, Ксавье, готов был уже к счастью.

Оделся, и пригласил к обеду завтра, теме в унисон.

Но Лу, к обеду, захотелось искупаться,

Она резвилась в молоке, и разомлела.

Хотелось тихо полежать, а не плескаться,

Но король ее достал, омыв водой умело.

- Красавица ты у меня теперь,

Похожая на маму, как овация.

Созрела рано. – Вот и не входи в мою ты дверь.

- Как будто бы тебе уже 16.

- И не пойду я никуда. Ты от меня пошел.

Я не хочу в епархию, там скучно.

Там не во что играть, и дятел, как осел,

В той красной шапке, будет что-то говорить докучно.

- Мы не в епархию,

А в дом, к Ксавье.

- Там тот дурак тогда, Бузино.

- Его я тоже ненавижу. Ходит, как в дерьме.

- Ну ладно, собираюсь. Что одеть-то?

- Ты фрейлин истребляешь каждый день.

- Какие фрейлины? Не слуги, а уродство.

- Ну вот хорошее, каштанное, одень.

- Папа, ты дурак, поверь.

Я не желаю там шататься, как Бузино.

Одену белое. Это классическая твердь.

Каштанное – это говна корзина.

И давай мне украшенья,

Что маме подарил вчера.

- Одень свои. – Папа, это дурака решение.

Детские они, а Ксавье свататься пора.

- О, господи, так рано, ты же детка.

- Да лучше уж сейчас, поскольку я расту,

А он стареет. – Ты права, он не отстанет никогда.

- Он любит так меня, что забывает свою паству.

- А ты откуда знаешь?

- Фрейлины так говорят.

- Давай, я расскажу, что ты познаешь.

- Мне мама рассказала, да и фрейлины твердят.

Вот только я не знаю, к чему здесь пенис.

Не станет же он писать на меня.

Отец сказал, что это главное, для женщин.

И, если ты не чувствуешь его, то поменяй.

Он описал подробно то,

Что дальше происходит.

Папа, ты совершенство просто.

Теперь решу сама, кто мне подходит.

- Да, но это лишь возможно, после свадьбы.

- Папа, ты дурак. – Да почему?

- А, после свадьбы.

Проверять уж бесполезно. Не выберешься. Потому.

- Да, законы идиотские, конечно.

- И не подвластны королю?

- Менять не буду. Это кажется беспечным.

Хотя, возможно, и подумаю.

Принцесса, в глубине души, он тоже был у власти,

Любила принца Леонардо, что в соседнем государстве.

Он был красавцем белокурым, по всей стати.

Изяществом превосходил всех братьев к счастью.

Он тоже ей благоволил,

С условным знаком о женитьбе,

Он реверанс ей подарил.

Она ответила движением, иду к тебе.

На завтра ждали сватов в дом.

Речь о помолвке дальше заходила,

К недоумению двора он не пришел,

А Луизеллу истерия била.

И мать к ней сразу подошла.

- Нашла о ком печалиться.

- Как, мама? Его ведь нет. Уж ночь прошла.

- Подумаешь, вот только, волосами мог светиться.

Ну, просто, блеклая модель.

- Нет мама, он румяный.

А хороша ли с ним постель?

На тренинги с тобой не приходил упрямо.

Лу успокоилась сообразив,

Возможно, не имеет мужских сил.

Мать сказала, там другая,

Если полгода, он на прелюдии не ходил.

Он даже первый ритуал

Не выполнил к тебе.

И папа нервничает, ждать устал,

И ничего не понимает, как во тьме.

- А папа любит его? Почему мне с ним быть?

- Дело доченька не в том.

Необходимо мирно дальше жить.

Но, в обстоятельствах таких, ты не уедешь в тот дом.

Вошел отец, и посмотрел сурово.

- Я папа замуж за Леонардо не пойду.

- Не сладилось вдвоем? Я думал все готово.

- Что сладилось, я папа не пойму.

- Как что? Ему там плохо было?

- Где плохо? – В поцелуях, где ж еще.

- Папа, почему ты обо мне так думаешь уныло?

- Ты, возможно, им пренебрегала, а нужно любить горячо.

Сестра твоя Розита, с его братом

Встречаются успешно, а вы то что?

- Прости папа, я не знала, что должна встречаться с братом.

Король тут понял, что Лу не соображает ничего.

Он обратился к матери ее Хасине.

- Ну, дорогая, дело в чем?

- Прости, но дурень этот, горше мне полыни,

А мать его, гусыня скверная с мечом.

- Ты мне не строй сухих акцизов.

Что делала немедленно скажи.

- Я, просто, не готовила с ним призов.

- Что не срослось-то, покажи.

- А что же здесь могло срастаться,

Пришел раз в год с улыбочкой, ушел.

Ты мне прикажешь с ним подраться?

Ни разу на свиданье не пришел.

- Как не пришел? А я не знаю.

Не доложили сразу почему?

Король выкатился с трона, зашагал по залу,

А это значит, что конец благополучию.

Мать задрожала мелкой дрожью.

- Мадам, вы дура или как?

Да за такое бьют по роже,

А ты, дитя иди. Это твой отец дурак.

- Нет папа, ты не дурень вовсе,

И мама тоже не при чем.

Тут Леонардо вставил гвозди.

Другая девочка при нем.

А мать сказала: - разъясненье нужно.

Ведь, это брак такой величины, а началось с раздоров.

И в окружении 12 рыцарей дружно,

Он отправились в замок Луидоров.

Жену оставил дома осторожно.

Густаво аж присел, увидя Блонго в столице.

- Приехал ты, как будто гром. Тревожно.

Брат, что произошло в твоей деснице?

Его жена ретировалась сразу,

Как будто погулять пошла, втихомолку.

Я прибыл повидать ту базу,

С которой сын твой едет на помолвку.

- Я думал, он у вас и ныне.

Он редко бывает дома. Все у вас, у Мортиморов.

И что переживать тебе, твоей дружине?

А сватовство уже не важно. Там любовь таких просторов!

- Ты, вероятно, о принце Дэвиде,

Что сладился со старшей дочерью моей?

- Да, конечно. Их поженим, а дальше в виде

И Леонардо с Луизеллой, младшенькой твоей.

- Ты тоже мне, как брат,

И я скажу тут откровенно,

Не строй иллюзий ты на этот брак.

Сказала дочь мне, атанде дай непременно.

- Как атанде? Я был бы браку рад.

Как ты считаешь, где твой Леонардо?

Ну должен быть у вас по сватовству, а далее парад.

- Под крышею твоей он с валеардо. (с проституткой)

- Какая проститутка? Ты ошибся.

На тренингах он, с твоей дочерью уже давно.

- Ты думаешь? – Да я уверен. Он все делал гибко.

Уезжает утром, а приезжает через ночь, когда светло.

- На тренинге, положим. Он ни разу не был.

И не любил Луи никак, ни холодно, ни горячо.

Да и сегодня тоже не приехал.

Меж нами уж войны сквозит цевье.

Да что ты друг, оставь ты эти мысли.

Пойдем попаримся, сегодня банный день.

- Ну, что-то та девица, не похожа на царицу,

Что шаловливо прыгает за ним, как тень.

- О, бедная моя дочурка, маленькая Лу.

Так может, и вторую тоже ждет?

Густаво тоже подошел к окну.

- Там, на виду у всех, слуга кого-то прет?

Они там что, ума все посходили?

Винченцо, ты плохо домом управляешь.

- Это ваш сын в 17 лет дебил.

Я делаю все, как подобает.

- Да я тебя казню за клевету такую.

- Какую клевету? Он с бешеной уже весь год.

И трахает везде ее напропалую.

Их и не волнует, вокруг столпившийся народ.

- А ты смотрел его лицо?

- Да свисни, что враги, Леонардо обернется.

Густаво свистнул, и стал выпадать в окно.

Его поймали, и в лазарет, с надеждой, что вернется.

Конечно, отец его узнал,

А Леонардо, с оружием,

Солдатами, в тронный зал прибежал.

- Убьем вас всех, уже пожили.

И мать, откуда невозьмись.

- Я, просто, подготовочки ему хотела.

Сама не могла сказать, застряла на слове – ложись,

Поэтому и наняла я сыну, проститутку Эллу.

Фабрицио, что ж она сыну другому,

Проститутку, так же вот, не наняла?

Хотела она выбросить его к другому дому.

Там королева, но буквально она старая карга.

Король, услышав это, с носилок тут же соскочил.

Не выдержав, при всех, жену и сына он побил.

- Вы под стражей. Вердикт, я вас повесил.

Обманщики, лжецы. Зачем я вас любил?

Блонго произнес: - тебе не кажется,

Что насчет казни, это слишком?

- Клянусь, мы с мамой будем каяться.

Я отомщу. Они меня убили, в сердце ком.

Он их казнил, отдав наследника корону,

Другому сыну, что женился на сестре Луи,

Ну, а она осталась дома. Мама сказала: -

Ты молодая. Твой муж к тебе в пути.

Приехали к Ксавье, и Лу сказала: -

Что за казарма? Только вони нет.

Да, дятел наш, аскет, пожалуй.

Наверное, он старый, 200 лет.

На голос он ее звенящий вышел.

- Я рад вас видеть. Скоро обед вам подадут.

Луизу в щечку он поцеловал, и стал он бел,

Не ожидал, что на обед, пощечину дадут.

-Ты что, взбесился, старый плут?

Я целовать себя не позволяла.

- Но, я призвал тебя, ты тут.

И наша свадьба уж настала.

Король тихонько подсказал: -

Ксавье, вы шапочку снимите.

- Ах да, и на колени встал.

Дары супруга от меня примите.

Достал он шоколадные конфеты,

Необычайной красоты.

- Большую розу хочу. Эту.

Лу раскусила, там колье, с алмазами цветы.

Коробка эта стол весь покрывала,

Такой огромною была.

Игра аббата ей понравилась не мало,

И месяца три с половиной заняла.

Ее маме подал он

Золотой букет непревзойденный.

Папе белоснежного коня, одежде в унисон,

Из Азии купцами привезенного.

А рыцарям сопровождения с почетом.

По золотому кубку. Один сказал: -

Здесь мы из них и пить начнем,

Оглядывая стол и зал.

Слуги принесли обед,

Луиза молвила, что он поганый.

- Какашки может кушать свиноед.

Дятел, не плач, не виноват. А, это повар сраный.

- Нет. дорогая, повар в норме.

- Не спорь со мною дятел. Ты дурак.

Веди его сюда. Ему я дам по морде.

Он деньги получает просто так.

Аббат замялся. Луиза продолжала.

- Франческо, верный мой слуга,

Поди исполни, чтобы я не ждала.

У дятла, видимо, кишка тонка.

Франческо, рыцарь 2 метра 20 ростом,

Базилио за шкирку приволок.

И Лу сказала: - поздравляю тебя с постом.

Садись половник, жри. Но он не мог.

Ты что тут для принцессы набадяжил?

И что с тобой мне делать,

Если ты, половник ржавый, меня дерьмом кормил?

- Порошу прощения. Надо бы доделать.

Я, видно, соли чуть не доложил.

- Тебе приказ, отдать все свиньям.

Ну все, прощай. Веди его Франческо. Он достаточно пожил.

- Куда меня вести? – В свинарник, к пойлу.

Там будешь хрюкать. Жрать,

На четвереньках стоя,

- А потом куда меня девать?

Потом ты обосрешься жидким слоем.

Но это, ты опять все съешь.

- О, господи, какая пытка.

Но, жив то я останусь все ж?

Узнать, хоть наперед попытка.

- Нет, конечно. – Да за что?

- За то, что ты голодною меня оставил.

- А виноват не я. А зам. хозяина Бостон.

Он всю обедню вашу отравил.

- Ты что же не сказал Ксавье, дружище,

Что здесь половник ни при чем?

А виноват твой черный кролик в пище,

С тройным кольцом зубов кривых, являясь палачом.

Я тоже здесь совсем не кстати,

И первую еду не трогал вовсе.

Бузино здесь шатался, времени не тратя.

Он все солил, и повторял, что будут недовольны гости.

Вот и пришлось с Базилио

Нам снова, впопыхах, все подготовить.

Мы все припасы и посуду слили.

В подвале таз нашли, и в нем стали готовить.

Король не выдержал тоски такой,

- Ты говори аббат, в чем дело.

Зачем нас пригласил, да я уеду на покой.

Сидеть здесь пнем, уж тело все закостенело.

А королева молвила: -

Ужели не было живых цветов?

Они готовы. – Это мило.

И положила на подол.

- Мама, сбрось цветы.

От них дыра на платье.

- Да нету, дочка, тут дыры.

- Наверное, нет беспечней матери.

Король поднял свою жену.

Букет свалился на пол.

Четыре слоя платья были прожжены.

Осталось три, а там подол.

- А ты папа, сними камзол.

Рукав расплавился, где золото сияло.

Отец сказал: - Ксавье, тебе позор.

К тебе король приехал. Твои слуги, просто жало.

Он Луизелле нес букет фиалок,

Которые его и обожгли.

Она не приняла его, сказала жалок.

- А руки у тебя пожаром жгли?

- Не знаю, что и делать дорогая?

- Лечиться. Противоядие тащи.

- Я не имею. – У врача спроси, что с лошадью играет.

Подохнуть хочешь? Доктора кричи.

Ушел он за врачом поспешно

И, вдруг, выходит из другой двери.

На нем была лиловая одежда.

Король напомнил: - шапочку сними.

- Зачем? – Ну ты шутник сейчас отменный.

То платье за секунду поменял,

Ладони исцелил мгновенно,

А шапочку для Лу, забыл, не снял.

- Ах, да. Совсем забыл на нервной почве.

Переоделся, и хотел я с Лу поговорить.

- Ну говори. – Первостепенно и на едине.

- Я жду. Не стоит далеко, на долго уводить.

- Мама, я на второй этаж

С гвардейцем в шортах не пойду.

- Но он в ливрее, или как ее там? Забыла аж.

Иди потише. Говорите на ходу.

- Пойдем вот в эту комнату, прекрасница.

- Она хорошая, уютная. Здесь кресла и кровать

Аббат затвором дверь закрыл, стал ноги целовать.

Раздел мгновенно. – Я здесь буду почивать?

- Да, конечно, можешь ты остаться,

Но я хотел бы дать тебе еще.

- Конфет иль украшений, может статься?

- Насытить сладостью телесное твое.

- Ну, насыщай. – Ты позволяешь?

- Да, конечно. А ну ка, быстро подавай.

Что стоишь? Неси. Что дурака валяешь?

- Ты не волнуйся. Я буду нежно в тебя любовь вливать.

Он скидывал с себя одежду,

А Луизелла: - я не поняла.

Зачем напялил балахон ты сверху?

Под ним одежда светская была.

- Я, дорогая, просто торопился,

Но не помеха нам и наша нагота.

- Ты обещал мне сладости, а сам разделся.

Готов я к этому теперь всегда.

И разговор их затянулся на долгие года.

Все сласти за три часа она вкусила,

Из спальни крикнула: - я остаюсь здесь на всегда,

Когда мать билась в дверь, и отходную получила.

Отец, на редкость был спокоен,

А рыцари, вообще, купались, как в меду.

Пили вино, половник им обед готовил,

А стоны наслаждений радовали, что слышались от Лу.

И только странным было,

Что пару раз за тот обед,

К ним в красной тоге выходил он,

Ксавье, с вопросом, где же Луизель.

Все отвечали, в спальне вероятно,

Куда ты ее и повел поговорить.

Он отвечал – да, да, невнятно,

Ретировался, начинал спешить.

Папа с мамой потребовали,

Чтобы комнату открыли.

Там обнаружили счастливую Луизу и Ксавье.

Отец заметил край алой мантии в далеке.

- Кто еще носит ту одежду в доме,

Что обычно мы привыкли видеть на тебе?

- Да несколько. Батье, Гурони,

И наконец, негожество Бузони.

- Кто ликом на тебя походит?

- Безье. – Наверное, это он,

Как тень по дому бродит,

И спрашивает Лу. Наверное влюблен.

Тогда понятно поведение,

Что выглядело, как протест.

Отравленное угощение,

И сам торопится, ни пьет, ни ест.

Мать высказалась осторожно: -

Понять его, конечно можно,

Но простить его никак нельзя.

Священный сан его стезя.

Ксавье Лурье назначил свадьбу,

Что состоится через день.

Все разошлись, готовить пир и платье

А он не подходил к невесте, был, как пень.

Она ждала его всю ночь,

А он в своей постели плакал.

Утром Лу сказала: - пошел прочь.

Ты обманул меня. Я уезжаю к папе.

- Что я должен сделать?

- Пойдем со мною в спальню.

- Это надо после свадьбы делать.

Такое обращение принцессе показалось странным.

Она привыкла к обычной схеме,

Ее приказ, другими исполнение.

- Как говорю, так надо и события строить.

На это ей Ксавье оскал состроил.

Луиза завизжала очень звонко.

Она не видела такого никогда.

Ей улыбались все и кланялись ловко.

Базилио выскочил с ножом тогда.

- Малышка. Что случилось?

- Мне дядька этот рожу показал.

- За что тебе такая милость?

- Он мне в постели этим отказал.

- Аббат Лурье, вы что.

С горохового дерева спустились?

- Принцесса приказала, дайте то,

За чем ее сюда пустили.

Или вы думаете, вам это с рук сойдет?

Вы будьте крайне осторожным.

Подумайте, что будет, ежели она к отцу уйдет.

И с вашим братцем, часто ложным.

- Ты что несешь, половник?

Правду принцессе говори.

- Он не один. Была подмена.

- Я помню хорошо. Со мной был он.

- Брат у него, близнец имеется на смену.

Вы разберитесь там, а детка ни при чем.

- Ты брату лучше дай под зад коленом,

А не принцессе делай морду кирпичом.

- Ты поучи меня еще. Она все знала.

Я в красной, он в лиловой тоге был.

Она его специально очаровала.

Он обожает необъезженных кобыл.

Повар его половником огрел,

И нож к лицу поднес.

- Сделаем надрез на лбу, как небольшой орел.

И сразу будет видно, кто в кровать ее понес.

- Ты что, дурак убогий мнишь-то?

Я тебя уволю.

- Ты брата увольняй. Он виноват и ты.

Иль сговорились, потешаться в волю?

- Нет. Я убил Бузони, и бежал за ним.

- Ты не рассказывай мне сказки.

- Ты сразу появился пред четой, следом за ним.

- Договорились, провести девчонку, дать ей ласки,

Ну, а потом, она уже с другим?

- Да нет же. Я велел занять ее чем либо,

А он, засранец, в кровать ее уложил.

Я б не решился на обман, ибо…

Половник стукнул Ксавье еще раз.

- Я видел, как ты горестно метался,

Аж пару раз к ним выходил.

А кто в саду с Марьяной занимался?

Все слуги видели. Вот это прыть.

Один долбает свою древнюю старуху,

Всем утверждая, что она мертва.

Она куда полезла, может быть под мухой?

Другая б не простила, на молодых,

Что член у вас стоит у алтаря.

Что за девишник был у вас в саду из простых?

В тот день треклятый, чуть не рехнулся я.

Вы хоть немного в играх понимайте.

Дефолт вы королю устроили, его жене.

Вот только не пойму зачем. Так вы меня поймайте,

Если я слово сейчас солгал, дав вам пикет.

- Ну, просто, мы с Безье поразвлекались

- Не может быть. Колитесь, что почем.

- Ну слушай. Мы с женой его валялись,

А он в трио к нам залез потом.

Хотел жениться я на ней,

А братец тоже согласился.

И стали сохнуть мы по ней,

Особенно, приятно в тренингах с ней возиться.

- И что, женились вы на ней?

- Нет, нас король объехал.

Он без прелюдий обвенчался с ней.

Сия история, как эхо.

- Какой же ты осел.

Так девочка красива!

Умна, игрива, как рассвет.

Ты погубил себя. Уму не постижимо.

Ей просто еще мало лет.

Вот вырастит она, тебя научит.

Ты будешь у нее, как собственный кларнет.

Как кнопочку нажмет, так ты и зазвучишь.

А братец ваш, пойдет на эшафот,

Поскольку не дал царственной особе, брачной ночи.

Тебя казнят за ним, под сто кифаловых лафот, (барабанная дробь)

За то, что честь не сохранил жены до этой ночи.

- Ну, если так, то бы меня уже казнили.

Они уж догадались обо всем.

- Не думаю. Они бы уже брата утопли.

Ну, а пока, иди и делай все.

- Лу сопротивлялась. Я не пойду с ним.

Пусть слуги позовут Безье.

Я с ним пойду за сладким,

А ты шагай к мертвой Марьяне.

И свадьбу я буду играть с Безье.

Он первый мною овладел,

И, по закону, он мой муж везде.

Он первый проколол мне перепонку, и на нее свой член надел.

И спать с тобой я не пойду, и не надейся.

Из разговора так же значит, ты женат.

Быть может, я детей его ношу под сердцем.

Ты пошутил с отцом, но дятел, ты дурак.

Мои дети, наследники трона.

Все они, будущие короли.

На головах у них корона

И ты мне с этим, не юли.

Зови его, и разводи Безье.

К тому же он понравился в постели.

Я замуж выйду в чистоте.

И исполняй немедленно, на самом деле.

- Запри ее Базилио.

- Я не могу.

- Да ты слуга ее, так ты уволен.

- Ты деточка беги, и я бегу.

Луиза побежала, а Ксавье схватил.

Сказал: - не бойся, не обижу.

Взял на руки, и в спальню потащил.

Лу крикнула: - тебя я ненавижу.

Я без половника с тобою не пойду.

Иди и стой со мною рядом.

- Да что ты детка, ты в бреду.

Ты моему хозяину награда.

- Дурак. Ты будешь его бить,

Когда ошибок он налепит.

Я не хочу на едине с ним быть.

Я его рожу ненавижу с оскалом этим.

Базилио пошел покорно,

И, как ни странно, аббатом управлял.

Она малышка. Кажется тебе, что вздорна.

На самом деле, неженка она. Ты дурака валял.

Лу сказала: - ну справился на минус 5 только еще.

Безье получше. – как? Тебе три раза было хорошо.

- Да, только три, а с Безье их было ровно десять.

Дятел, ты дурак. Вот и считай. Тебя пора повесить.

Лурье заплакал: - вот гад.

Во всем меня он обошел и превзошел.

Но больше не пущу его в свой сад.

С Марьяной в жизни дальше не пошел.

Похоронил ее, поскольку я ее боялся.

Я посчитал, она с ума сошла,

Поскольку по ночам она кусалась.

И пенис показал, а там три шва.

- Скажу тебе долдон открыто, как и всем,

Что кабы не половник тут стоял,

Ты б не порадовал меня совсем.

И рану в грудь тебе мой нож впаял.

- За что? – Ты не стремишься к умилению.

Как будто жаден ты до этого, или спешишь куда.

Вот мама с папой, к фрейлине Анетте удивлению,

Милуются так сладко, что приятно все носить туда.

Прислуживать в такой любви им сладко.

Представь себе, в какой любви я родилась.

Отец детишек баловал с утробы жарко.

Он баловал маму, и на меня любовь лилась.

Лурье все хуже становилось.

При каждом слове падал он в себе.

- Базилио, почти что сердце у меня остановилось.

Ты позови Вергилио ко мне.

И это мой приказ к тебе последний.

Базилио доктора позвал, собрался и ушел.

А док сказал: - ты игры прекращай намедни.

Пора смиренным быть. Тебе сорок седьмой пошел.

Через 10 дней наметил папа свадьбу.

И подготовка бурною была.

Торжество для всей страны не замарать бы.

Аббат и королева девочка. Ответственны дела.

И на весь срок Ксавье Луизу запер.

Его помощник с поваром пытались отпустить.

Безье с ним дрался. – Я муж ее, не шафер.

Люблю ее. По праву, первой ночи, должен с ней жить.

- Ты сволочь, а не муж. Предательская бязь.

Обедню мне испортил.

Я так готовил эту связь,

А ты себе малышу подчинил.

Мы ж с тобой договорились,

Что ты их только развлечешь.

Вы все испортили вдвоем,

И ты, и этот отравитель,

Которого я на смерть стукнул кирпичом.

Я все исполнил за тебя,

А ты, как настоящая свинья. Все нипочем.

И бывшую жену и настоящую имел. Все для себя.

Я к Мариане не ходил.

Я был с малышкой.

И ты прекрасно знаешь, не любил.

И для меня она всегда была дурнушкой, серой мышкой.

До отвращенья ненавидел я ее.

Отцу в укор ее поставил.

Влюбиться невозможно ведь в нее.

И палки ей в колеса ставил.

Но ничего не помогло.

Вы, дураки, как сговорились.

С ней, будто черное нависло полотно.

И вдруг, Луизонька явилась.

И это чудо не тебе безвкусному,

А мне дано. На свадьбу я пойду.

- Нет я. Подарки я купил, и даже потому.

- Они все у тебя, а значит нужны тебе лишь самому.

Никто не взял твои подарки.

- Не правда. Лу, ты любишь свой ларец?

Спросил Ксавье, через дверную арку.

- Открой. Я поговорю с Безье

- Ах, вот как? Вы уже идейно вместе.

Придется мне, тебя Безье, казнить.

Или уйди. Это моя невеста.

И наша свадьба будет. Мне с ней жить.

Безье заплакал. – Тебе, хотя бы хорошо?

- Мне плохо. Позови мне папу.

Скажи, что Дятел, мне не открывает дверь, тверди одно.

Я уже сказала, что с тобой Безье пойду на свадьбу.

И приказала развести тебя с женой.

- Ты что ж, скотина ничего не говоришь?

Она не хочет быть с тобой.

Отдай мне ключ, иль сам ее отворишь?

Безье стал брата избивать,

И отнял ключ в побоях.

- Давай, открой. Она нас к папе побежит сдавать.

На завтра нас казнят обоих.

Он руки опустил, отдав ключи.

Еще раз его стукнул сильно.

- На нее Безье, лучше не гляди.

Она поправилась, лицо не так умильно.

- Пошел ты к черту, гусь чванливый.

Тебя бы надо в подпол посадить,

Хотя бы на недельку. Стал бы ты красивый.

Еще бы в детстве нервы надсадить.

За три дня до свадьбы,

Ксавье подсунул сонный порошок.

Считая, что на свадьбу,

Он Луизеллу, прямо из дома повезет.

Но, за день до этого события.

За нею свита прибыла.

Но, мама не могла разбудить ее.

- Что с ней случилось? Она бодрая была.

Ты что с ней сделал, негодяй проклятый?

- Я просто сонного ей дал.

- Зачем? – Я был, как соглядатай.

- Что? Она договорилась с братом убежать.

Франческо возразил. – Его не слушай, королева.

Малышка выспится, расскажет нам.

Он взял на руки Луизеллу

И мать увидела, что сперма течет по ногам.

Франческо крикнул: - бей его.

И подними его на смех.

И мать взяла эфес от шпаги цепко.

Избила так Ксавье, как будто с белки сняла мех.

И он стал инвалидом,

Горбун, его прозвали навсегда.

Потом она послала за Безье, в его дом.

- Ты видел ее эти 10 дней тогда?

- Нет. Я говорил с ней каждый день.

- И каждый день она молчала?

- Луиза плакала, ну и я с ней.

Потом совсем не отвечала.

- И ты не испугался за нее?

- Я в дверь кулаками начал колотить.

Она, хоть что-то промычала.

Я сел под дверью, начал выть.

- А нет, чтобы родителей, нас пригласить.

- Я не мог. Меня бы вы казнили.

- Для этого не стоит голосить.

Казни для обоих мне по силе.

- За что вы мстили мне?

- Ну не тебе, а твоему мужу.

И мстил не я, а брат Ксавье.

Я в грязную попал лишь, его лужу.

- Ну слушай же, что я решила.

Поскольку жить с Ксавье

Теперь никто не сможет. Так его избила.

Жениться будешь ты, и жить в семье.

Тебя я развела уже, к Лу покою.

А он теперь покойник.

И ляжет рядом со своею мертвою женою.

Твоя решилась Гюстава принять в постойник.

- Как я рад!

У нас и жизни не было нормальной.

А здесь, такое чудо, как ты и дочь твоя.

От королевы холодом подуло, словно град.

- Что? – Ну я ж теперь твоя семья.

Безье вскочил. – Ах, ты об этом?

- Да, конечно, ну и короля.

- Ну мы с Луизой ко мне поедем летом.

- Не знаю. Если это разрешу вам я.

Детей твоих она под сердцем носит,

А мы все думали поправилась она.

Он рот разинул, и откинулся без сил.

- Она сказала, что твои.

- Я счастлив. Могу ее поздравить?

- Можешь, после свадьбы. И ее ты береги.

- Малейшее шатание, и секира по голове тебя погладит.

- Я промахов не дам,

Но, там дите, а ты сказала дети.

- Там близнецы. Нам доктор рассказал.

Счастливейший я муж, отец на свете.

- Где же Луизелла?

- У портнихи. Необходимо платье перешивать.

- Ах да, там даже двойня.

- А ты уж можешь оставаться. Тут нечего решать.

- Иди располагайся, мажордом проводит.

Да, и забыла я сказать, что ты теперь маркиз.

Не за твои заслуги звание тебя находит.

Благодари детей. Вот для тебя спасение и приз.

Безье под стражу взяли, и тихо в спальню повели.

А мать его остановила жестко.

- Стоять. Поди мне ноги поцелуй. Благодари.

Нагнулся, и кончик платья он поцеловал не четко.

- Я дальше, королева, не могу.

Признаюсь, очень дочь твою люблю.

- Ну хорошо, тогда хоть руку.

Он ноготка едва коснулся в муку.

- Могу я отдохнуть немного?

Переварить всю информацию мою?

Я бы хотел набрать цветов Луизе много.

- Согласна. Через час букет вам принесут.

Ну ступайте. Я уже устала.

Пойду я тоже отдохну.

Так мало доброго вокруг осталось.

Хотя бы ласку кто подарил одну.

Так скучно, и король на состязанье.

- Так может, через час, мы соберемся вместе с Лу?

Я так хочу ее увидеть, я скучаю.

Только я в сомнениях. Ее молчания забыть я не могу.

Она обиделась, за то, что я не сделал.

Она просила, а я вас не позвал.

Я каюсь перед ней и перед вами. Зачем я медлил?

И не достоин я ни звания маркиза, ни похвал.

Безье заплакал. – Я тщедушен.

Она смела, а я ничто.

Поплакал у дверей, она сидела в душном.

- Там было пострашней. Да это что.

Он замер. На королеву он смотрел серьезно.

- Что было? Говори скорей.

- А то, что рамы были в яде сложном.

Она дышала этим, могла умереть.

Он зашатался и упал.

Его поймал Фабрицио.

Он же и врача позвал.

Три раза брызнул он ему в лицо.

Но он не шевелился.

- Сердце отключилось, док сказал.

Искусственное дыхание, резкие нажимы,

И все, что можно, доктор предпринял.

Явилась Лу. – Что мам, допроверялась?

Я ему сказала то, что было.

И я теперь с детьми одна осталась?

Тут он открыл глаза. Сердце заработало.

Лу рядом с ним устроила сиделку.

Она целительницей вдумчивой была.

- Лечи его, как следует, и не смотри на время.

- А на кого свалить? На Ксавье, на брата.

- Он же умер.

- Конечно, только не совсем.

- А, поняла. Дадим в его же номер.

Зачем еще он жив, тогда понятно всем.

Через неделю он окреп здоровьем.

Но, не до свадьбы было и теперь.

Жена его ждала ребенка от графа Дерби, из сословья.

И Луизелла на всегда закрыла ему дверь.

Отец двоих казнить задумал,

Безье к нему беременную приволок.

Король сказал, живот уж слишком мал.

А та сказала, муж ее не интересует. Она не спит уже с ним год.

И любит она графа Дерби.

Скорейшей свадьбы просит с ним.

И будет счастье всем, поверьте,

А, так же, нашим всем родным.

Король пошел на это с одобреньем,

И Луизелле это подтвердил.

Она обрадовалась вести, ждала его с нетерпеньем,

Он счастлив был. Неделю к ней не заходил.

Ворвался в спальню, и с самозабвением,

Стал Лу ласкать и целовать,

Ошеломленной матери на удивление,

Которая блюла его, и начала подслушивать.

- Красавица моя, конфетка.

Люблю тебя, как никого.

Ты идеальная, роскошество, ты статуэтка.

Я буду насыщать твое плато.

Я поцелую каждый квадратик,

На теле мраморном твоем,

И оближу и спереди, и сзади,

Так сладко, нам прекрасница вдвоем!

И свадьба, наконец осуществилась,

Как грандиозное, по сути, в государстве торжество.

Три дня все население веселилось.

Там карнавал, актеров, клоунов, певцов всех мастерство.

Безье опешил. – Я такого никогда не видел.

Король ответил: - пойми же зять, она малышка.

Все ей это нужно. Теперь ее услада – это твой удел.

С рук на руки передаю ее тебе. Заботься, ублажай, и будь, как мышка.

- Я с радостью. – Но ты и защищай.

Твоя семья на высоте теперь.

То королевская стезя, не забывай.

Готовь правителями стать детей.

Безье встал на одно колено,

И клятву в этом произнес.

Прими еще одно веленье.

Быть может, горе я тебе принес.

Но, быть аббатом, мне поверь,

Не так уж скверно.

- Нет, нет. Я умоляю. Не та дверь.

- Ну что ж, тогда найдут тебя в таверне.

- Я понял, не надо дальше.

- Ну вот и славно, друг Ксавье,

- Но я, Безье. Ах, да, Ксавье.

- Вижу, доигрался. Теперь и имя в фальши.

- А где же брат, на самом деле?

А как ты думаешь, аббат?

- Я не аббат. Аббат, мой брат.

- Как брат? Твоя фамилия Лурье?

- Да, но… Все рыцари оружие достали.

- Как быть с молебнами? Я их не знаю.

Фабрицио сказал: - нам наплевать, что в ноты не попали.

Читай белиберду. Кто слушает ее?

- Ну хорошо. Я сделаю, как вы сказали.

Ради моей любви к жене.

Но, для меня, конечно, это дали.

Король сказал: - займи аббатство, и на работу, как во сне.

- А, все же, где мой брат?

- Да там спроси, вон у Фабрицио.

- Что Фабрицио? Я откуда знаю, был ли тот аббат?

И я безмерно рад, что предо мною то лицо.

Аббат Ксавье, я поздравляю вас с маркизом.

- Благодарю Фабрицио. То было для меня сюрпризом.

- И радуйся. Медовый месяц у тебя.

Живи, прекрасную жену, и будущих детей любя.

И так, повествованье подошло к концу.

Но, спросите вы, где ж аббат Ксавье?

Решеньем короля, ушел он сразу к праотцу.

И планам, отравить семью, пришел конец.

Не получилось власть перехватить.

Представьте, что церковной было мало.

Так нагрешить, чтобы себя убить!

Аббат Ксавье Лурье имел такое жало.

Но, родился аббат другой,

Который лирой сердца не обижен.

Он вился в пастве, просто под рукой.

Казалось, по духовности он ниже.

Но, брат его близнец перескакал,

Хотя, порой, казался низок.

А главное, любовь он не придал,

Хотя, как будто бы ходил он по карнизу.

На этом я б закончила рассказ,

Но не дает одна деталь быть эпикризу.

Когда Ксавье устроил Луизе ад,

Он испытал все муки ада снизу.

В одном ряду была у них судьба,

Организованная строгим папой.

И нелюбимых жен нашла она,

И род занятий выдала кацапо.

Теперь немного об отце

Однажды, после дня рожденья малышей,

А родились и девочка, и мальчик, но в одном лице,

Когда Безье летал на крыльях от жены и от детей.

Вдруг, прочитав записку, он заторопился.

Луизелла в таинстве пошла за ним.

Зашел в таверну, и как будто, там напился.

И странно стал заигрывать с трактирщицей, как мим.

Потом пустились в ход и разговоры, руки.

По попе шлепал он ее слегка.

- Ну что? Во сколько я прийду сюда от скуки?

- Ну только, через два часа.

- До встречи, детка. И ушел.

Лу посмотрела, движется он к дому,

Затем к ней во дворец пошел.

- Как хорошо. Все здесь знакомо.

Он вымыл руки, стал с детьми играть.

Потом пошел на ужин.

Что происходит, Луизелле не понять.

Укрывшись в плащ, пошла она по лужам.

В таверне он сидит, заигрывая с ней же.

И, вдруг догадка к ней пришла.

Ужель подмена на Ксавье, и муки те же?

Наверно исцелился. Нет у него горба.

Они ушли в покои, развлекаться,

А Лу к нему домой пошла.

Там мать одна была. Лу не стала и стесняться.

- Где он? – Муж с Безье пошел встречаться.

- Как ты детей обычно различаешь?

- По родинке, на запястье, на левой руке.

У Ксавье она отсутствует, а у Безье читаешь.

И, крошечная над левой губой, и тоже у Безье.

Когда пришла, он за столом сидел.

А родинок на нем была толпа.

Лу к маме побежала, случай ее задел.

Что Безье дома, теперь она поняла.

А в таверне, она произнесла: -

Аббат Ксавье, я рада видеть вас.

Трактирщица мгновенно отлетела,

А он сказал: - я не аббат. Лу голос отличила. Бас.

Пришла домой, там оба,

А мать ругает их сполна.

Один ревет ручьями в оба.

Второй бубнит, она б со мною не пошла.

- Приманкой выпустил я сына,

Чтобы ее обворожил,

А дальше я пошел, с его посыла.

Сам не умею, а терпеть уж нету сил.

Жена, полгода, как мне отказала.

Она не спит со мной, как ни проси.

А эта, я люблю тебя, сказала.

Что ж тут такого? Каждый должен жить.

Королева изумилась.

- Ах, вот откуда все ученье строгого отца.

Понятно, что не стоит удивленья,

Откуда в мальчиках лукавая игра.

- Кто следил за нами?

- Я никого не посылала.

- Но, как-то ведь узнала вся семья.

- Да, королевская семья узнала.

Но, не твоя, и не твоя жена.

А мы не знаем теперь, кто вы.

Где Безье? – Я здесь, и я был дома,

Где Луизелла? Ее отдайте вы.

- После этой вести о подмене,

Ей стало плохо, и она слегла.

Безье набросился тут с кулаками на отца.

- Прости меня, я не подумал о столь тяжкой перемене.

А дальше бил король.

Не выдержав, взял плетку.

Пока они не потеряли роль,

Упав в недвижении, в крови оплетки.

Их унесли в подвал.

Король совет рыцарей собрал

-Ты знаешь, кто Безье, Луизелла?

- Да. Он дома пребывал.

- Так значит, не виновен он.

- Мне больно говорить об этом. Эшафот.

Братья менялись также. Это дурной сон.

Сегодня не виновен, а завтра, кто из них в таверну заглянет?

Девять рыцарей пальцы вниз показали.

Король провозгласил: - последний шанс дадим.

Я не могу аббатство без него пока оставить.

А королева встала. – Наказание у них лишь впереди.

И резко вышла. Лу осталась.

Отец спросил: - ты пальчик куда дела?

- Не знала, что должна голосовать.

Ну, если так, бери. И палец опустила.

Вдовой гораздо легче мне детей растить.

- Я доченька, не вижу Безье прыти.

Ну, значит, так тому и быть.

Казним отца, наступит ясность в нашей быти.

Средь рыцарей все взбунтовались,

И пошли за Лу и королевой.

И в короле разочаровались.

Он перестал быть рулевой.

Франческо гомон прекратил.

На едине оставшись, он спросил: -

Что с тобой? Ты падал, словно ил.

- Я сам не знаю. Не хватает сил.

- Тогда к волшебнице пойдем.

Волшебница им сообщила,

Что к ней наведался аббат, и рукопись при нем.

Написано там, он король. Ему нужна вся сила.

Сказал, что и аббат он и король.

За ним пойдут, ему и вся сила.

Сливай всю силу мне, до последних доль.

Он стукнул по столу, и страшно скорчил рожу, и на сильно,

Я волю короля слила в него.

Он выглядит теперь усталым,

Но я не знала, что это без решения его.

Франческо приказал: - сливай обратно, коль украла.

- Я жду решенья короля.

- Да.

И она назад слила.

Пришел, указ о казни подписал не глядя.

Повесили их сразу во дворе.

Оповестили их жену, она же мать.

- Спокойствие возникло вдруг во мне.

Уж не придется мне от них страдать.

Два года Луизелла посвятила только детям.

Три жениха просились к ней в мужья.

А вышла за того, кто любил ее более всех на свете.

За семнадцатилетнего герцога Слинга Самуэля.

Прямолинеен, крут, красив, правдив.

Он этим не по нраву был родителям ее.

Он в герцогство свое Луи увез, считая.

Что они виновники, а не хранители ее див.

И Самуэль был крепкий семьянин.

Когда Лу родила детей десяток,

Он сказал: - теперь порядок. Снова сын.

Каждому поместье. Нет остатков.

Жила Луиза, как за каменной стеной,

И все имела, что хотела.

Муж потакал ей уж во всем.

И ноги мыл ей, и все тело.

История сия стара, еще оттуда,

Когда Англия и Франция обитали вместе.

Как не раздельная страна,

Европы как, одно поместье.

И сообщила я ее не потому,

Что бы развлечь вас, описав принцессы детство,

А для того, чтобы в семье, в дому,

Родители серьезней были, и не держали темных по соседству.

Не отдавали собственных детей врагу,

По безалаберности и бездействию.

Чтобы их детство не было в аду,

Ничто не приводило к пагубным последствиям.

Какой кошмар! Никак закончить не могу.

Хотя, устала я писать на эту тему.

Еще я в выводе одном вам помогу,

Суда в аббатстве всем представить схему.

Приводя подсудимого с женой.

Там обвинитель со свирепой рожей ходит.

Он подает прошение, и говорит волной,

Что жизнь в убытках у него проходит.

И говорит, что он украл горшок,

В котором щи обычно варит,

Иль чая заваривает порошок.

Соседа можно так всю жизнь товарить.

Не глядя ксендз подписывает документ,

И подает аббату сразу.

А тот, его читает, и в момент,

Объявляет казнь, через четвертование, в святом экстазе.

И так, от одного носителя три раза.

В неправедности утонул весь свет.

Уже возникла, как система, эта плазма,

Пройденная через аббатства договор и паритет.

И вот, когда Безье был жив,

И продолжал идеи брата,

Малышка Лу, несчастному сказала, мужа сбив: -

- А ты горшок-то далеко запрятал?

- Как только сына я подстриг,

Его горшок вернул на место.

Я ничего не воровал. Он придирается старик.

Сам клерком хочет стать, замешивает тесто.

Луизелла встала, руку подняла.

- Четвертовать того, кто кляузу писал,

Поскольку, в чем обвиненный виноват, не поняла.

Слово королевы. Аббат Лурье в себя упал.

Народ стал возмущаться и кричать.

- Аббат дурак, он ирод и паскуда.

Неправильно он судит. Лу сказала: - не орать.

В суде должна быть тишина покуда.

Наветчик встал в сопротивленье.

- За что меня казнить? Я же аббату доносил.

Лу удивилась. – Ты горшком своим, во кляузах паденья,

Четвертого уж пахаря в аббатстве, чуть ли не убил.

А кто кормить аббатство будет?

Ты чем нажился? – Вы дали мне двоих волов.

Я их в пользование отдаю, чем отличился.

Отсюда мне и мой улов.

- Тебе понятно, но волов же мы давали.

- И что? – Но где же польза нам?

- Ну вы ж, подарок подавали.

- Нет. На временное пользование вам.

- Я понимаю, это была шутка.

Все, что малышка высказала, это смех.

Ксавье, но он Безье тут испугался жутко.

- Не шутка, а моя жена права, сказал при всех.

- Да как же, аббат, мы ж с тобой договорились.

- О чем? В своем ли ты уме?

- Я доношу на всех, кто не угоден, чтобы усмирились.

А ты, готовишь место мне.

Король опять был в шоке от Ксавье.

А все, как на дурня на него смотрели.

Не объявил арест аббату, в должностной среде.

Он понимал, что тот Безье, и думал еле-еле.

Узрев, что мешкают отец и мать,

Аббатиса Луизелла приказала: -

Будет устроена погоня, их поймать,

Тех, кто шпионит и доносит смело.

По всем канонам нашей церкви наказать.

- Я понимаю, это только шутка.

Жена его вскричала: - не лезь, козел. На нас тебе насрать?

Ты сам, как шут дебелый. Это не ребенок, а королевы рать.

Все закричали в один голос смело,

- Малышка – королева, малышка – королева.

Мать встала, подтвердила: -

Я звание мое заранее, с Луизеллой разделила.

И клеветник – шпион завис.

Он посмотрел на короля.

Король дотронулся короны.

И произнес: - Луизелла, преемница моя.

Аббат Лурье сказал: -

Король и королева, что же мы решили?

- Что ж здесь решать, когда твой суд, уж приказал.

Мы слышали твою жену. Вы все постановили.

- Да, да, конечно. На этом и закончим, и я рад.

Кто-то спросил: - а, как же должностной тупик?

Идти Аббату Ксавье должен наказания разряд.

Король сказал: - но я не верю. Виновный доказал, что клеветник.

Королева на мужа, испепеляющим взглядом, посмотрела.

Тот понял, что бездействием, попал впросак.

Проговорил невнятно, что под его контролем дело,

И он берет, под свой надзор, весь в королевстве должностной ряд.

Луизелла встала, и сказала четко,

На жалобу от дамы, что муж с ней не живет.

- Ввожу закон. Бить будем плеткой того жестко,

Кто семейной жизнью пренебрегает. Его ждет эшафот.

Мне в королевстве нужны радостные лица.

Вот вам еще один приказ.

Я поднимаю сельское хозяйство,

Поэтому ботаника сюда веди сейчас.

И всех крестьян собрать немедля.

Тому, кого сначала обвиняли,

Лу приказала вола дать посевов кукурузы для.

Его соседу, от шпиона, второго вола взяли.

А остальным, волов аббатства передать.

Расширила она посев наделы,

И денег выделила из казны на семена, другую кладь.

Ботаникам велела заниматься делом.

А не цветочки поливать в саду, в теплицах,

Что б к осени был урожай хороший.

Их поженила на девицах,

Мужья которых, были казнены судом негожим.

И рассказала всем, как приготовить землю,

И, как посевы удобрять.

А, после эффективного суда такого, в семьях,

Жизнь стала гладкой. Мужчины стали женщин утолять.

В труде у них пошла лихая хватка. Появилась сила.

Страна вне голоданья зажила.

Когда малышка Лу, с детьми гулять ходила,

Толпа скандировала: - Луизелла – королева, нам мила.

Виват Луизе! И семье ее виват!

Здоровья ей и детям.

Ушел с указами твоими, весь наш ад.

И королевы лучше, нет на свете!

На Миру

У этой повести есть сказ.

Он полотняный.

И он не просто мой рассказ,

А это целая молва, былина.

Про здешние леса идут легенды,

И возникает длань судьбы,

В которой будут видны киноленты,

Которые уходят в глубь истории.

Итак, жила одна девица.

Она пригожая была.

И мать ее, рычала на нее, как львица.

Похоже, не любила дочь, строга была.

А понукала она ею и вне дома.

Прилюдно била не за что в миру.

И Пава в унижении росла,

Когда подруги знали себе цену.

Одевалась Пава в худшие одежды.

Хорошая ей была запрещена.

Считали ее дурочкой, хотя безгрешной,

А мать ее дородною слыла.

Но, почему? Я заинтересовалась.

Расследование начала.

Наблюдала долго, но в глубь я не совалась.

Проблемы внутреннего плана, поняла.

Сначала подошла я к Посии.

Спросила: - как у вас дела?

Она мне отвечала грубым голосом: -

Дела, пока не родила.

Я поняла, за это можно зацепиться.

- Рожать-то поздно, есть уже одна.

- Да нерадивая она, как будто спица,

Или, мешающая мне игла.

- Да брось, хорошая девчонка.

Кой годик ей уже пошел?

- Уже девятый, а она тупица.

- Такая же, как все. В один подол.

- Ты думаешь? – Да, конечно.

Не понимаю, что в ней не того?

- А то, что она дерзит мне с детства,

Напоминая кой кого.

- Кого она тебе напоминает?

- А, паразита несметного, тятьку своего.

- Послушай, но дитя не виновато здесь.

Оно ведь, в равной степени, твое.

- Ну, может быть, хотя я сомневаюсь.

Снесла бы ей башку, из-за ее отца.

- Напрасно так, не порть ей детство. - Я стараюсь.

А так, убила бы ее. Наводит на меня тоску.

А дальше, она развернулась и ушла.

И я пошла искать той девочки отца.

И разыскала, в той глуши лесной нашла.

Оказался он рабочим леса, что распростерся бес конца.

Пришла к нему в избу я.

Он подошел ко мне, раздел любезно.

- Давай, красавица, садись за стол.

Чай будем пить с малиной. Тебе не тесно?

-Да что ты? Жуть, как хорошо.

Тепло, уютно, и безбедно.

Просторная изба, как полотно,

Что развернулось предо мной нежданно.

Он, почему-то не поверил,

Что мне, в избе его, так хорошо.

И он, нахмурившись, поставил вверх ногами веник.

- Ну ладно, подмету. И сделать, что еще?

- Не надо. Ты гостья у меня.

- Подумаешь, и помогу, коль ты один живешь.

- Я с ними не живу, но у меня семья.

- А я-то думаю, уютно. Вот молодец. – Ты врешь.

- Да вот те, крестна сила.

Перекрестилась на свой тельный крест.

- Ты где живешь? Красива и правдива.

И не колдунья. Ты с небес?

- Да я с Макеевки, что за рекой Неглинной.

- Знать, моя прислала?

К ней я не ходок, но я не винный.

- Да нет. Я по малину шла.

А, как жену твою зовут?

- Посия, и дочка Пава с ней живет.

Я знаю их. Дитя очень красиво. И как будто она тут.

- Ты что несешь? Она в деревне. – Ее портрет к тебе зовет.

- А, уж похожа очень, прямо с рожденья.

И нос, глаза и губы, все лицо.

- Фигура тоже копия, на удивленье.

- Да, будто вылепили прямо в мое кольцо.

Мы засмеялись дружно,

Он сразу подобрел.

Ходил по горнице, рассказывая нежно,

Свои истории про лес, на что набрел.

И мне он сладок был.

И я сказала: - не стриги волос роскошных.

Да не меняйся, будь таким.

- Мне красивых слов не говорили. Столько пошлых.

- А ты не обращай внимания на дураков.

- И знай, красивый ты и нежный.

- Вот я дурак, ведь не случаен твой приход.

- Это не так. Хотя. увидела тебя, и вот надежда.

- По нраву я тебе? Только без дураков.

- Да ты прекрасен, это правда.

- Со мной останься на всегда, без всяческих оков.

- Останусь без сомненья. Жить будем ладно.

Он прыгнул на меня.

А дальше, я попала в сказку.

Он делал больше, чем любя.

И это было выше ласки.

А за окном уж потемнело,

И я увидела сто факелов вокруг.

Сказала, что семью не упредила.

Их подготовлю, и вернусь, мой милый друг.

Я ему шепнула, что дочку привезу.

И скоро случай подвернулся.

Она одна играла, кладя на камни какую-то лозу.

Павочка, поедем к тяте, на этом вот возу.

- Да, я поеду, только маме доложу.

- Ее нет дома. Я ей потом скажу.

- А новую одежду, тебе в сундук я положу.

- А можно, я одену? Конечно, деточка. Тебе будет к лицу.

И увезла ее в санях.

Вошли в избу, там пусто.

Но, Витас ждал, воды нагрел.

И я помыла девочку, намылив густо.

Вдруг, он вошел, оторопел.

Встал тихо, и залюбовался.

И песню волка для семьи пропел.

Затем он начал целоваться.

Мне-ее, мне-ее. Стал, улыбаясь плакать.

А Пава бросилась в него,

С возгласом: - мой хороший папа!

И плакала, уткнувшись в его плечо.

Пока они друг с другом миловались,

Я стол накрыла, наварила кашу,

А зайцев уже Витас натушил.

И молодец, он к чаю, множество конфет и торт купил.

И Павушка была в восторге.

- Папа и тетя Фея посмотри.

Все есть в нашем застолье.

Я никогда не видела такой еды.

Не знаю, как в нее вмещалось,

Но ела она, все подряд.

И выяснилось, что малютка голодала,

А ела, что народ подаст.

- А тетя Фея мне все тоже приносила.

Конфеты, хлеб, пирог и молоко.

- Не знала я, что мать ее не кормила.

Худенькая, жаль ее, вот и подам в окно.

- Виню себя, что дочь два года я не видел.

Ходил к ней, но Посия не пускала.

И только плакали и дочь и я, как не у дел.

Тогда и к ней пройдешь, коль переспишь со мной сначала.

А я не мог, как ни старался.

Меня рвало, и я уходил домой.

Что б был я с ней, родитель постарался.

Когда увидел, был я, как немой.

Затеял сразу Витас дело о разводе,

Пава сказала, что хочет жить у папы.

Витас сказал: - она нас доконает. Нервы все на взводе.

И первым за развод встал поп. - Характер у нее осиный.

Такая, кого хошь с ума сведет.

Пила не баба, пилорама.

К тому же, как себя ведет.

Устроила скандал мне в храме.

Сказала, свечи дорого я продаю.

А я их сам у свечников скупаю.

За эти ж деньги и даю.

Свечного-то завода не имею.

Соседка подтвердила,

Что ребенка избивала,

Да не за шалости, а просто так.

И эта злоба не кончалась.

Еще одна сказала, что голодная была.

- Дала орех, она аж пальчики туда вонзила.

Голодная? – Да. Я четыре дня не ела.

Ну я пошла, ей суп дала.

Фуфаечку сняла, а там отребье.

И платьице пошито из мужских трусов.

Сама Посия разодета,

А Пава нищенка, да дуру строит из нее.

А ныне, деткой любовались.

- Не девочка, а кукла. Как же хороша.

Ну, копия отец, одета, как конфетка в близь.

Что Витаса рвало, сосед сказал. Как будто бы на выворот душа.

- Не ведаю, что делала она,

Но я подозревал, что колдовала.

Посия злая очень, и избить могла.

Я видел, что за шиворот она его таскала.

Их развели, а Витас всех потом благодарил.

Из леса шкурами их одарил,

Чему все были очень рады.

Нашили шубы, шапочки в награды.

А Посию избили палками.

Она потом хромала.

За мужа и за дочь, за то, что колдовала.

И выгнали, так как сама не уезжала.

Он стал свободным, но не я.

Муж был хороший, двое ребятишек.

И отказаться от него я не смогла.

За доброту его я не могла набить ему же шишек.

Но Витаса оставить тоже не могла,

Поскольку страстно была в него влюблена.

- Мама, прикрывай меня. Его не вижу – я изнемогла.

Спасало, что Астен в неделю, на лесосеке был 3 дня.

И Шарик, пес наш шустрый и веселый,

Астена завидя, гонял за мною в лес.

Там, с перекусами костями, мясом, становился квелый.

Однажды, едва в воз залез.

Я двух мальчиков Витасу родила.

И, по дороге, мужа для Павы зацепила.

Красивый, молодой кузнец. Сплошная сила.

Так жили 30 лет, пока я мужа не потеряла.

Ужасно было потому,

Что я его любила.

Через месяц Витас переехал.

Любя меня, давал мне силы.

Дети разъехались, и жили мы вдвоем.

Вершина жизни и сплошное счастье в дом.

В деревне светлой жили, в тереме лесном бывали.

С детьми встречались, праздники справляли.

Лое колое, энге сентенге.

Востинге коре оста маненте.

Бизра аруя элге минава.

Усто курая буста маная.

Охра устова мента базая.

Гордо буроко хара улая.

Ора муная олэ устая.

Горде урая хоне путая.

Уста уста муна муна.

Кара кара хула ула.

Эта песенка древна и мудра.

На старинном литовском языке она.

И поется в ней о том, что нельзя

Выбросить, что само в руки идет сполна.

Полет

Была, однажды, девочка на свете.

Она ходила босиком.

И в редкие часы балета

Она летала, как с крылом.

Но, у нее, партнер был хилый.

Топтал по сцене, как медведь.

И неказист, и не красивый,

Как нечто, что не может быть в ответ.

Она сказала, что не стоит

В партнерах по балету у нее ходить.

А он унял ее тем строем,

Который предстоял им быть.

В событиях поросли пошли.

И он, как будто, потихоньку,

Стал выдавать нормы холсты.

Она шепнула, молодец, легонько.

И он, разгневанным, вдруг стал.

На репетициях он стал упрямцем.

Порой и ногу подставлял.

Ей приходилось, как-то управляться.

Так длилось месяц или два.

И, вдруг, антрепренер заметил это.

И тросточку свою разжал,

Которую боялись все на свете.

- И часто он с тобой так, дорогая?

- Она молчала. Партнер подумал, она дрейфит.

Антрепренер сказал: - ты берегись, она святая.

Партнер. казалось быть другой, рукоплесканием манит.

И все бы было хорошо,

Но вот какая неудача в рост.

Другую девочку себе нашел.

А наша ныне, словно брос.

Но, неожиданно для всех.

Антрепренер привел партнера.

А сам, влюбившись невзначай.

Плакал за авансценой шторой.

А наша девочка, с которым

Ей ныне надо танцевать,

К нему симпатию имела споро,

И за партнера, подбежала целовать.

И вот, проходит где-то месяц.

Пара новая имеет колоссальнейший успех.

Такой, что люди за билет друг друга месят,

И не желают и других утех.

На мерном принципе уходит жизнь.

А здесь она всегда взлетала.

Поскольку, априори, в них

Был внутренний полет, не таял.

Пять лет прекрасно танцевали.

Никто не знал один секрет.

Что эта парочка действительно летала

Слегка над сценой, но виделся балет.

И только раз увидели все это в твердь.

Когда приревновал к новому,

Старый ее партнер-медведь.

Он люк открыл на сцене, высунул голову.

Мечтал во злобе, в ревности,

О том, что упадет.

Нельзя придумать большей гадости,

Особенно в балете дел.

Антрепренер уж несся к люку,

Партнер увидел, сзади подбежал.

Сама она зависла над тем люком.

- Ты бабочка моя, и девушку поймал.

Антрепренер ударил грубо

Крышкой от люка плуту по голове.

- На, получай. Тебе сугубо.

Будешь меня видеть в страшном сне.

Конечно, его сразу слили,

И слух дурной о нем пошел.

Балетные с ним связи прекратили.

Так на покой он и ушел.

И вот настал момент разлуки

С партнером, который почти мужем стал.

И не бывает больше муки,

Когда, в разгар любви, партнер предал.

Она, словно былинка закачалась.

Ее антрепренер поймал.

До сцены оставалась малость.

Партнер в бездействие простоял.

- Ты дурень. Все испортил дело.

И мне, но, так же, и себе.

Какой в тебя вселился демон,

Сказав, что леди не она?

Я бы убил тебя на месте.

Обидел, страстно так любя,

Такую леди совершенства.

Загублена твоя стезя.

- Ну ты же знал,

Чем мы за сценой занимались.

- Да, знал. И балетным разрешил.

Я не хочу, что б вы с дырой в штанах тут маялись.

А девочкам без этого-то какого?

Ты думаешь, какой у них режим?

Полуголодные, да тренировки и концерты широко.

Считаешь, и на этой теме должен быть зажим?

- Нет, я так не считаю,

Но, все же, Вильям, в ее 15 лет…

- Во-первых, в 18. – А во-вторых?

- Я думал, у тебя любви багет.

Прости, но у меня другая.

И с ней, вообще, сравненья нет.

Хотя б в интиме смотрит на меня не мигая,

А эта, как глаза закроет, так ее и нет.

- Я вижу, ты дурак Ковригин.

- Да это еще почему?

- Да новенькая, тебя, просто, ненавидит

Она не чувствует с тобою ничего.

Евгений замолчал, запнулся.

- Тебе, Ковригин, кто-то мстит.

Ожидает конца твоего искусства.

Себе Полину в парочку мостит.

- А как же топовая дива,

Та новенькая, что моя?

- Ты думаешь, она красива?

- Да. – Да колченогая, баба яга.

И тут он обратил внимание,

На ту, что ближе подошла.

В балетной пачке, без терзаний,

На самом деле, по-уродски шла.

- О боже, ты за чем в балете? - Я не в балете.

Только рядом с ним.

Мать приказала, я и в этом свете,

А то не клеится жених.

- А что же ты со мной поперла?

Ты в пару же не можешь встать.

- Меня позвал. Ты, как холера.

Всех женщин охмурил, такая стать.

- Ты, ради бога, не давай Полине знать.

- Но, у нее там врач, подруги.

Все скажут. Тебе придется и из театра ускакать.

А, что так смотришь? Свел с принцессой дуги,

И всех окучиваешь,

Что б никто не знал?

Так не бывает. Думать будешь.

Ты делал, что б никто ее не уважал?

Она-то выживет, хотя, конечно, трудно.

Ах, как она прекрасна, хороша.

И стройная, походка чудна.

Ни дать, ни взять, богиня. Княжна, ее величина.

- Ты что, с ума сошла, Тамара?

- Она лишь балерина. Вот ее душа.

- Да что ты? А с ее мамой дружит моя мама.

Я документы видела. Княгиня Павлова она.

Стремглав помчался он к Полине,

Крича, моя богиня, ты иди ко мне.

И надпись сделал на его актерской пелерине,

Что Поленька принадлежит лишь мне.

- Врач предписал постель,

В течение года.

- Что делать? Вильяму сказал.

Инфаркт не шутка, да в ее-то годы.

- Родителям я говорить не буду.

- Ты, Вильям так напрасно.

Как врач, приказываю, говори отцу.

Не ведаю я, будет ли жить, хотя она прекрасна.

Через Тамару, через мать,

Он разыскал ее отца.

- Ну, наконец, нашлась,

А я устал ее искать.

Он бросился бежать к коляске,

А по пути цветов набрал.

Бежал с подарками, как будто в тряске,

Хотя тревожный был набат.

Вильям забрал ее к себе домой.

Отец туда вбежал, как праздник.

- Ты где, любимый ангел мой.

Как долго я тебя искал, и все напрасно.

Мне мама не сказала. Ни дома, ни на улице какой.

Всю жизнь я горевал, И, наконец воскрес, тебя увидя.

Ты моя крошка. По тебе я тосковал.

От счастья, радости я плачу, на тебя глядя.

- А где же муж? Хочу его увидеть.

- Я, папа, тоже, аж стонала по тебе.

- Меня ты не искала. Не хотела видеть?

- Я ничего не знала о себе.

- Как? Ну а где же мама?

Вильям прослезился. – Она мне ее в руки отдала.

Ну я и стал с малышками возиться.

Жена для труппы набрала.

Потом она погибла.

Под лошадью, на улице умерла.

И я один остался, но дела не гибли.

Я продолжал. Так Поля в театре расцвела.

- Какая Поля? – Ваша дочка.

- Так ты Полина Павлова?

- Ну да.

- Ходил я на твои спектакли, восторгался очень.

Цветы дарил, подарки.

Дочку не узнал.

В любви признался жаркой.

Хорошо, тогда уже я опоздал.

Хотел я на тебе жениться, дочка.

Любовь к тебе была, как к женщине, пожар.

Но, так ты с кем свела судьбу досрочно?

Скажи, пока папаша не украл.

- Да с ним, сказала Поля улыбаясь,

На Вильяма махнула головой.

- Да, я виновен, словно каясь.

Ах, вот мой зять какой.

И Вильям бросился к ее ногам.

- Я не могу без тебя, дорогая.

Считал себя я старым, но любил всегда.

Так думал и помру, такого счастья не узная.

- А ты ей люб. Я четко вижу, хоть я и смеялся.

- Он, папа, самый лучший друг.

Он шепотом в любви мне постоянно признавался

Воочию же, стеснялся, снижая самомненья круг.

- Ну вот и ладно. Тут отбой.

Парочка срослась здесь.

Собирайтесь оба, поехали домой.

Продолжим дома счастья веси.

- Папа, где же мама?

- Ты что, не поняла?

Она тебя, считай, сдала в детдом.

Меня тогда арестовала.

- За что?

- За то, что продал ее дом,

Который мне в приданное отдали,

Устроив мне погром.

Дом нам этот не был нужен

На деньги от него я акций накупил.

Они выигрывали сразу дюже,

И нам богатство принесли.

И я не понимал, зачем ей дом-то нужен,

Когда, и так, всего навалом.

Мне слуги сообщили, есть другой, и я не нужен.

Я не поверил, а потом увидел. Нагло.

Видишь ли, причина тут была не в доме.

А в тех, кто в доме обитал.

Со временем я ей наскучил, после родов вскоре.

Судом нас развели. Препятствовать не стал.

За дом она мне отомстила,

Самой великой драгоценностью моей.

Как в заморозок, в полжизни опустила.

Что б было все больней, больней, больней.

А через год звезда Полины засияла.

На сцену она вернулась опять.

К хорошему партнеру попала.

Три года ей пришлось блистать.

За тем близняшки появились,

Любимы всеми горячо.

И с ними папа с Вильямом возились.

Стразен и Горден. Не нужно больше ничего.

А далее опять балет,

И лучшие все роли,

Хотя жила она без бед.

Муж, папа, дети, что же более?

Но, слаще всех конфет,

Как говорили, для Павловой – балет.

Да и театр, дом родной. Начало эстафет.

Однажды мать приехала, но ей ответ был – нет.

Она на скачках много проиграла.

А часть дала взаймы,

Ей не вернули, все прожгла.

Пустила в дом какой-то тьмы.

Дотла ее обворовали,

И даже лошадей с повозкой увели.

Но, окружающие, помогать не стали.

Как ни кричала, помоги.

Полина б помогла,

Но обращаться мама к ней не стала.

Она занемогла и умерла.

Возможно, папа, да и Вильям ей запрет поставил.

Узнав об этом, Полина плакала.

Но, все же, мать уж навсегда ушла.

А матерям скажу: - не сейте плохих злаков.

Растите семена добра.

Во мгле

Пурпурным летом, в знойный день,

Я проходила в сад шумящий.

Там, перед лестничным пролетом, тень.

За ней есть сквер живородящий.

За сквером много пихт, аллею образуя,

Ведут в красивейший тупик,

Цветастую поляну нам живописуя.

Показывая радости природы клик.

И там, в конце поляны дивной,

Где роща начинается в дали,

Была таверна, с квасом, пивом.

Тень защищала от жары.

Работала там женщина святая.

Красивая, как светлый день.

Она же и устроила все это чудо.

И суетиться по хозяйству было ей не лень

И был хозяин поначалу.

Дородный, сильный, молодой.

И бабушка, что называла его сыном,

Еще один, по мощности такой.

И можно было думать о семейном счастье,

Но, как ни странно, вся семья распалась,

В событиях скорых, в той величине.

И, странно, что не ведомо, куда же подевалась.

А ныне, Фосия одна справлялась,

Хотя и трудно приходилось ей.

Иногда, очень усталою она являлась,

Но споро шла работа каждый день.

Однажды. летним утром,

Она надела фартук на себя.

А руки стали делать чудо.

Что думает, то сбудется, сейчас, любя.

Но, это видела колдунья Воска.

Она дала Фосии по рукам.

И, приложила не на шутку доской,

Да хорошо еще, не по ногам.

И руки, у бедняжки, стали отсыхать.

Вынуждена она была лечиться,

И очень много отдыхать.

Пришла она с делами попрощаться.

А Воска у нее их забрала.

А дома у нее решили, Воска виновата.

И Фосия к бабушке за ведами пошла.

Та испугалась, не приняла. Мол, тьма там сильновата.

И стала исцелять себя сама.

А те, которые исчезли, дома оказались.

Они и были - крепкая семья.

Воздействия колдуньи и на них сказались.

Фосия стала со всей семьей работать

Снимать воздействия той Воски,

И, конечно, исцелять, и не роптать.

Труд длился у нее и днем, и ночью.

И силы неба не давали ей поспать,

Поскольку Воска порчу на смерть заказала.

Тройную, и на каждого в семье. Хотели затоптать.

У семи колдуний, и одна лишь отказала.

Через полгода семья встала.

Болезни отступили, и ушли.

А Воска и колдуньи умирали.

Их хоронили в шалаши.

Так делали, что б дух их черный,

Был заперт, и все жили без помех.

И свет торжествовал проворный,

На протяжении многих лет.

Вернулась Фосия с семьей в свою таверну.

Отмыла все, там грязь была.

И радость всех была так откровенна,

Что на восторге, так и поплыла.

Напрасно черные бывают так не осторожны,

Не думая, что свет всегда сильней.

И, что умрут, в итоге, по ответу божьему,

На их деяния злодеев и злодей.

Домовой

Была такая сказка раньше,

В которой сын предпочитал отца.

А мать, как будто бы не важна,

Но, она рухнула, от одного гонца.

Он приходил домой к тем людям,

Которых никогда не забывал.

И даровал им звон прелюдий

Того, что им готовил сам.

Его встречали, не пугаясь.

И ожидали разговора с ним.

Хотя ходили, его не касаясь,

И называли его домовым.

Но, случай с ним произошел не важный.

Его увидел мальчик, лет 12,

Что сызмальства себя считал отважным.

Он падал ни с чего, стал за него цепляться.

Он удержался, но его проклял,

За то, что он за семечками потянулся,

Которые там домовой, их лузгать стал.

А тот, аж низенько нагнулся.

Вот и пошли плохие вести,

Им разноситься по домам.

Жених не идет к своей невесте.

Другой вопит, никак картину не продам.

Стал безобразничать он лихо,

И подводить своих жильцов.

На улицах, где было тихо,

Детей травить на их отцов.

И стали люди им чураться,

И подходить к ним не давать.

А он продолжил баловаться,

Особо к детям приставать.

И не подходит усмиренье,

В людей он к подселению перешел.

Но, пагубны подобные внедрения.

Он слишком далеко зашел.

В веках не стал он исправляться,

И, в наказанье, совсем тонким стал.

Решила от него я избавляться,

Пока он в стан живущих не попал.

Канитель

Да, были эти дни,

Когда с богемой мы не расставались.

А, впопыхах, в обычные деньки,

Оказывались там, где занималось.

И, накануне января,

Мы в дарах оторопели.

Там были грозди янтаря

И разноцветье камней, как капели.

И было видно на снегу,

Что сани рядом прокатили.

А, там вдали, по ручейку,

Они кругами заблестели.

В Полесье много было волшебства,

Но не видал никто такого.

Разбогатели мы совсем и навсегда.

Нашли еще, с края другого.

У тети на подворье,

Для Волчика, собачки, прямо на снегу,

Овчинный кожух был постелен.

Но не уютно стало там ему.

Крутился рядом, не ложился.

И тетя кожух подняла,

Но не трясла его, застыла.

Четыре слитка золота нашла.

И Волчика отчаянно хвалили.

- Ты, Волчик-умница. Хороший пес.

Прекрасная собака. Лучший в мире.

И Волчик гордо поднял хвост и нос.

Победно, лапу показал, застыв.

Значит, кого-то допустил.

В догадках, те слитки, кто-то положил.

А Шарик его славы не стерпел, и начал рядом рыть.

Копал, копал, а все смеялись.

От зависти, мол, роет, аж до слез.

И, вдруг, все вместе, перестали.

Увидели сундук, средь двух берез.

Едва тянули, он огромный.

Как в сказке, Шарик нам помог.

Открыли, там посуда. Дар-то скромный.

Хотя красивая, даже пес глаз оторвать не мог.

А, под посудой, дар великий.

Огромное количество золотых часов.

И слой еще один, подернутый кулисой.

А там, настенные часы из золота. И от них бой.

Договорились сами,

И детей мы научили,

Чтоб в наших семьях все молчали.

А для того, чтоб не убили.

Но, было интересно, клад откуда?

И стали, постепенно, узнавать,

Кто же проехал даровито всюду,

И щедро начал подавать?

Однажды сын разведал у соседки,

Почти нечаянно, в говоре простом.

Каторжных ссыльных, здесь провозили редко.

А этого везли. Да, по дороге выходил потом.

К соседке он по делу заходил.

Старинный был ее знакомый.

Он у нее сундук захоронил.

Прямо, под ее крыльцом, у дома.

А у нее, помощник строгий.

Его прозвали, одинокий лось.

Он инвалид, ну, то есть колченогий,

И в жизни, как он молвил, не склалось.

Жила Фаина там прескверно.

Колдуньей черною была.

Частенько ее били верно,

А он не заступался никогда.

Он не имел с ней отношений.

Когда увидит, что она колдует, то сопел.

Сам ее бил без промедлений.

Два года, по хозяйству, и едва ее терпел.

И вот, пришел ко мне однажды,

При этом, знал, что я строптивая была.

Тому назад два года, я похоронила мужа.

Война жестокая прошла.

В любви признался, и воочию,

Мне это сразу доказал.

Мужчина. Хоть куда. Ну, очень.

В постели, сказочно хорош. Он показал.

- Ты хороша собой, и я влюбился.

Прости, что я не целый, без ноги.

Но, я бы, на тебе женился.

Ты за меня, Таисия, замуж выходи.

- Я б рада, но со мною плохо,

Когда уходишь, рвет меня.

Голубка, не спеши, привыкнешь, что безногий.

Я понимаю, у меня одна нога.

- Нет, дорогой. Мне безразлично, что у тебя нога одна.

Я вижу, что красивый, лично.

Что волос дивный, стан могучий у тебя.

Стоишь ты на ногах отлично.

Здесь что-то видится другое.

Как будто за тебя, кто выворачивает изнутри.

- Фаина. К кому идти, снять черное, смурное?

- Ты думаешь? Не муж ты ей. Хоть погори.

- Э, нет. Она на месте помешалась.

А мстит тебе за то, что хороша.

Она тебя одну всегда боялась,

А остальные, мишура.

Я примечал, когда она прошепчет твое имя,

И все ее попытки пресекал.

Но, часто она в лес ходила.

Там я ее, конечно, не достал.

- Мне понятно, Витязь.

Ну, что ж ты раньше не сказал?

- Гутарил я твоему сыну.

- А он мне знака не подал.

- К тебе я не решался подойти.

Подумал, что красива, и прогонишь.

Я так страдал, что нам не по пути,

И все мечтал, сама мне слово молвишь.

- Да что ты, Витязь, как сама?

Я что, по-твоему, как тряпочка, мягка?

- То-то оно, что так горда,

Что уши в трубочку свернулись у меня слегка.

- Да, иногда могу ругаться.

А ты как думал? Я одна.

Муж жив был, не давал бодаться.

И не умела. Потом уж выучила сестра.

- Татьяна тоже хороша,

Но, больно уж резка и подла.

Обманывает на базаре иногда.

Ведет себя, как будто вокруг волки.

Я промолчала, стала наблюдать,

Уверившись, что зря не скажет.

- Тебе бы надо на нее нападать,

А ты ее за друга держишь.

И только Витязь от меня ушел,

В дверь постучался каторжник, но беглый.

- За мной погоня. Я от них ушел.

Открой, за ради бога. Там так скверно.

В щеколду посмотрела, он на лик приятен.

- Я погибаю. Больше не смогу я там.

Нет врача, и смрад мне не понятен.

Не понимаю, что гниет в ногах, я сам.

- Ну хорошо. Пойди на сеновал.

Я думаю, сейчас обыски начнутся.

Ползи, сказала, он едва стоял,

В левый, самый дальний угол. Туда не доберутся.

И он пополз, и схоронился.

Но, стража, даже не зашла.

- Живет в достатке. Хата, аж лоснится.

К тому же света нет. Спит вся семья.

Он там заснул, а утром Тая разбудила.

- Вставай, и завтракать пойдем.

Он попытался, и болезнь его срубила.

- Упал? Ну что ж, тогда, ползем.

Ползи до бани. Уже натоплена она.

- А есть? Ведь вы пообещали.

Ползи, сказала. Видишь, та копна? – Да.

Грязный, ссаный, сраный. А жилы его, аж пищали.

Вернулась, он в копне лежит и стонет.

- На, ешь, я кашу принесла.

Он ложку съест, и ту уронит.

Боялся он жевать. Замучила цинга.

Через три дня явился Витязь.

- Что это за мумия лежит?

Что в бане он забыл? И от кого таится?

- Я не таюсь, а болен. – Что у тебя болит?

- Понос, еду никак не всуну ложкой.

До ног дотронуться, и то нельзя.

- Откуда ты такой, с такой подложкой?

- Мне говорить никак нельзя.

- Понятно. Ну, цингу мы лечим.

Таисия, детка, чаю принеси.

От поноса тоже, хвоща завари.

И лекаря, конечно, пригласи.

- Нет, дорогой, лечить я буду.

Уже готовы все лекарства и настои.

Не забывай, лекарка я в быту.

Надень перчатки, да раздень его, помой.

- Не буду. Я брезгливый шибко.

Да ты Ивана позови.

Легко он даже мертвечину моет гибко.

- Кому расскажешь, то ко мне уж нет пути.

- Я понял. Будем сами обходиться.

- К тому же, где тебя носило все три дня?

- Я у Фаины просидел насильно.

- Не ври. Я у колодца видела тебя.

В моей семье и дети, не приучены так врать.

- Прости. Боюсь, что я не сдюжу.

Ты хороша и горяча. Я начал от отчаянья орать.

Я понимаю, инвалид, и попадаю в стужу.

- Я думаю, с Фаиной спишь.

Вот весь секрет. – Ты что? Как ты могла?

Каторжник сказал: - можно так подумать. Ты красивый, вишь.

- Ты-то куда лезешь? – Таисия мне мила.

Витязь захохотал. – Ты что удумал?

Жену отбить? – Уж больно хороша.

- А что. ты может правильно подумал.

Вдвоем сдюжим. Я колченогий, в тебе, чуть теплица душа.

Ну ладно, хватит ржать.

Ты боль моя, скажи,

Что надо делать.

- Обед готовь, и за детьми следи.

- Вот это дело. Это я люблю.

- Помягче приготовь. Он есть не может.

- Он наглый слишком.

Кашей покормлю.

- Как кашей? Может супу?

Куру я люблю.

Пошел ты на хрен, и в свою залупу.

Один я был. Тут, чуев тополь придолбался на юру.

- Я же сказал, я болен.

Мне, пока невмоготу.

- Он что, юродивый, а может более.

Перевернулся тополем, на этом же юру?

Нет, ты подумай, едва дышит,

А туда же, греблю подавай.

Я растерялся даже, слышишь.

Пиписьки нет еще, а каравай давай.

Тя как зовут-то, долбнутый?

- Персеем. – О, господи, еще не легче нам.

Терь, греческие боги ходят по домам в виде загнутом.

За бабами нашими нагло ходят по пятам.

- А я, на самом деле бог.

Что тут смешного?

- Ну ладно, я ушел обед готовить, уж, как смог.

Для бога нашего потешного.

Что делать? Надо мыть Персея.

Я пошла на то.

Но, для меня отвратная идея.

Тащила его в баню на стареньком пальто.

Раздела, и одежду в топку.

Оттуда смрад пошел и вонь.

Облив водой, услыхала вопли,

Как будто вылила огонь.

Как оказалось, ноги под лодыжками в разрезе,

И там начался жуткий уж абсцесс.

И гной, и запах тошнотворный в съезде.

А жив-то будет? Леченья длительный процесс.

Тельце тщедушное, пиписька съежилась.

Почти на нет. Моет и плачет жалкий бог-скелет.

Но, я была потрясена, что внутренняя часть сложилась.

Смотрел он на меня, как и любовь, и тайна, и секрет.

Чувства во мне всплыли.

Но, какие-то другие,

Как будто вместе мы поплыли,

А его уже похоронили.

И вдруг увидела картину,

Что солнце гонит ту Фаину.

Еще увидела погост и паутину.

Хоронят не Персея, а Фаину.

На взгляд его я не могла ответить,

Поскольку он ничто, и для меня обуза.

К тому же, от другого солнце любви светит.

И, слава богу, осень. Спала летняя нагрузка.

Осталось, лишь, горшочки закрутить.

На это Витязь в помощь.

И весело б с ним было жить,

Когда бы поменял он сразу площадь.

А мучили его сомненья жутко.

Мол, от колдуньи убегу,

Зарплату потеряю. Будущее мутно.

Я колченогий. Таисия выгонит. Куда пойду?

А Фая время не теряла.

Витязь уходит, а она за свечи.

Поставит их на оборот, чтоб Тайка стаяла,

А Фая красоту ее взяла на веки.

Ну, а за этим, и мужик ко мне пойдет.

Прямо косяком. А то, липнут к ней.

Как рой пчелиный к матке прет.

Она останется ни с чем. Как я, урод, ей подойдет.

Мужчины стали дураками становиться,

Они не стали меня узнавать.

Заметила соседка Марфа.

- Ну вот, Васько прошел, и не узнал опять.

Там что-то происходит странное, Таисия.

Ты бы сходила к бабушке Матроше.

Файка порчи на тебя сгустила, в черной миссии.

Она, ведь, популярной стала, а вот ты, в ее калошах.

- Что заметила, сказала, то спасибо.

А, с остальным, управлюсь я сама.

Говорят, зови Матрошу, либо…

Пойми, ты видишь с верхней панорамы.

А, она отсюда четко видит,

Калейдоскопом, все события,

Особенно у тех, кто у нее в чести сидит.

И тех, кто дружен с нею в бытии.

- Ну хорошо. Зову ее на чай.

- И мне скажи, Я тоже знать желаю.

Иди баранки покупай.

- Она гость желанный. Пирогов ей намотаю.

- Да, любишь ты ее.

- Она, как мать мне. Вот такая.

- А что ж ты не поможешь ей в беде?

Она же по Илье сдыхает.

- Ох, напугала. Ты что? Нашла беду.

- Ну, не скажи. А сердце жжет и тает.

- В этом я помочь ей не могу.

Он женат. Она об этом знает.

- Да, но мог бы и давать немного.

- Подонство это, Марфа. Ты ж ее подруга.

- Ты живешь с двумя. Вот это, много?

- Это не подонство, отнять у Фаи друга?

- Нет. – Это почему?

- Он ее работник, а не друг.

- Ну, я не знала между ними мглу.

- А, как же муж? Не стыдно от подруг?

- Нет. – Да, почему же?

- Да потому, что он мне теперь друг.

- Ну, так отдай его мне.

Я одна, и померла от здешних скук.

- Я не могу такого выдать.

- Какого, бишь такого?

- Такого, от какого будешь выть.

- Подруге не желаешь ты покоя.

А я любила, ведь, его.

- Что лясы точишь? Так бы и сказала,

Что хочешь мужа моего.

Сведу поближе, ну ка в дом мой поскакала.

Марфа не была пригожей.

Бог не дал ей ресниц, бровей.

С коричневой, печеной, как картошка кожей.

С широким носом, как бывает у свиней.

С Фаиной походили они друг на друга.

Как будто, парочка зверей.

Одну прозвали ежик, с щетиной на надбровных дугах.

Вторую свинотонегра, самой себя страшней.

Таисия открыла койку, показала

Того, кого спасла. Для этого и мужем называла.

Как будто не погиб, а ранен, и лежал он.

Марфа от испуга закричала.

Персей завыл: - Тая, дорогая,

Видения стали мучить.

Отринь от меня чертей.

- Я Марфуша. – Кто ты, ей видней.

Что труп Таисия взращивает,

И возвращает к жизни,

Стало известно на следующий же день.

Но, лечит плохо, и готов он к тризне.

А люди стали тыкать с ходу.

- Не можешь мужа вылечить

За два с половиной года?

Ну хватит мужиков калечить.

Один хромой, другой лежит.

А мать решила, что сын умер.

А он в коморке у нее лежит,

А Тая ей о том не говорит.

Витязь услышал, к Марфе он нагрянул.

Косая сажень в плечах, два двадцать ростом.

Два раза размахнулся, ушел и на нее глянул.

- Марфуша не прощает. Придется повидаться на погосте.

- Исключено. Шуруй туда сама.

Недолго думая, она туда ушла.

Ну, и еще троих, погрязших там в злословье,

За ней отправил тихо, неспеша.

Весть, все же, разнеслась.

По селению Кутык.

До матери погибшего Петра дошла.

К Тае прибежала, и устроила ей втык.

И тут опять вступился Витязь.

- Сама-то почему не приходила?

И не проведала внучат, а только вспять.

- Нет, почему же? По началу я ходила.

А, чем я помогу? Она справляется сама.

- Да что ты? А тоска не гложет?

- Ты, что же, лиходей, в моем же доме, клевещешь на меня?

Я правду говорю, а дом, где я живу уже, быть может.

Давно Таисией откуплен у тебя, у рыла.

- Да, мам. Ты сумму с меня добрую сняла.

А что бы было, кабы не хватило?

На улицу семьей пошли бы со двора.

- Ну, я ж не знала, что сын выжил.

С дитя я денег не беру.

- Ты не имела права. Муж здесь раньше жил.

Егор Петрович. По наследству передал он сыну,

А он, стало быть. Своим детям в череду.

Твоя усадьба в Калиновке.

Там и веди свою судьбу,

Коль есть кому оставить, ловким.

Вот здесь она подвисла.

И, вдруг, услышала: -

Мам, я выздоравливаю.

Скоро сам к тебе прийду.

- Ой сынок, я ж про тебя забыла.

Тая, это ведь не он.

- Я, просто мама, изменился.

- Ой, караул. Ты кто такой?

- Родная мама не забудет.

И врать народ совсем не будет.

Раз сказано, что это ты, так это ты.

А сказано, что я, так это только я.

- Ах, да. Я узнаю какие-то черты.

Какой-то ужас, растерялась.

Вроде бы ты, и вдруг не ты.

Как будто с матерью рассталась.

- Я не пойму, ты мать мне или что ли?

- Да мать, конечно, но…

- Давай ка мама, наконец, без но.

И что за мать такая? Только, с детства колит.

- А что мне делать-то сынок?

- Как что? Поить, кормить должна.

Ты думаешь, мне сыновей троих растить так просто?

Уж нищеты наелися сполна.

- Ой, я забыла, ты ж грибочки любишь.

- Да, мама. Их я не забуду никогда.

- Воспоминаниями ты меня погубишь.

- Я сам их собирал тогда.

- Да не любил ты сборы-то грибные.

- Не любил, но хаживал всегда.

- Да, хаживал. Отцу поди-ка поупрямься. Сразу в рыло.

- Еще под дых, по жопе, с кондачка.

- А, что ты на отца так злишься грешно?

Он никогда не бил под дых.

- Тебя не бил, а меня, конечно.

-Ты что, дурак несешь, аж нету сил?

Витязь за печкой спрятался, дрожа от смеха.

Дети под стол залезли. Тоже все молчат.

А маленький, трехлетний вышел пехом.

- Мама, кто это? А остальные под столом мычат.

Боятся, что малой всех сдаст.

- Твой папа. К нам покушать вышел.

- Иди ко мне малыш. Как ты у нас с мамкой удался.

Кудрявый, белобрысый, в меня и в отца моего пошел.

- Ты что. не помнишь, он чернявый.

Из-под стола. – Да это, мы в него пошли.

- Ну вы, конечно. А я чего сказал, такой гнусавый?

- Что он похож, наш младший брат поди.

- Ну да, я и сказал, что вы похожи,

А младший, словно бабку отклишили.

Он на меня похож, и на тебя мам, становится тоже.

- Бессвязная речь, уж, как всегда. Похожи, не похожи.

- Теперь я полностью уверена,

Что это ты, дурила.

Ребенка на руки возьми.

- Да это ты сглупила.

Сыночек, ты немного погоди.

Вот скоро ручки прирастут.

- Папа, а где они были?

Ну ка мам, сына-то на колени подсади.

- Да рядом где-то обитали.

А мама их нашла, и пристегала.

Вот прирастают потихоньку, выше талии.

А вы, случайно, сиси мои, не видали?

- Нет, пап. Я не видел.

Братья тоже не видали.

Кабы мы увидели,

То маме бы сказали.

- Теперь можете и папе говорить.

- Мы, папа, раньше тоже говорили.

Ты спал, мы рядом, в мумию играли.

Мама сказала, что нечего вам здесь творить.

- Ну да сынок, я там немножко мертвый полежал.

- Мы знаем, тебя мама оживила.

- Я видел сам, аж живот поджал.

Она святыми водами тебя кропила.

Потом ты шевелился,

А теперь уж встал.

Малыш к нему прижался,

Персей к нему, и нежно целовал.

- Я сейчас заплачу.

Лучше за грибами побегу.

Приволокла грибов на тачке.

- Мама, я когда встану, помогу.

- Сынок, ты лучше оживай и дальше.

Подвигать тачку и сама могу.

Таисия, не люблю я фальши,

Но вижу, победила ты всю мглу.

Конечно, он беззубый получился,

Но в этом, я ему, конечно, помогу.

- Мам, ты когда мне зубы нарастишь? – Совсем зглупился.

Витязь заржал: - сейчас помру.

И дети тоже засмеялись.

Персей улыбнулся беззубым ртом.

- Улыбка-то не та. Мой сын, при этом, злился.

-А злость, я мама, потерял потом.

- Ну ладно. Кушай. Жареные в сале.

Таисия, картоплю подавай.

Сидайте все. Поужинаем в зале.

Наливку, также, наливай.

- А я не буду, мама. Я ж не пью.

- Ты з глузду зъихав, аль в угаре, после бани?

Сидай к столу, и не неси бурду.

- Ты, мама, радуйся. Уже шучу, и шутки понимаю.

Садись Таисьюшка. Налей-ка мне кваску.

Мамаша так загоготала, что стало весело нам всем,

И этим прочь она попрала всю зеленую тоску.

Наливка по душе пришлась Персею, и стал он пьяненький совсем.

Уснул во вторник, а в четверг проснулся.

Не понял, где он, как сюда попал.

От полотенца увернулся,

Крича: - я не виновен, это он напал.

И Витязь простонал: - вот дурень.

Он, видно, вспомнил, кто его пытал.

Таисия, иди. Тебя-то вспомнить должен.

Что бы меня не помнил, как врага.

- Я помню, помню. Я же дома.

Мама приходила же вчера.

- Я здесь сынок. Тебя со сна ждала.

- Ты разве моя мама? – Тю, набрался уж дотла.

Родную мать не понимает.

Ты знаешь, что двое суток дрых?

Таисия и жнет, и пашет, и гостей принимает.

Тебе ж пора ударить, сын, под дых.

- За что? – За то, что ты дремотный.

И не выносишь трудностей судьбы.

Вон, Витязь у нее. Считаешь мимолетный?

- Нет, мам. Он муж ее. – Ну, а тебе куды?

- Я тоже буду мужем ейным.

-Куда тебе, с таким мурлом?

Она красавица затейна,

А ты, як мокрый Мурзик под столом.

- Он тоже ей, не вовсе гожий.

- Витязь возмутился: - чой-то?

- Знамо дело, одноногий тоже.

- А кто еще? – Степан, что во бору имел постройку.

- Да он и ныне там живет.

К Таисии клинья подбивал,

А не дождавшись ее,

К такой брехаловке попал!

- А, значит он уже устроен?

- А ты сынок не думай, что спасен.

В мужчине дело не в ногах, а в члене стоек.

Конечно, ежели дружит с головой, а не дурак совсем.

- Мама, я дебил, ты намекаешь? - Конечно, о чем тебе и сообщаю.

Твоя жена дебил, супруга Витязя, по факту.

А ты, лежишь себе, без сил, не вкладываясь в их общагу.

Как полумертвый клин, в их гладеньком быту.

- Да, вы мама, правая, конечно.

Я дурень, и плохое я дитя.

С чего начать? Я двигаюсь потешно.

- Ты прекращай сначала, ссаться под себя.

На ведерко ходишь, что под кроваткою стоит,

А Тая, то ведро выносит, с помоями твоими.

Как думаешь, какой у нее к мужу аппетит?

Кого она возьмет, коль выбирать между двоими?

И он заплакал горько.

- Мам, я сейчас с ума сойду.

Скажи, лежал я сколько?

- Два года, было по утру.

- Что в этой жизни делать мне?

- Вставать почаще, и умываться самому.

- А что еще? – А с этим, обратись к жене.

- Дорожки плести будешь. – Зачем мне это, не пойму?

И посмотрела странно мать.

- Для девок дело поручаешь.

- Для девок, разве? Как сказать.

Ты, что ль его в движениях выручаешь?

- Нет. а что надо? Я сделаю, я мать.

- Стог сена привези во двор.

- Зачем? Надобно ему уже стоять.

- Сначала пальцы разработать надо. На них затвор.

Персей задумку понял и сказал: -

Неси, мамаша тряпок, да побольше.

- Бегу, сынок. И сена привезла.

- Плети, Петюша, сутки. Можешь больше.

Он встал, дошел до стога,

И стал там тряпки разрывать.

Их оказалось очень много.

- Придется долго созидать.

Мать продавать их отвозила,

И хорошо, при этом, зажила.

Заработок поровну делила.

За сына гордая была.

И стал он крепнуть, без сомнения.

С детьми в лесочек заходить,

И в речке плавать с упоением,

Костер затеять, еду там потушить.

А подлость сделала мамаша,

Сказав, что сын ее, не будет с Витязем вдвоем.

Что муж он стал отменный, и лицеприятный.

А колченогий принц, здесь не причем.

И наболтала, что мне видится другой,

Который новенький, с мамашей приехал.

Красавчик, а для девок, просто зной.

И по селенью разнесла, как эхо.

А Стоян видел меня на базаре,

И глаз с меня он не сводил.

А на ночь глядя, пришел с гитарой,

И под окном, пел песни о любви.

Спросила у него, что надо?

Он сказал, что требует любви.

- Ты для меня мечта, отрада.

Полез в окно. – Люблю тебя, пойми.

Витязь увидел, за штаны его схватил.

А Стоян палкой по голове беднягу оглушил,

Ну, а меня, к кровати притеснил.

Сын старший, по спине его хватил.

Такого он не ожидал, любовник грешный.

Встал, взглядом стал искать того,

Кто коромыслом вырубил его потешно,

А я еще раз стукнула его.

И общим кликом выгнали его.

А позже, мать его пришла,

И стала насаждать ту мысль, того,

Кого уже имела, уж ты бы приняла.

Таисия просто обомлела,

От скверной наглости такой.

- А сына вашего я не имела.

Из хаты пнула я его ногой.

Анфиса весело засуетилась,

Как будто шутка то была.

Взглянув на сына, поразилась,

Как будто бы его душа, любви ждала.

- Ты что, влюбился, дурень странный?

- Ага. Мамаша не серчай.

Ушел отсюда я с моральной травмой.

Влюбился сильно сгоряча.

- Ну, нас же Марфа попросила,

Что б ты снасильничал над ней.

Ее, Петра мать научила,

Что б Витязя отбить до окончания дней.

Тут Витязь не стерпел,

За шкирку вышвырнул Анфису.

- А мать чужую долго я терпел.

Теперь уж не пущу я эту крысу.

Персей, как раз, у мамы был,

И Витязь вышел к тому дому.

Но, вышел, и на встречу, как корабль плыл.

Сказал, что мама привезет еще солому.

- На кой те ляд ее солома?

Ты лучше слушайся меня.

Поди к Таисии, до дома,

Не выходи, и жди меня.

- А ты куда? – Да, не далече.

Я скоро буду. – Поутру?

-Нет. Через час прийду. А появился в вечер.

Сказал, мамаша, прямо, как в бреду.

Пытался убедить ее,

Что нам втроем житье полезней,

Но от нее развода молотье.

Чтоб я ушел от Таи. Стал я неуместный.

Как жили раньше, пусть живут вдвоем.

И разговор наш, в тупике застрял, конечно.

То помолчим, то чаю хлебанем,

- Не сын тебе он, произнес я грешно.

Она свалилась в горнице,

Схватив рукой за сердце.

Я убежал, как в лихой коннице,

Аж не захлопнул дверцу.

Коль, кто увидит, то подумает,

Что я убил и враг.

Персей с Таисией туда метнулись.

Он закричал: - я сын твой, это так.

- Да я не встану уже, Петя.

Он языком меня, уж больно резанул.

Вы будьте счастливы и ваши дети,

А для меня уже врата раскрыты в другой путь.

Таисия попыталась ей помочь,

Персей заплакал горько.

- Не помогай мне. Грешна я, мне не в мочь.

Тебе и Витязю, соткала порчу на развод, на бойкий.

Персей аж отшатнулся от нее.

- Мама, это ведь не правда?

- Прости, сынок. Хотелось веры от нее.

- А, что ты о Тае говорила, правда?

- Да, но не все, конечно.

- А, как же, мама, мне теперь ее иметь?

- Нет, ну она, конечно же, не изменяла.

Она хозяйством занималась, а ты спал все, как медведь.

- Так ты зачем такое на нее клепала?

- Сама не ведаю почем.

- Ты что ж, и о моем разводе с ней мечтала?

- Вот дурень. Что б ты шевелился кое в чем.

- Понятно, мама.

С вами каши не заваришь.

Такая в жизни панорама.

В любви, конечно, Витязь не товарищ.

Но в жизни, и вернее друга нет.

Таисия и он. Другой бы укокошил,

А он, ради меня, вставал чуть свет.

Поил, кормил и мыл, ерошил.

А вы решили, дружбе уж конец,

Раз на ноги вставать я начал?

- Два мужа не бывает. Его убрать уж наконец.

Персей ушел. Она осталась, плача.

Пришли внучата попрощаться,

И вой услышав от нее,

Сказали, надо успокоить попытаться,

И доктора направить до нее.

Врач прибежал на зов,

Она уже усопла.

Сказал, что Тае б он помог.

И стал он помогать ей. Начал с горла.

- Еще здесь кто-то болен.

Он от нее и занемог.

Нашел он Витязя в постели.

Он ходить не мог.

Три дня не выходил из дома доктор.

В итоге всех восстановил.

Шатаясь, вышел на четвертый.

-Пойду к Полине, нету сил.

Она волшебница лихая,

И жнет, и пашет то, что знает.

Она ведунья не плохая,

К тому ж, что видит, то и бает.

Она его и подкрепила.

- Что ж не увидел ты другого?

Таисией снесена с Петра могила.

А ты бери, вон с упыря какого.

Он золото у Пети своровал,

Которое он сам с земли-то отрывал.

И ничего он там не воровал,

Как тот упырь про Петеньку сказал.

А вон другой, что вез его сюда,

А Петр, бриллианты с золотом и разбросал.

За что и мучали его в тюрьме тогда.

За счастье почитай, что он к Таисии попал.

- Да как, за счастье? Муж же он ее.

- Да не похоже что-то.

- Да нечто, каторжника приняла, его?

- Ну что ж, душа ее пригожа. Вот как.

За счет мучителей, и восстановим мы тебя.

Они виновны в наших муках бренных.

А остальные, будут нами же храня,

Активно выздоравливать, и жить степенно.

Давай договоримся, никому не говорить,

О том, что с каторги сбежал он.

И, что не Петя это, а тот иезуит,

Которого искали армией прогоном.

- Молчу, и буду я молчать.

Клянусь, седою головою.

И я клянусь. Таким нельзя играть.

Желаю я Таисьюшке здоровья.

А вот ее сестре, не то, не се.

Смотри-ка, мужа она из-за нее теряет.

Богатство своровала она все,

Но этого еще никто не знает.

- Пойду скажу наедине,

Что б у сестры, его забрали.

- Тогда уж, вместе побредем мы к ней.

Расскажем, что они все потеряли.

Пришли и четко рассказали.

И Витязь в обморок упал.

Потом они с Персеем зарыдали.

Теперь я нищий, он сказал.

- А я, могу жены лишиться.

А где она? Ее вы не видали?

Сын объяснил, с собаками ушла.

И я пойду, чтоб мы таскали.

Мужья телегу запрягли.

Один хромой, другой болезный.

И на нее же залегли,

А сын лопаты притащил, как шмель полезный.

На облучок, и в путь, за мамой.

Собак чутьем не обошли.

Полчаса и все на месте.

Все золото и камешки нашли.

Таисия у Витязя спросила,

- Ты с какого перепуга в обморок упал?

- Я часто в поле на тебе скакал.

- Чего? Тебя несет какая сила?

- Я, просто, понял, что не ты это была.

А путала со мною и играла,

Столь на тебя похожая сестра.

Выходит, она тебя уж дважды обокрала.

И на богатство, ну и на меня.

Богатство ты вернула,

Я ведь не виновен. Умоляю, не гони меня.

Таисия, на телеге той, к сестре и завернула.

- Пойдем, судьба рассудит, как захочет.

К ней в горницу зашли.

Там она с мужем, по делам хлопочет.

- С какой-то радости вы на ночь забрели?

- Да вот, мужей тебе отдать желаю,

Коль покататься с ними ты не прочь.

И муж ее сказал: - и Витязь, что за крестна сила?

Тебе ж от Таи отойти не в мочь.

- Так я и думал, это Тая.

Они похожи, близнецы.

- А я их, Витязь, различаю.

- У нас в сарае темень, не видно и не зги.

- Так она к вам ввалилась ночью?

- Ну да, когда там Таю ожидал.

И я не понимал, что дальше она хочет,

Когда я все уже ей дал.

И удивлялся, что ей мало,

Как будто вовсе не ласкал.

И ощущал себя, как будто снег я талый,

Иль в ее ноты не попал.

Теперь понятна мне черешня,

И ясно, что сестра- свинья.

Она сказала: - ну а ты у нас, безгрешный.

- Не думал, что ты сволочь такова.

А Сева, муж ее собрался,

И на подворье вывел жеребца.

- Садись мадонна. Едем мы кататься.

Жить теперь будем вместе у тебя.

Сестра вопила страшным криком.

- Последнего мужчину увела.

Гадюка, сволочь, тварь паскуда. Кликом,

Гоготанья лошадиного, сдавив ее за удила.

А я сказала, что нам в хозяйстве,

Нужны, подобие орла.

Хозяйство он поднимет, защитит в ненастье.

Красавец, бойкий, хоть куда.

А с Витязем они дружили с детства.

Он тоже вынес свой вердикт.

- Пора оставить жизнь соседства.

Пойдем семью совместно городить.

И стали жить в таком составе,

Коли судьба все это подает.

Что удивляло, в дружном сплаве,

В веселье, где душа поет.

А года через три, с посева на телеге ехав,

Мы встретились с бригадой удалой.

Они построили дома на лето,

И возвращались уж домой.

Один сказал: - ну, заглядение, а не баба.

Другой сказал, не тронь. Она моя.

А третий серп достал: - уйди, бродяга,

Я буду биться за нее, пока стоит Земля.

И драться стали не на жизнь, а на смерть,

Пока, средь них, остался лишь один.

И мы проехали, а он в ранениях остался.

Приполз к подворью, весь в крови, на тын.

- Открой, хозяйка, умираю.

Открой, тебя люблю.

Но, вышел Витязь. – Полагаю.

Тебе в другое место, коль в бреду.

- Я не в бреду, но кровь теряю.

Стоять нет сил, поэтому лежу.

- Таисия, что нам делать, повторяю?

- Несите в баню, там скажу.

Там напоили обезболкой,

Омыли и зашили раны поскорей.

Я наложила травяные мази бойко.

- Ты покорми меня, пожалуйста, согрей.

- Мужья, вы Роберта несите в сеновал.

Он весь в обертке. Там ему прохладно.

А я ему туда обед подам.

Они ответили все вместе, ладно.

Петра – Персея, оказалось, звали Полий.

Что с новеньким нам делать, он сказал.

Витязь ответил: - ты еще не понял?

Хочешь, что б тебя лечили, а ему я отказал?

- Нет, я ребята не об этом.

Боюсь, Таисия возьмет его в мужья.

- Да ты пойми, что речь-то не об этом.

О том, что мы уже князья.

Подворье наше, лучше стало,

Чем у других, все расцвело.

А княжий двор кому-то строить надо.

Вот и строителя великого к нам привело.

Все подивились, что они творили,

Рисунками он их снабжал.

И Роберт – главный, говорили.

Свою работу обожал.

- Да, сказочных дворцов настроил.

Так Сева тоже отмечал,

Хотя сидел и плакал, на слезу настроен.

- Роберт – заглядение. Боюсь, жену я потерял.

Витязь с надеждою сказал: - она такого

Буйвола – красавчика отвадила,

А Роби он ни в чем не уступал породой.

Дай бог, чтоб с ним в постели не поладила.

А я, уж борщ с пампушкой Роберту несла,

Да со сметаною оладьи.

Еле лежит, а жар, как от костра.

И сразу окатил любовной гладью.

И вот три года пролетели.

Построен княжеский удел.

Отбою нету от мужей в постели.

Такой Таисии любви надел.

И каждый просит у нее детей.

А получилось, каждому по двое,

Прекрасных и умелых сыновей.

Всего одиннадцать в подворье.

А, также Витязь, Полий, Всеволод,

Роберт, Таисия, ну, то есть я.

С годами никто любви не потерял, был молод.

Представьте себе, крепкая, счастливая семья!

Невзгоды в путь

Однажды в городе была пурга,

И мы уехали в селение.

И стали жить там счастливо, пока,

Не произошло врага вторжение.

И двадцать орденов судьбы,

Я отдала в освобождение,

Того, кого мне жизнь дала,

На дружеское сообщение.

Платила всем, чтобы найти его.

Сказали, он в плену чащобы.

У хана Растынбека видели его,

Но надо многое отдать, вернулся Востинг.

И было видно, что порой,

За мною кто-то наблюдает.

И занят этою игрой,

Как будто свое сердце мает.

Увидела татарский кебан (сюртук) за кустом,

И выходи, ему сказала.

Он вышел, но не сразу, а потом,

Душа его, как будто, чуть дышала.

И хечич (княжич) встал татарский предо мною.

Красив, аж вздрогнула любви струна.

Сказал: - люблю тебя, подобно вою.

Готов покинуть я отца. Мне не нужна моя страна.

- Ну что же, присылай сватов.

А там другой, сказал, что ты его жена, на кряже.

Данило, Федор, кто таков?

Все женихов они в упряже.

- Нет, это Востинг молодой.

Он попросил тебя доставить.

В плену он был у нас со своей скирдой.

Те убежали, пожелав его оставить.

Востинг моему отцу дал слово,

Что не уйдет из нашей гати никогда.

А нужен он ему для плова,

Необходим по знаниям, отцу порядка не видать.

Страной, ведь тоже надо править,

Не только все завоевать.

И каждого на свое место ставить,

И воинов организовать.

Он княжич, знает свое дело,

А ты-то кто ему, коль не жена?

- Он в подземелье, такой смелый?

- Нет, он теперь хурхан (наместник хана) сполна.

- Ну, тогда понятно.

Думала я в осаде. Женой покажет,

И я спасена. Ты знаешь, это мне приятно.

- Харовей хечич за тебя поляжет.

- Что за Харовей? – Это я.

Но в душе, я плачу.

Родители мои не отдадут меня.

Сбегу тогда, я не могу иначе.

Мне жизни нет уж без тебя.

Не знал я, что любовь так губит.

А ты, пошла бы за меня?

- Ты ждешь, как мать рассудит.

Пойми, ты маленький еще внутри.

Ты под родительской пятой,

Нас это погубит, сам пойми.

Мужчиной стань, и приходи уж не пустой.

- Да, хорошо, я быстро обернусь.

И месяц я его не видела. Исчез он.

На завтра, Востинг появился. Я клянусь,

Подумала, что хан, иль это сон.

Он спешился, и бросился ко мне.

Хотел поцеловать.

- Не лезь по эту сбрую. Друг ты мне.

- Я потерял в доверие рать.

Остался я у хана на подворье.

Ты стань моей, люблю тебя.

Поверь, мы будем только двое.

Я выбираю Вольху для себя.

- Ты сделал выбор, но не я.

Сначала он остолбенел, потом промолвил: -

Кто был с тобою, говори. Чья там ладья?

- Я не в намерении, оправдываться словом.

По сословию я возвышаюсь над тобою.

- Как возвышаешься? Я хан.

- Княгиня я, а ты хурхан.

- Подругу потерял. Я уезжаю с болью.

Хотя, захватим королеву.

Раз я, действительно, хурхан.

- Орда, готовься к бою, флангом слева.

- Не стоит. В гости я поеду, увидеть, как живешь ты там.

Пойду в дорогу собираться,

А воины пускай костры пожгут.

- Нет, не исключено, что будем драться.

- Слово княгини, не твой хурханский жгут.

- И воины уселись у костров ретиво.

Управник сундуки принес.

- Я говорила, принеси то, что красиво.

А ты мне напихал навоз.

И вещи-то чужие.

Не видел, что в сундук кладешь?

Тряпье, да старые какие.

Востинг послушал: - на тебе навоз.

И голову срубил Игнату.

- Выберешь сама, пойдем.

Я выбрала четыре платья,

Украшения, и к вечеру, и днем.

На всякий случай свадебное платье.

К нему кокошник золотой.

Востинг сказал: - не стану больше наблюдать я.

Увидел, мой берешь постой.

А я, все думала, где Харовей.

Родители устроили ему застой.

Его в мужья хочу, хоть ты убей.

А он, меня женой.

Сначала стали драться за меня,

Кто сундуки тащили.

Затем, кто у костра сидели, дыханье затая.

А Востинга пока они не били.

Но слушались, конечно же меня.

Их бойни он остановить пытался,

Но, все ж двоих не досчитался, подводы довезя.

К несчастью, это были хана сыновья.

Хан Востинга строжайше наказал.

Избил до полусмерти, и в темницу бросил.

Призвав меня, он с горечью сказал: -

Рожать детей, тебя царица, судьба просит.

Через тебя погибли мои сыновья,

Выбирай кого-то из моих детей

В мужья, пополнить наших сыновей.

- И это будет хечич Харовей.

- Бери. А через год, жду сына.

- Уверена, что двойню принесу.

- Прислуга, собирайте свадьбу быстро.

Зовите хечича. В подвале он, внизу.

К нему вошли, оповестили.

- Царица ждет, красивая, как день.

- Я не пойду. Я Вольху лишь люблю.

За ней бы я ходил, как тень.

- Она и выбрала тебя.

- Моя простая, в сарафане.

- Вот дурень. Это царская семья.

Иди, не то другому отдадут, русичу в кафтане.

Вскочил он, мигом побежал.

Заплакал, и упал к моим ногам.

Отец зарявкал: - встань. Каждый над тобой заржал.

- Отстань. Я обещания не сдержал.

Из-за тебя и матери совместно.

В подвале ты меня держал,

А я люблю ее всем сердцем.

Как будто в нем у меня кинжал.

Вы с матерью меня убили дерзко.

И я спросила: - что, болит?

- Да, жжет и очень резко.

- Немедленно врача, он не шалит.

И врач явился неспеша,

Улыбочкой своей играя.

Без лекарств, не хуже палача,

И наплевать, чья жизнь здесь тает.

Я посмотрела на отца,

А он уперся взглядом в лекаря, пытая.

Врач молвил, что он молод, и не надо мудреца.

И от любви никто не умирает.

Отец привстал. На мать он посмотрел.

Но та, как мумия сидела.

Кипела изнутри, что сын ее, пострел.

Свой выбор в жизни сделал.

Я крикнула на лекаря: -

Бегом назад, и что б, лекарства срочно были.

Стража, с ним вместе марш, под наблюдение взять.

Не вылечит, что б голову срубили.

Все замерли на месте.

Я сказала: - исполнять,

И выхватила меч для мести.

Все приказание стали выполнять.

Врач мигом побежал.

Вдогонку, хан ногой ему,

По заднему-то месту наподдал.

Мамаша встала, и неожиданно меня поцеловала.

- Мы поняли, что сын в руках надежных.

Сегодня мы поженим вас,

А дальше, как для вас возможно.

Хотите, уезжайте, или будете у нас.

На свадьбе не приятный случай был.

Опять подрались, теперь уже три брата.

Жених больной, и каждый очередь не поделил.

Отец сказал: - не выходи, не то не станет брака.

С таким лицом сиди под хоста (паранджа).

Я сам, чуть, за тобой не побежал.

Ты думаешь, мужчинам просто?

Природа за тобой зовет. Перед тобой я хвост поджал.

И понял, сыну пагубу устроил.

Сердце надорвал, я и его мать.

Самый красивый. Я на него планы строил.

Готовил под него весь султанат.

Матери, при этом разговоре, стало плохо.

Что хан забраковал его, она вняла.

Но, мать не стала охать.

Мы с ним поднялись, и она ушла.

Отец как будто провалился.

Сидел, не слыша никого.

Ему бы перед сыном повиниться,

А он, жестоко наказал его.

А мать сказала, что разрешила сразу.

Уж, коли полюбили, пусть живут.

А муж ей сунул обвиненья вазу.

Того гляди, с жены центральной выживут.

Я Сценаву попыталась успокоить.

-Харовей теперь русский князь.

Она была удивлена таким условием.

- Хотела бы я к вам попасть.

- Я не против. Живи у нас.

Харовей возразил. – Отец догонит.

Попробую уговорить в счастливый час.

- Он ее любит, а тебя прогонит.

Сценава плакала. – Как он противен мне сейчас.

А, первой брачной ночи не случилось.

Еще больнее сердцу сделалось тотчас.

Я пошла к врачу, и удивилась.

Он травный сбор от кашля заварил ему.

Я плюнула в лицо, сказала – шарлатан, ненастье.

Вскочила на коня, в селение поскакала, как в чаду.

- Бабоньки, кто лечит? Заплачу на счастье.

Две вышли. Одна ведунья,

Другая, травница была.

- Татарам не дадим. Врага лечить – безумие.

- Да мужу моему. От хана сердцу кабала.

Я поняла, лечить не станут.

К татарам ненависть была.

Тогда я деньги показала,

Немалые. Ну, и пошли дела.

И, через месяц на ноги он встал.

Мы тихо собрались, уехали не попрощались.

Приехали домой, а там бедлам.

Ворота на распашку, терем тоже. Слуги совещались.

- Сейчас будем назначать,

Кто будет править сим кремлем.

Харовей воинов своих расставил.

Я свою и тятину дружину собрала. (тятя-папа)

Что было там, все рассказала.

- Вот, прибыли вдвоем, страну поднять.

Все будет тихи наконец, сказала.

Иначе, с татарами нам войн уж не унять.

Все согласились. Тятин гужевой спросил: -

Когда на службу заступать?

- Дели войска, и вместе путай.

Должны они друзьями стать.

И парникам, задания одни давай,

Что б общий конус получился.

И пищу в ровне подавай,

Чтобы скандалов не случилось.

И гужевой отметил: - мудро.

Ты, в истине, царица и княжна.

А муж твой, что развесил смоляные кудри,

Что проседью сидит, какого знать рожна?

Давай мне воинов десяток,

Поедем мебель собирать.

Отсюда все тащили, без оглядок.

Двоих зарезал, твою мать.

Что ж, терем без управщика остался? (Управляющий с 18 в.)

Зачем вы голову ему снесли?

Иль тоже в воровстве попался?

- Я отругала слуг, не то мне принесли.

А голову не трогала, не знаю.

Не до того мне было, когда в плен везли.

Андрей аж вздрогнул. – Думал, враки бают.

Востинг в седле сидел. Мы думали, свои.

Он хану там теперь сподручный.

И в жены меня мигом поволок.

Я отказалась. Он, докучно,

Поставил свадебный силок.

А остальное, я уже сказала.

В судьбе ему не повезло.

Плетей там хану показалось мало.

Он на коленях ночь стоял. Позор на все село.

- Да, жуть какая. Из-за тебя?

- Нет, из-за тебя, гужевой.

- При чем тут я?

- Где была моя защита? Хоть завой.

Он замолчал. – Я их поставил.

Я не проверил токмо их.

- Мои татары все исправят.

Не будет двое гужевых.

- А я куда? – А ты на кухню.

Селедку чистить, если нож дадут.

- И ты молчишь? Приложь ты, девка, руку к уху.

Мои татарам поддадут.

Харовей брики (гужевой у татар) приказал. (Гужевой-правая рука князя)

- Поставь Андрея на земляные, тяжкие работы.

Виновен уже трижды.

Княгиню, девкою назвал.

И брики выполнил приказ немедля.

Все поняли, что в княжестве есть власть.

Здесь не пройдет ничья комедия.

Законы, службу, надо исполнять.

Муж гнался княжеские темы исполнять,

А я боялась за его здоровье,

Решила брики отправлять.

Отпаивала мужа молоком топленым.

И на рыбалку, воздухом дышать.

Он, с детства обожал рыбалку,

Но, не давала ему мать.

Мол, простаки рыбачат, и брала его под палку.

Он плакал, убегал туда опять.

А я его сдружила с главным рыболовом.

И стал он от души сиять.

Хвалился, предо мною, каждый раз уловом.

И сети стал осваивать,

Чтобы мне счастья дать.

Принес царь-рыбу, ко двору под стать.

- Какой мужчина! Это благодать.

- Я сильно удивить тебя хотел.

- Любимый, ты герой!

Но, гордости сдержать он не сумел.

Харовей прыгал, плакал, и в душе, летел.

И научился он искусно ремеслу,

Так, что дивились все в округе.

Огромных и красивых рыб ловил он по утру.

Получше даже, чем осетры и белуги.

А Востинг долго поднимался.

Та травница его спасла.

Сказала, что нельзя насильно пожениться.

Тем более, княгиню, не утащишь с кондоца.

Ее удел по божьей воле.

Так надо для народа. Вот дела.

А ты себя догнал до боли.

Она там князю двойню родила.

Через год ему назначил хан,

Невесту выбрать.

От ужаса он заорал: -

Да это для меня, как сердце выдрать.

Но, слушать он его не стал.

- Ты будешь здесь рожать татар.

Выберешь одну девицу в стан

Пока. Потом, по протоколу, трех отдам.

Он грустно вышел к девок строю.

И удивился, что понравилась одна.

Она улыбчива, пошла без боя.

У них симпатия пошла.

- Я выбрал, а других не надо.

- Ну, ладно. Ныне забирай.

И береги ее. Султанша. Она рада.

Повезло тебе. Семина, просто рай.

- А чья она?

- Султана Хостинея.

- А он не против, русский я?

- Да он-то против, да дочка для него важнее.

- Неужто ей по нраву я?

- Всем тридцати по нраву.

Насильно девочек нельзя.

-Я, просто, поражен, по праву.

Как же я стольким нравлюсь сразу?

- Да, что ж тут странного? Ведь ты другой.

- Любовь к блондинам, их зараза.

За светленькими идут в бой.

Востинг взял за руку девицу,

И к Хану он ее подвел.

- Бери, не обижай, идите дружно в жницу.

Детей рожайте, вот и все.

Кибитку новую даем,

И получаешь повышение по службе.

Теперь ты хан, коли султаншу в путь повел.

Теперь ты вечно будешь жить в орде.

Вот так история сложилась.

Татарин, русским князем стал.

А Русского душа, с султаншей воссоединилась.

И ханство он в орде обосновал.

Затылки

Была история одна на русской плати.

Три девушки в одну рядились.

И надо же прийти к одной любовной стати,

В красавца Родиона все втроем влюбились.

Но, он считал, разыгрывают девки.

И матери об этом рассказал.

Она прислала письмецо в конверте,

Что б прекратили театральный зал.

Они давно уж перестали.

Ну так, пройдутся иногда,

По очереди, и коромыслом задевали.

Назад пойдут, плеснет вода.

Ходил он грустный от того,

Не понимая смысл их мести.

Шуткуют девочки за что?

Ведь хорошо, дружить бы вместе.

Они играли, он страдал.

Но думали они, с ним вместе веселиться.

А он уж злился так, что б каждой наподдал.

Они мелькали, он не распознавал их лица.

И до того они морочили его,

Что раздражение достигло апогея.

Одна заметила. - Нас нашею игрой к беде снесло.

Увидела я ножик, и кольцо бойца на шее.

Переоделась в желтый сарафан,

И распустила волосы свободно.

Среди других он узнавать ее сам стал.

Встречаться стали они бойко.

А две сестрички продолжали

Играть бесстыдную игру.

И у колодца бедного прижали.

- Кого ты любишь, не пойму.

Он выкрутился, молвив: -

Вашу старшую сестру.

Пришли домой, скандал устроив.

- Зачем ты рассказала все ему?

Та к матери. - Есть парень славный,

А сестры выйти замуж не дают.

И мать захохотала. Он не главный.

И покрасивей есть. В селе, вон, раздают.

- А я его люблю. Он тоже.

По осени я замуж выхожу.

- Вы сговорились уже? Боже!

Тогда, помех не выношу.

И прекратите корчить рожи.

Необходимо замуж выдать старшую сестру.

За нею вы пойдете тоже.

- Я и Мария, свадебку такую же хочу.

- Ты что, с ума сошла, девица?

Отдай супруга старшей, не гневи меня.

- А, если, не могу я ни в кого влюбиться?

- Да. Мы любим тоже Родиона. И она и я.

- Ну девки, вы сдурели.

Вы прекращайте у меня.

Что б спрыгнули вы с этой карусели.

Запомните, вы с ним друзья.

На следующий же день,

Устроила одна из них, потеху.

Проникла к нему в дом,

И села там в комод, для смеха.

Он спать улегся, рядом с ним.

Она к нему легла, когда уснул.

С испуга Родион не понял, с кем он спит.

Подумал, померещилось, закрыв глаза, заснул.

Она дождалась, что б луна сияла,

И разбудила молодца.

Сказала: - проводи меня, отбросив одеяло.

- Кто ты и откуда, девица?

- Дуняша я, сестра твоей любимой Ольги.

- Зачем же ты ко мне пришла?

- Не я. Меня сестра послала.

- Ты не дури, и вон пошла.

- Она заплакала, в любви признавшись.

- А он сказал, я спать хочу.

- Ты не возьмешь меня, так прикатавшись.

- Родион, тебя хочу.

- Да ты уйдешь, иль погонялом выгнать?

- Да, погонялом. Так я не уйду.

- Тогда лови, и нож достал он.

Дуня показала ему горло. Он по нему слегка и черканул.

Потом мамаша прибежала.

Скандал устроила ему.

Его мать сказала, что

Дочек плохо воспитала.

- Не шастают девицы по ночам,

И не уходят по утру, что б женихов марать.

Та мать расстроилась, и убежала, с плачем.

А Родиона, вещи стала собирать.

- Здесь, сын мой, делать уже нечего.

Они тебя до ручки доведут.

Там мать дурная. Нету воспитания человечьего.

Девки, безобразные по виду, и так себя ведут.

- Старшая приятная, Синявою зовут.

Мы сговорились с ней о свадьбе.

- Это невозможно. Они тебя там разорвут.

Садись в телегу, доверяйся лишь судьбе.

Проехали они уж километров десять.

Вдруг, Родион вскочил в поту.

- Ты что сынок, не надо мести.

- Да не до мести. От сна отделаться я не могу.

Мне снятся только их затылки.

Не вижу лиц, а вижу, словно наяву,

По бесконечной череде, затылки.

Я их считаю, ровно три, и ухожу.

Мать сразу к доктору свернула,

А тот сказал, ведунья здесь нужна.

У нас, на этот счет не густо,

А в Жерловке, в селении, есть одна.

Поехали туда. Вилисия сказала: -

Мать твоя решенье правильное приняла.

Не девки это, три колдуньи,

А мать у них, четвертая была.

Ну ты не бойся.

Колдовство от них сниму я.

В дальнейшем, девок не ищи.

Женой бери, ту, от которой сердце вздрогнет.

Запомни мой совет, и к бедным не ходи.

Устройся в дом, где управленец нужен,

И есть невеста для души.

Красавец ты. Самим собой и выведешь мать из нужды.

Да вот, Маркеловым ты нужен.

Глава семейства помер,

А хозяйства много стожил.

Женись на Софье. Она у мамы первый номер.

Да не тушуйся, понравится тебе.

Славится она своею красотой.

Поезжай. Заплатишь, когда возьмешь тот куш себе.

Пока Соня не влюбится, сам о любви не пой.

- Спасибо вам, ведунья дорогая.

Приеду, все тебе отдам.

В хоромах будешь жить, играя.

- Да ладно, поезжай уже, отдам, подам.

Попал в семью, и сразу стал хозяин.

Конечно, полюбила его мать,

Но, понимая, дочерей тут стая,

Не стала в этом возрастать.

Он должность управленца попросил,

Она дала. – Теперь я тебе деньги выделяю.

Расходуй понемногу, чтобы муж меня простил.

- Я и пришел к тебе в подмогу, а дурака я с этим не валяю.

- Бери десятку, но это на весь месяц.

А Родион не знал, как большой суммой-то распоряжаться.

В отчаянии, голову красивую повесил.

К ведунье побежал, совет держать, дабы не облажаться.

Она назначила учителя ему.

Там изучали математику с хозяйством.

- Охотиться ты любишь во лесу?

Так вот, считай, сколько убьешь ты зайцев.

И сколько в локте, сантиметров будет,

Что бы материи купить,

А то, материи убудет.

Смотря, какие локти шить.

По крынкам мерят у нас молочку.

Есть, у которой днище, с палец толщиной.

Так не прокормишь не сынка, не дочку.

В голодном доме, слышен только вой.

Иль вот, строительство затеял ты нечаянно,

Но, ты не знаешь, что такое кубометр.

И скажешь, ты давай доска к доске. Я покупаю.

А доски-то ведь разные, по всей длине.

И Родион учился так прилежно,

Что стал выигрывать везде.

Настаивал, к сиротам надо относиться нежно.

Отца-то нету, и только управляющий в узде.

Четыре бабы у меня теперь.

Одна малютка восемь лет.

Доходы кончились, поверь.

На эту должность я недавно спет.

Вот, посевная грянет, дальше урожай,

И будет нам полегче. Ну, а ныне,

Ты, добрый человек, нам помогай.

Дай молока побольше в крыне.

Вон, красота растет какая. Ей бы вымя.

Не знает жизни Аечка без молока.

- Да, молвил продавец, она красива,

Что персик сладкий. Ей все дам всегда.

И сверх оплаты, масло и крынку молока отдал.

И Айя ее выпила по ходу, сидя на телеге, по дороге.

Затем пожаловалась, что туда камешек попал.

А Родион сказал, что б сплюнула. Есть его негоже.

- Не буду. Он красивый. Прозрачный, как хрусталь.

И он бриллиант увидел, и довольно крупный.

- Вези его до дома, не теряй.

А дома, он горшок разбил на группы.

Нашел еще, но мелких, штучек пять.

Затем, стал глину в пыль стирать,

И обнаружил еще пять.

- Будем малютке Аечке, до свадьбы сохранять.

Горшочек Айе подарили.

Ее находка. Никому не отнимать.

Я спрячу. Чтобы не просили.

Где схороню, то будет только Айя знать.

На следующий приезд на рынок,

Хозяин попросил горшок отдать,

А Родион сказал, что кошечка разбила,

Могу, только, осколки передать.

Привез. При нем они их вскрыли.

Еще два маленьких нашли.

Родион заплакал. – Несчастен я по ныне.

- Ну ладно, забирай. Они, как вши.

Я видишь, сын молочника,

И крынки перепутал.

Мы с братом, ювелирных дел, знать, мастера.

А тятя, молока туда набухал.

Там было два больших,

А в этих мелких, не нужда.

- По чаще путайте горшки.

Нашей семье и крошечка нужна.

И шутка так у них ходила.

- Тятя, иди менять горшки.

Она их очень веселила.

Дала, среди народа, Родиону корешки.

А Соня, все смеялась над его услугой,

Пока не напугала, внешне став ее подругой.

Переоделась в Зину. Он к ведунье побежал.

Затылки опять снятся, он сказал.

- Жениться не могу. Не жди напрасно.

Пытался полюбить ее.

Но, она внутренне ужасна.

Прекрасное, малютки Аечки лицо.

Ее я подожду, пожалуй.

Я ей пока, как папа милый.

Любуюсь ею, и прошу, побалуй.

Она меня и к ласке приучила.

Ты не поверишь, Марфа,

Сядет на меня, на ушко шепчет,

Я люблю тебя.

Целует щеки и глаза. Мне легче.

Я плакать начинаю.

Она опять, ты милый, ты любовь.

И я ее прижму, ласкаю.

И чую, родненькая кровь.

- Люблю тебя, моя святая Айя.

Ты, девочка любимая.

Тебя я буду ждать.

Я клятву тебе дам, пока ты дочка дорогая.

Расти скорее, лет на пять.

А Марфа головой качала. –

Тебя, я вижу не унять.

Женись на Софии сначала.

Сны эти я с тебя сниму.

О них советую ей молвить для начала.

Она ведь, тоже ходит, как в дыму.

Как ей понять намерения? Душа твоя полгода уж молчала.

- Да не хочу я быть, ни с ней, ни с Настей.

Одна гордыни спесь, другая дурного.

Не женишься на Соне, не станешь князем.

Тогда ты будешь, не бог весть кто.

И Айю, любовь твою, отдадут за князя.

Там мать крутая, знаю я.

Отец был тонкий по характеру, как Айя,

А остальные темненькие, как и мать сама.

- Ах, вот в чем дело. Я-то думал,

Откуда перл такой в семье?

- Женись на старшей. Аечку возьмешь второю,

Как подрастет здесь в тишине.

- Я не смогу. Мне не позволят.

- Да, кто же князю запретит?

- Я же не князь. Только с его подворья.

- Какой ты глупый, как набитый елкой кит.

Пойми, при свадьбе с Соней, станешь князем.

А далее, тебе никто, ни в чем, не запретит.

И Родик замолчал. – Марфа, это ведь ужасно.

Такая свадьба на обман манит.

Ты думаешь, что так,

А я считаю, может быть и с Соней счастье.

Быть может в близи, и любви аншлаг.

И уровень высокий, и уйдут ненастья.

- Ну, может, ты Марфуша, и права.

Оставил, как всегда, ей деньги и продукты.

- Пошел я, ждут меня дела.

К тебе прислушаюсь, а дальше будет с бухты.

- Иди милок, и помни, что сказала я.

Пришел домой, Соня опять в чужом наряде.

И он сказал: - я ненавижу уж тебя.

- Как Зоя я не уложила пряди.

- Как в той семье, пожалуй, началось.

- В какой семье? Хорош брехать-то.

- Садись, все расскажу, раз занялось.

Из той семьи сбежать пришлось.

Он рассказал. Она немного возразила.

- Я же одна, мы не втроем.

- Там начинала та же сила.

Вдруг, Настя вышла, в сарафанчике чужом.

Софья визгливо завопила: -

Сними немедленно наряд мой. Вон пошла.

Все вздрогнули, и Айя появилась.

- Что разоралась? Клоун, не сестра.

Иди. сама разденься, дура.

Ты думаешь, у Зойки рожа хороша?

- У нее красивая фигура.

И она тоже по нему вздыхает, и смотрит чуть дыша.

Малютка хмыкнула.

- Так ты в нее оделась,

Чтоб наш влюбился в дылду до конца?

Ты вовсе дура. Я б с ним давно уж спелась.

А ты, как хворь, для каждого юнца.

- Мала еще. Ты многого не понимаешь.

- А что тут понимать? Все ясно, до конца.

Родичка, такой красивый! Ты же. только сердце маешь.

Своей гордыней, доняла.

- Бери свои карандаши и краски. От тебя наелась,

И дуй к себе. Ты поняла?

Сестренка рядом с Родичкой уселась.

И Родион сказал: -

Зачем ты так? Она же маленькая.

И твоя сестра.

- Она действует на всех, яки колдунья.

Все ей верят, а мне нет,

Как будто знаменитая ведунья.

Пойду я к Марфе, проведаю ее секрет.

- А мы с малюткой, в рисованье.

А Марфа ей сказала: -

Вон пошла,

Коль ты так пала,

Что б младшая сестренка раздражала.

Своим поганым поведением, сдюжишь.

Веди себя погромче. Тебе уж двадцать пять.

Уж никому не надобна, и проворонишь мужа.

Все замужем, ты будешь на крыльце, ворон считать.

- Спасибо и на этом.

Тебя Марфа проклинаю.

- За сим прощай. Посмотрим кто кого.

- На зло тебе, я выйду замуж. За кого, я знаю.

- Вот дура, схитрила Марфа.

Он тебя и не возьмет.

- Возьмет. Я сделаю присушку, в виде арфы.

На хлебце нарисую, заклинание, и с ним вперед.

- А если не проглотит?

- Тогда светом. Три лепестка рисую,

И он мой. - Где свет возьмешь? Свеча чадит.

Свеча сгодится. И пририсую к х-ю.

- Да это снимет, он не дурень.

Побегаешь за ним. Любовь такая и зудит, и губит.

Да только, не могу понять, на кой те эта хрень?

Ведь он не против, а тебя-то не разбудит.

- Да как не против? Час от часу не легче.

Он с малюткой целый день.

Вхожу, она ему на ушко шепчет,

А он, как яркий мак блестит. А я, как пень.

- Что ж тут плохого?

Детей он любит очень.

- Ты думаешь, что так?

- И к ласке, у него есть подчерк.

Ну ладно, это я учту.

Пойду домой, и жизнь устрою.

Отправь его в свою мечту.

Не забывай, вас взрослых трое.

- Увидишь, будет он моим.

И, хлопнув дверью, Соня вышла.

А дома, - готовьте свадьбу, Родион любим.

Зовите всех бояр, и выше.

Сыграли свадьбу за три дня.

Зачем, она не понимала.

- Я Марфе отомстила, мам.

- Дочка, а почему любви так мало?

- В постели я его не понимаю.

- Ты объясни ему, что нужно-то тебе.

- Показывала, он сути не внимает.

Как будто думает, лишь только о себе.

- А, что он делает-то, расскажи мне.

- Зачем? И так он мне хорош.

Чтоб жить в гармонии, степенно.

- Не лезь ко мне, да и его не трожь.

- Я слышу, что пять раз тебе бывает хорошо.

- Ну и ему-то тоже.

- Не понимаю, что же нужно-то еще?

Не нравится, ну будь к нему построже.

- А ты к отцу строга была?

- Ты что? Да мы, другое дело.

У нас любовь плыла.

Мы были, в одно тело.

Я одного не понимаю,

Тебе-то в чем нужда?

- Нет, это я его совсем не знаю.

Зачем я ему в ласках-то важна?

- Я знала, что ты дура, но на столько?

Мать резко встала, и на кухню побрела.

Сказала Родиону: - ну терпи, хоть сколько.

- Что должен я терпеть, да и, когда?

- Ну, холодность от Сонечки моей.

- На это мне плевать.

Мне хватит, что она имеется в пастели.

- Ну вот, еще один дурак.

- Я не дурак. Ее характера я понял канители.

Ей так удобно, пускай и будет так.

- Да как же жить в холодной карусели?

- Характер же не я ей дал, и не ее я воспитал.

С себя и спрашивай зачем и почему.

- Мне кажется, на голову больна она.

Так может, отвести ее к врачу?

- А, может, сразу к палачу? Ведь, голова ей не нужна.

Я ему, даже, заплачу.

- Ты Родион, подобен кирпичу,

Который падает на голову и разбивает.

- Сравненье это, для вашей дочери к лицу.

Она холодная, и ты об этом знаешь.

- Ну, Настю забери. Она понеже.

Может и Жучку со двора? Что говоришь-то, понимаешь?

Как есть, так есть. – Любовь-то где же?

- С утра устал я, от жены и от тебя.

Позавтракал я плотно от обеих.

Не всем дана любви стезя.

Дочь твоя, любить вовсе не умеет.

Она же этим, потчует тебя.

Ты что, не замечаешь, безразличия стержень?

- Еще, дурак, глаголишь на меня.

Ну это ты загнул. – Проверь, коли не веришь.

- А как? – Да в гроб заляг.

Она так сделала, и ожидала плача.

Увидела, холодный стяг.

- Насть, мать откинулась намедни. Вот удача!

Я ее комнату займу.

Она поболее будет и светлей.

- Нет, я займу. Мне там веселей.

Как будто, много солнца на миру.

Все веселились. Плакал только сторож.

- Из девок выдала только одну.

Ведь молода, с хорошей кожей.

Что с ней случилось, не пойму.

Проверив, она из гроба встала.

- Что ж маленькая, даже не пришла?

- Малышке не сказали.

- Ей с сердцем плохо будет. Ей говорить нельзя.

- Нет, я ее проверю, и опять легла.

Родион предупредил, что мать играет,

И надо в обморок упасть.

Айя так сделала. Открыв глаза, увидела, что мать седая,

Кричит: - очнись дите, что за напасть.

Айя заплакала. И Родион ее унес.

А мать дурная, села плакать.

Но, после этого, похолодела, как утес.

Ухаживала только за малышкой Айей.

И Софья с Настей сговорились.

И сделали, чтоб Родион и Айя отсушились,

А они материнский обрели наклон.

И, после этого, пошли к ней на поклон.

Она приветила сестер, простила.

И стала с ними заодно.

А Родиона с Айей в любви улучила,

Поскольку маленькой уже тринадцать лет.

А Родион не стал перечить.

Женой любимой Айю объявил.

- Мне надоели с ней лесные встречи.

Хочу с ней дома жить.

Мне, без любимой, нету сил.

Мать ошарашена была, София тоже.

Они погнали пару со двора. Он Соню бил,

Поскольку шла она с ножом, снять с Айи кожу.

Настасья безразличная была.

За это время она замуж вышла,

За князя, коего совершенством считала вся толпа.

Двое детей, и она счастлива была.

И стала пара жить в добре, любви и ласке.

А через год, родили близнецов-красавцев.

Дворец построил Родион, и жизнь была, как в сказке.

Шатер роскошный, для игры детей, большой, в раскрасках.

Так жила семья, не зная бед.

Хозяйство развивалось, подрастали дети.

И, пригласили всех, на Айи девятнадцать лет.

По пять уж мальчикам исполнилось тем летом.

Но, не явились с семейной стороны,

Ни мать, ни сестра. Их мужья пришли.

И Настиных детей там было трое, для игры.

И было весело, шумливо. Но, вот, армяне подошли.

Один взглянул на Аечку сурово.

Но, сел за стол. Представился,

Как Софьи муж. Ну муж и муж,

Садись, ешь, пей, и всем он недосуж.

А Родион немало удивился.

- Когда она успела откреп взять? (развод с женой, по разрешению князя)

- Поп ей позволил, чтобы я женился.

- Впрочем, я не против. Ну, теперь ты зять.

Через три дня Родион уехал на посевную.

А мать, на день рождения Насти, Айю позвала.

Айя подумала поехать, и поздравить сестру родную.

Как бы она себя, по отношению к Айе не вела.

Поехала с детьми, подарков привезла,

А там не праздника, и не стола.

Ну, Айя посидела тихо, да пошла.

И, вдруг, упала, побледнела до бела.

А дальше, очнулась от воя мужа рядом.

И, плач детей. Ведь, нада к ним бежать.

И мужа мать кричала: - ваша жизнь, вам будет адом.

Родик, ее отравили, но родимая жива.

И Аечка глаза открыла,

И прошептала: - что с детьми?

С детьми порядок. Ты б ожила.

Родион подумал, мать с ума сошла.

Ты, мама не горюй.

Мы к Марфе сходим.

Подлечит она и тебя.

А этих гадин, мы остудим.

- А ну-ка доставай ее, свинья.

Он близко к гробу подошел,

Увидел, что рука умершей, движет, как ладья.

Подумал, что и он с ума сошел.

А мать его кричала: - детей веди,

Пусть видят, мать жива.

И Родик заорал: - где доктор?

Быстро беги сюда.

Тот подошел, и зашатался в своей робе.

- Князь, там нож. Шевелить ее нельзя.

Неси ее ко мне в ведьпарк (целительский центр до 15 века) во гробе.

Давайте поднимать, друзья.

Народ, как охнул, так затих.

И было слышно, ветер дует.

И Родион: - я сам, без них.

Айю поднял, как пушинку. – Пусть вас сдует.

И док сказал: - вы с Марфой у себя,

Я у себя ее лечу.

- Нет. Нас укокошат. Держись, любовь моя.

С этих пор, вместе. Так хочу.

Все в наш княжий дом.

Дети стонали сильно: - мамочка, мама.

Бабы рыдали, а мужики взорвали в горле кол,

Когда там Софья с Настей прокричали сами: -

Кончай ее, и снова в гроб.

И Херчи, что муженьком ее предстал,

К ним приближаться стал, ну и полег.

Охранник князя, нож достал.

Свалился, у Родиона с Айей ног.

Слуги его и оттащили.

Софья заохала: - не смог.

А дальше, в этот гроб его свалили.

И Родион, как будто бы пропел: -

Иди за ним. И в этот миг,

Как будто все зашевелились, кто быстрей поспел.

Их молча, всей гурьбой побили. И достали штык.

А после, бабы с мужиками закричали: -

Ах ты сучка. Влюбилась, и люби спокойно.

А резать девок, не дадим. Вы теперь в печали.

И Сонька с Настькой, будут в том гробу покойно.

Никто не тронул только мать,

Поскольку она плакала стояла.

Она просила Игоря, мужа Насти, за дочерей ее стоять.

- Они моральные уродцы, и этого им мало.

В семье не может быть такого.

- Айя не давала мужу с Софьей жить.

- Кто ж не давал? Она же их прогнала скоро.

И ты гнала метлой поганой, аж хотелось выть.

Да, коли со мной так поступили,

Родик мягок, я бы не сдержался,

Мои б бойцы вас в раз убили.

- Ну ты сравнил. Ты князь, а он херня, прижался.

- Да что ты? Я в канторе узнавал.

Слышала, князья Радичи? – Да.

- Так это он. Сбежали из дому, чтобы никто не знал.

- Там есть хозяин. – Есть, но брата два.

Они близняшки. Один суровый,

А другой помягче. Вот такой.

Отец все время бил, поганый.

Не жизнь у матери и у него, а просто вой.

И здесь с семьей не повезло.

Три девки, все в него влюбились.

А он и видел, только Айи полотно,

А Соня захватила, вот и поженились.

Но, кабы я узнал, что Настя заодно,

Я б в вашем доме, даже не явился.

Не думал, что она такое дно.

Я б где-нибудь в лесу от вас хранился.

- Бросайся, ведь детей моих убьют.

Зови дружину. Их погубят.

Сейчас уже лопаты в ход пойдут.

- Ты думала, их за убийство приголубят?

Или, ты с ними за одно была?

- Я не была, но видела, как все происходило.

А я подумал, что ты зря ловушкою слыла.

Теперь уверен, коль ты даже дочь ловила.

Сама созналась. Арестуйте.

Казнить немедля. Князь Радичи не сможет.

- Как? – Без башки ее рисуйте.

Кто слышал, что виновна мать? – Мы. – А бог поможет.

Так опозорить князя Хрынова.

И как же дети? Об этом ты подумала, дерьмо?

Поди ты к черту Настя. Ты за каким нахлынула?

- У них имеются бриллианты. – Ну и что?

Мы знали, Айю уберем,

Ей мужа целиком, а мне бриллианты.

- А маме что? Ее дерьмо?

Ей терем наш, как выигрыш в фанты.

А Сонечка, к Радичи, в кремль пойдет.

- Чего тебе-то не хватало?

Бриллиантов, золота, на взвод пойдет.

Ой, я забыла. Мне казалось, мало.

Мать простонала. Четко осознала,

Что старшие богаты. Есть от мужа,

И от нее, добро все родовое. Соня знала.

А Айя с Родионом, голая ушла.

Они с зарплаты Родиона начинали,

Да горсточка бриллиантов. Что там? Пшик.

Что в крыночке нашли, который там почали.

Да уж в хозяйстве, стаяли, поди, они.

И, как завыла, на Соню глядя: -

Эту рожу убери. Отца убила,

И сестру туда же? Теперь я понимаю, гадина,

К тебе он вовсе не ходил.

Зачем отца сгубила?

- Не я, а ты сгубила.

Ко мне, как к дочери ходил.

А я ответила, как ты спросила.

Все ахнули вдругорядь.

Тут стража появилась.

- За что их, девок бьют и корят?

- Отца убили, на сестру скатились.

И хоронили, чуть живой.

Мать мужа поняла, что движется.

Ее забрали, отнесли домой.

Кого закапывают? – Убийцу.

Которого они послали на убой.

- Кого убить хотели?

- А ее убили, почти-что, бабы в вой.

Вынесли с ножом в груди, из этой канители.

- Ты скажешь имя-то, скотина?

- А, не сказал? Вон мать ее, постой.

- Ты что, дурак? Как жертву звать? Людмила или Инна?

- Да память отключило. Княгиня Айя, ой.

- Что? Аечку мою?

Которую я так люблю?

- Да что ж ты князь стоишь?

Казни всех сходу в шиш.

- Да уж распорядился.

Ты проследи. Я к ней спешу.

Примчался, и не увидел, чем гордился.

- Айя, я здесь, вместо тебя дышу.

Люблю тебя, моя родная.

Нет и мне жизни без тебя.

- А ты когда успел?

Я муж, не знаю.

- Когда от Хоркиной она тебя спасла.

Она бы от полей твоих и не отстала.

Такая баба злобная была.

Айя меня, как стражу, и позвала.

Тебя, поля твои спасла.

- Да это было-то когда.

- Шесть лет. Ну да, не мало.

- Кошмар. Что ж делать-то с тобой?

- Лечить ее. А врач: - с чего начнем?

- Начни с начала.

- Там Марфуша задержку нам дала.

Как бы она уж побыстрей почала.

- Давай, Марфуша, не робей.

- Я с духом разговариваю предка.

Вдруг все услышали: - дрожишь, как воробей.

Вытащи нож. Вот так, и метко.

Подействовали обезболивающее и противоядие.

И Марфа, ножик потащила на себя.

Затем, включился доктор Федя,

Все, голубка сделаю, тебя любя.

Слуга какой-то произнес: -

Что желать, все ее любили.

Стражник заорал: - ты что молотишь, пес?

- Так ведь, ее убили.

Он встал и ему поддал.

Прогнал. – Скажи всем, Айя жива.

Прости князь, я не знал.

Тебе поручено, чтоб весть эта светила.

Федор шил, Айя стонала,

А князь Голицин Юрий,

Боль на себя беру, сказал.

Айю под голову держал.

А Родион, не выдержал.

Он в обморок упал.

Там Марфа и дух предка воевал.

Сказала, запустили два кинжала.

И спасли, все вместе.

Дальше, Марфа год лечила.

Ну, а потом, пришел гонец.

Сказал, что Настиных детей, вода скосила.

В водовороте сгинули,

И не нашли телец.

А, через десять дней, явился Игорь пулей.

И поросился на постой, поближе к Айе, наконец.

- Примите, аль нет?

Но, одному мне тошно.

И Родион позволил. - Как тут скажешь нет?

Живи уж с нами, можно.

- Я знал, что вы не подведете.

И месяц просто отдыхал.

- Вы, как в сказке тут живете.

Я о такой жизни не слыхал.

- Ну, оставайся с нами дальше.

- Угу. Тогда, дела давай.

Я наблюдал, и видел, что хозяйство движется без фальши.

Все чисто. Так мне нравится у вас.

- Ну делай. Как делиться только будем?

- Не. Я не буду. Никакого дележа.

Я вторым хочу быть мужем.

- Вот так вошел ты, не спеша.

- Из-за нее я переехал в Хорды.

Считал, малютку подожду.

Да ты устроил к ней подходы.

Всегда вы вместе. Я никак не подойду.

Мне ничего не оставалось,

Как Настю бешеную взять.

Ходил к вам часто, повидаться.

Хотя бы, в родственниках, зять.

- А в койке, как делиться будем?

- Похолодел я. Мне не надо ничего.

Как ныне, вместе будем.

- Айя, как ты? – Жаль его.

- Ну ладно, запишись с ней вторым.

А ты, малютка, платьице прекрасное одень.

Пошли до церкви, записались споро.

Затем отпраздновали, пока день.

Жить стали еще лучше.

А Игорь Айю одарил.

Украшения, всех женщин путче.

И любовался на нее, на все, что подарил.

Так славно жили еще год.

Хозяйство быстро расцветало,

Но новый жизни оборот

Настал. Двоих кому-то показалось мало.

Начальник стражи городской,

Нагрянул вечером, с букетом.

Сбежал из суеты мирской.

И свататься пришел, помешанный на этом.

- Согласна ль ты моей женой стать, дорогая?

Люблю тебя. С болезни год прошел.

Договорились с Родионом мы тогда, рыдая,

Я тоже стану мужем у тебя в престол.

В твоем спасение я участие принимал.

Врагинь твоих велел казнить я.

И боль твою, я на себя принял.

И вижу взгляд твой, но не вини меня.

Я буду верным, нежным, все отдам тебе.

Айя побледнела. – Радичи, ты в своем уме?

И, что же вам в кровати делать, при луне?

Он постель запросит. Ты понимаешь или нет?

- Я понимаю, но я слово дал.

Я в обмороке был, в бреду.

А о последствиях не думал я.

Казалось, что один тебя я не спасу.

Ну, раздевайтесь мужики.

В подворье баня уж готова.

Там и спокойно потрендим.

Да не топить же ее снова.

Игорь простонал: - Что ж я-то не пришел?

Вот дурень статный.

Наверное, у меня был тоже шок.

Один Юрас был гладкий.

Ах да, я ж занят был.

Нашествие на вас тогда ходило.

От брата матери ее.

Там ее быдло сообщило.

Я две дружины взял у братьев.

Ваша-то общая тогда была.

Ваш кремль я оцепил со ратью.

И бились на смерть, пока ваша к нам не перешла.

И я в сражении том, ранен был маненько.

Вот тем дебилом, что в углу стоит.

Клок мяса из руки он выдрал чем-то.

Оружия не ведаю такого. До сих пор болит.

Открыл он руку, там глубока рана.

До кости тает, и уже смердит.

- Ты, что же не сказал мне рано?

Сколь времени прошло, а рана все садит.

И Айя начала лечить его пригоже,

Но рану пришлось заново вскрывать.

Использовала волшебство похоже.

Рука всецелой вскоре оказалась.

Ее не надо было отнимать.

Сняла она и заражение.

Видать, подсунули на нож корявый гать.

И предоставил Игорю, он год мученья.

А в бане, Родион заметил рану на ноге.

Позвал он Айю. Тоже там гниение.

- Ну, признавайся, где еще рванье.

Три раны показал, и ноги сжал в стеснении.

Самая большая рана оказалась у него в паху.

- Что же ты молчал, и как ходил, дурило?

- Стеснялся я. Думал осудят, ежели скажу.

Радичи выскочил во двор, виновника убил ретиво.

- Я тоже выбит был из колеи.

Роднулечка моя страдала.

Не видел под собой ни зги,

Когда она тихонько умирала.

Голицин плакал горько-горько.

Служанка Фая пробежала мимо.

Шепнула: - дурочка, бери хоть сколько.

Княгиня ты. И двое полагается, помимо.

Хватай быстрей его, красавца удалого,

Да, шустро, третьего во храм волхвам веди.

Айя привыкла слушать няню, не ведая другого.

Вскочила, Юру за руку взяла. – А дальше, Радичи, уж не суди.

И стала она княгиней втрое.

Три фамилии мужей взяла.

Власть увеличилась в подворье,

И три кольца на пальчике несла.

В тройной любви жила в подворье,

И каждому, по трое деток принесла.

И с этих пор, семья не знала горя.

А жизнь, счастливою у них, и долгою была.

История произошла в четвертом веке.

У кривичей об Айе шла широкая молва.

И о князьях великих, данных ей в опеке.

Могущества была земля Руси, при них, полна.

И песни пели, и стихи слагали.

Волхи, и сарды, и поляре, и нестры.

И вятки, и сланцы, сгурвы, монты, здаги,

И другие племена Руси, той днестры. (район по природной сути)

Так расходился гуслей звон в родной елаге. (лесная чащоба)

О том, как Айю обвенчали.

Потом еще, легенды клали,

А вам, через меня их передали.

Затылки

Была история одна на русской плати.

Три девушки в одну рядились.

И надо же прийти к одной любовной стати,

В красавца Родиона все втроем влюбились.

Но, он считал, разыгрывают девки.

И матери об этом рассказал.

Она прислала письмецо в конверте,

Что б прекратили театральный зал.

Они давно уж перестали.

Ну так, пройдутся иногда,

По очереди, и коромыслом задевали.

Назад пойдут, плеснет вода.

Ходил он грустный от того,

Не понимая смысл их мести.

Шуткуют девочки за что?

Ведь хорошо, дружить бы вместе.

Они играли, он страдал.

Но думали они, с ним вместе веселиться.

А он уж злился так, что б каждой наподдал.

Они мелькали, он не распознавал их лица.

И до того они морочили его,

Что раздражение достигло апогея.

Одна заметила. - Нас нашею игрой к беде снесло.

Увидела я ножик, и кольцо бойца на шее.

Переоделась в желтый сарафан,

И распустила волосы свободно.

Среди других он узнавать ее сам стал.

Встречаться стали они бойко.

А две сестрички продолжали

Играть бесстыдную игру.

И у колодца бедного прижали.

- Кого ты любишь, не пойму.

Он выкрутился, молвив: -

Вашу старшую сестру.

Пришли домой, скандал устроив.

- Зачем ты рассказала все ему?

Та к матери. - Есть парень славный,

А сестры выйти замуж не дают.

И мать захохотала. Он не главный.

И покрасивей есть. В селе, вон, раздают.

- А я его люблю. Он тоже.

По осени я замуж выхожу.

- Вы сговорились уже? Боже!

Тогда, помех не выношу.

И прекратите корчить рожи.

Необходимо замуж выдать старшую сестру.

За нею вы пойдете тоже.

- Я и Мария, свадебку такую же хочу.

- Ты что, с ума сошла, девица?

Отдай супруга старшей, не гневи меня.

- А, если, не могу я ни в кого влюбиться?

- Да. Мы любим тоже Родиона. И она и я.

- Ну девки, вы сдурели.

Вы прекращайте у меня.

Что б спрыгнули вы с этой карусели.

Запомните, вы с ним друзья.

На следующий же день,

Устроила одна из них, потеху.

Проникла к нему в дом,

И села там в комод, для смеха.

Он спать улегся, рядом с ним.

Она к нему легла, когда уснул.

С испуга Родион не понял, с кем он спит.

Подумал, померещилось, закрыв глаза, заснул.

Она дождалась, что б луна сияла,

И разбудила молодца.

Сказала: - проводи меня, отбросив одеяло.

- Кто ты и откуда, девица?

- Дуняша я, сестра твоей любимой Ольги.

- Зачем же ты ко мне пришла?

- Не я. Меня сестра послала.

- Ты не дури, и вон пошла.

- Она заплакала, в любви признавшись.

- А он сказал, я спать хочу.

- Ты не возьмешь меня, так прикатавшись.

- Родион, тебя хочу.

- Да ты уйдешь, иль погонялом выгнать?

- Да, погонялом. Так я не уйду.

- Тогда лови, и нож достал он.

Дуня показала ему горло. Он по нему слегка и черканул.

Потом мамаша прибежала.

Скандал устроила ему.

Его мать сказала, что

Дочек плохо воспитала.

- Не шастают девицы по ночам,

И не уходят по утру, что б женихов марать.

Та мать расстроилась, и убежала, с плачем.

А Родиона, вещи стала собирать.

- Здесь, сын мой, делать уже нечего.

Они тебя до ручки доведут.

Там мать дурная. Нету воспитания человечьего.

Девки, безобразные по виду, и так себя ведут.

- Старшая приятная, Синявою зовут.

Мы сговорились с ней о свадьбе.

- Это невозможно. Они тебя там разорвут.

Садись в телегу, доверяйся лишь судьбе.

Проехали они уж километров десять.

Вдруг, Родион вскочил в поту.

- Ты что сынок, не надо мести.

- Да не до мести. От сна отделаться я не могу.

Мне снятся только их затылки.

Не вижу лиц, а вижу, словно наяву,

По бесконечной череде, затылки.

Я их считаю, ровно три, и ухожу.

Мать сразу к доктору свернула,

А тот сказал, ведунья здесь нужна.

У нас, на этот счет не густо,

А в Жерловке, в селении, есть одна.

Поехали туда. Вилисия сказала: -

Мать твоя решенье правильное приняла.

Не девки это, три колдуньи,

А мать у них, четвертая была.

Ну ты не бойся.

Колдовство от них сниму я.

В дальнейшем, девок не ищи.

Женой бери, ту, от которой сердце вздрогнет.

Запомни мой совет, и к бедным не ходи.

Устройся в дом, где управленец нужен,

И есть невеста для души.

Красавец ты. Самим собой и выведешь мать из нужды.

Да вот, Маркеловым ты нужен.

Глава семейства помер,

А хозяйства много стожил.

Женись на Софье. Она у мамы первый номер.

Да не тушуйся, понравится тебе.

Славится она своею красотой.

Поезжай. Заплатишь, когда возьмешь тот куш себе.

Пока Соня не влюбится, сам о любви не пой.

- Спасибо вам, ведунья дорогая.

Приеду, все тебе отдам.

В хоромах будешь жить, играя.

- Да ладно, поезжай уже, отдам, подам.

Попал в семью, и сразу стал хозяин.

Конечно, полюбила его мать,

Но, понимая, дочерей тут стая,

Не стала в этом возрастать.

Он должность управленца попросил,

Она дала. – Теперь я тебе деньги выделяю.

Расходуй понемногу, чтобы муж меня простил.

- Я и пришел к тебе в подмогу, а дурака я с этим не валяю.

- Бери десятку, но это на весь месяц.

А Родион не знал, как большой суммой-то распоряжаться.

В отчаянии, голову красивую повесил.

К ведунье побежал, совет держать, дабы не облажаться.

Она назначила учителя ему.

Там изучали математику с хозяйством.

- Охотиться ты любишь во лесу?

Так вот, считай, сколько убьешь ты зайцев.

И сколько в локте, сантиметров будет,

Что бы материи купить,

А то, материи убудет.

Смотря, какие локти шить.

По крынкам мерят у нас молочку.

Есть, у которой днище, с палец толщиной.

Так не прокормишь не сынка, не дочку.

В голодном доме, слышен только вой.

Иль вот, строительство затеял ты нечаянно,

Но, ты не знаешь, что такое кубометр.

И скажешь, ты давай доска к доске. Я покупаю.

А доски-то ведь разные, по всей длине.

И Родион учился так прилежно,

Что стал выигрывать везде.

Настаивал, к сиротам надо относиться нежно.

Отца-то нету, и только управляющий в узде.

Четыре бабы у меня теперь.

Одна малютка восемь лет.

Доходы кончились, поверь.

На эту должность я недавно спет.

Вот, посевная грянет, дальше урожай,

И будет нам полегче. Ну, а ныне,

Ты, добрый человек, нам помогай.

Дай молока побольше в крыне.

Вон, красота растет какая. Ей бы вымя.

Не знает жизни Аечка без молока.

- Да, молвил продавец, она красива,

Что персик сладкий. Ей все дам всегда.

И сверх оплаты, масло и крынку молока отдал.

И Айя ее выпила по ходу, сидя на телеге, по дороге.

Затем пожаловалась, что туда камешек попал.

А Родион сказал, что б сплюнула. Есть его негоже.

- Не буду. Он красивый. Прозрачный, как хрусталь.

И он бриллиант увидел, и довольно крупный.

- Вези его до дома, не теряй.

А дома, он горшок разбил на группы.

Нашел еще, но мелких, штучек пять.

Затем, стал глину в пыль стирать,

И обнаружил еще пять.

- Будем малютке Аечке, до свадьбы сохранять.

Горшочек Айе подарили.

Ее находка. Никому не отнимать.

Я спрячу. Чтобы не просили.

Где схороню, то будет только Айя знать.

На следующий приезд на рынок,

Хозяин попросил горшок отдать,

А Родион сказал, что кошечка разбила,

Могу, только, осколки передать.

Привез. При нем они их вскрыли.

Еще два маленьких нашли.

Родион заплакал. – Несчастен я по ныне.

- Ну ладно, забирай. Они, как вши.

Я видишь, сын молочника,

И крынки перепутал.

Мы с братом, ювелирных дел, знать, мастера.

А тятя, молока туда набухал.

Там было два больших,

А в этих мелких, не нужда.

- По чаще путайте горшки.

Нашей семье и крошечка нужна.

И шутка так у них ходила.

- Тятя, иди менять горшки.

Она их очень веселила.

Дала, среди народа, Родиону корешки.

А Соня, все смеялась над его услугой,

Пока не напугала, внешне став ее подругой.

Переоделась в Зину. Он к ведунье побежал.

Затылки опять снятся, он сказал.

- Жениться не могу. Не жди напрасно.

Пытался полюбить ее.

Но, она внутренне ужасна.

Прекрасное, малютки Аечки лицо.

Ее я подожду, пожалуй.

Я ей пока, как папа милый.

Любуюсь ею, и прошу, побалуй.

Она меня и к ласке приучила.

Ты не поверишь, Марфа,

Сядет на меня, на ушко шепчет,

Я люблю тебя.

Целует щеки и глаза. Мне легче.

Я плакать начинаю.

Она опять, ты милый, ты любовь.

И я ее прижму, ласкаю.

И чую, родненькая кровь.

- Люблю тебя, моя святая Айя.

Ты, девочка любимая.

Тебя я буду ждать.

Я клятву тебе дам, пока ты дочка дорогая.

Расти скорее, лет на пять.

А Марфа головой качала. –

Тебя, я вижу не унять.

Женись на Софии сначала.

Сны эти я с тебя сниму.

О них советую ей молвить для начала.

Она ведь, тоже ходит, как в дыму.

Как ей понять намерения? Душа твоя полгода уж молчала.

- Да не хочу я быть, ни с ней, ни с Настей.

Одна гордыни спесь, другая дурного.

Не женишься на Соне, не станешь князем.

Тогда ты будешь, не бог весть кто.

И Айю, любовь твою, отдадут за князя.

Там мать крутая, знаю я.

Отец был тонкий по характеру, как Айя,

А остальные темненькие, как и мать сама.

- Ах, вот в чем дело. Я-то думал,

Откуда перл такой в семье?

- Женись на старшей. Аечку возьмешь второю,

Как подрастет здесь в тишине.

- Я не смогу. Мне не позволят.

- Да, кто же князю запретит?

- Я же не князь. Только с его подворья.

- Какой ты глупый, как набитый елкой кит.

Пойми, при свадьбе с Соней, станешь князем.

А далее, тебе никто, ни в чем, не запретит.

И Родик замолчал. – Марфа, это ведь ужасно.

Такая свадьба на обман манит.

Ты думаешь, что так,

А я считаю, может быть и с Соней счастье.

Быть может в близи, и любви аншлаг.

И уровень высокий, и уйдут ненастья.

- Ну, может, ты Марфуша, и права.

Оставил, как всегда, ей деньги и продукты.

- Пошел я, ждут меня дела.

К тебе прислушаюсь, а дальше будет с бухты.

- Иди милок, и помни, что сказала я.

Пришел домой, Соня опять в чужом наряде.

И он сказал: - я ненавижу уж тебя.

- Как Зоя я не уложила пряди.

- Как в той семье, пожалуй, началось.

- В какой семье? Хорош брехать-то.

- Садись, все расскажу, раз занялось.

Из той семьи сбежать пришлось.

Он рассказал. Она немного возразила.

- Я же одна, мы не втроем.

- Там начинала та же сила.

Вдруг, Настя вышла, в сарафанчике чужом.

Софья визгливо завопила: -

Сними немедленно наряд мой. Вон пошла.

Все вздрогнули, и Айя появилась.

- Что разоралась? Клоун, не сестра.

Иди. сама разденься, дура.

Ты думаешь, у Зойки рожа хороша?

- У нее красивая фигура.

И она тоже по нему вздыхает, и смотрит чуть дыша.

Малютка хмыкнула.

- Так ты в нее оделась,

Чтоб наш влюбился в дылду до конца?

Ты вовсе дура. Я б с ним давно уж спелась.

А ты, как хворь, для каждого юнца.

- Мала еще. Ты многого не понимаешь.

- А что тут понимать? Все ясно, до конца.

Родичка, такой красивый! Ты же. только сердце маешь.

Своей гордыней, доняла.

- Бери свои карандаши и краски. От тебя наелась,

И дуй к себе. Ты поняла?

Сестренка рядом с Родичкой уселась.

И Родион сказал: -

Зачем ты так? Она же маленькая.

И твоя сестра.

- Она действует на всех, яки колдунья.

Все ей верят, а мне нет,

Как будто знаменитая ведунья.

Пойду я к Марфе, проведаю ее секрет.

- А мы с малюткой, в рисованье.

А Марфа ей сказала: -

Вон пошла,

Коль ты так пала,

Что б младшая сестренка раздражала.

Своим поганым поведением, сдюжишь.

Веди себя погромче. Тебе уж двадцать пять.

Уж никому не надобна, и проворонишь мужа.

Все замужем, ты будешь на крыльце, ворон считать.

- Спасибо и на этом.

Тебя Марфа проклинаю.

- За сим прощай. Посмотрим кто кого.

- На зло тебе, я выйду замуж. За кого, я знаю.

- Вот дура, схитрила Марфа.

Он тебя и не возьмет.

- Возьмет. Я сделаю присушку, в виде арфы.

На хлебце нарисую, заклинание, и с ним вперед.

- А если не проглотит?

- Тогда светом. Три лепестка рисую,

И он мой. - Где свет возьмешь? Свеча чадит.

Свеча сгодится. И пририсую к х-ю.

- Да это снимет, он не дурень.

Побегаешь за ним. Любовь такая и зудит, и губит.

Да только, не могу понять, на кой те эта хрень?

Ведь он не против, а тебя-то не разбудит.

- Да как не против? Час от часу не легче.

Он с малюткой целый день.

Вхожу, она ему на ушко шепчет,

А он, как яркий мак блестит. А я, как пень.

- Что ж тут плохого?

Детей он любит очень.

- Ты думаешь, что так?

- И к ласке, у него есть подчерк.

Ну ладно, это я учту.

Пойду домой, и жизнь устрою.

Отправь его в свою мечту.

Не забывай, вас взрослых трое.

- Увидишь, будет он моим.

И, хлопнув дверью, Соня вышла.

А дома, - готовьте свадьбу, Родион любим.

Зовите всех бояр, и выше.

Сыграли свадьбу за три дня.

Зачем, она не понимала.

- Я Марфе отомстила, мам.

- Дочка, а почему любви так мало?

- В постели я его не понимаю.

- Ты объясни ему, что нужно-то тебе.

- Показывала, он сути не внимает.

Как будто думает, лишь только о себе.

- А, что он делает-то, расскажи мне.

- Зачем? И так он мне хорош.

Чтоб жить в гармонии, степенно.

- Не лезь ко мне, да и его не трожь.

- Я слышу, что пять раз тебе бывает хорошо.

- Ну и ему-то тоже.

- Не понимаю, что же нужно-то еще?

Не нравится, ну будь к нему построже.

- А ты к отцу строга была?

- Ты что? Да мы, другое дело.

У нас любовь плыла.

Мы были, в одно тело.

Я одного не понимаю,

Тебе-то в чем нужда?

- Нет, это я его совсем не знаю.

Зачем я ему в ласках-то важна?

- Я знала, что ты дура, но на столько?

Мать резко встала, и на кухню побрела.

Сказала Родиону: - ну терпи, хоть сколько.

- Что должен я терпеть, да и, когда?

- Ну, холодность от Сонечки моей.

- На это мне плевать.

Мне хватит, что она имеется в пастели.

- Ну вот, еще один дурак.

- Я не дурак. Ее характера я понял канители.

Ей так удобно, пускай и будет так.

- Да как же жить в холодной карусели?

- Характер же не я ей дал, и не ее я воспитал.

С себя и спрашивай зачем и почему.

- Мне кажется, на голову больна она.

Так может, отвести ее к врачу?

- А, может, сразу к палачу? Ведь, голова ей не нужна.

Я ему, даже, заплачу.

- Ты Родион, подобен кирпичу,

Который падает на голову и разбивает.

- Сравненье это, для вашей дочери к лицу.

Она холодная, и ты об этом знаешь.

- Ну, Настю забери. Она понеже.

Может и Жучку со двора? Что говоришь-то, понимаешь?

Как есть, так есть. – Любовь-то где же?

- С утра устал я, от жены и от тебя.

Позавтракал я плотно от обеих.

Не всем дана любви стезя.

Дочь твоя, любить вовсе не умеет.

Она же этим, потчует тебя.

Ты что, не замечаешь, безразличия стержень?

- Еще, дурак, глаголишь на меня.

Ну это ты загнул. – Проверь, коли не веришь.

- А как? – Да в гроб заляг.

Она так сделала, и ожидала плача.

Увидела, холодный стяг.

- Насть, мать откинулась намедни. Вот удача!

Я ее комнату займу.

Она поболее будет и светлей.

- Нет, я займу. Мне там веселей.

Как будто, много солнца на миру.

Все веселились. Плакал только сторож.

- Из девок выдала только одну.

Ведь молода, с хорошей кожей.

Что с ней случилось, не пойму.

Проверив, она из гроба встала.

- Что ж маленькая, даже не пришла?

- Малышке не сказали.

- Ей с сердцем плохо будет. Ей говорить нельзя.

- Нет, я ее проверю, и опять легла.

Родион предупредил, что мать играет,

И надо в обморок упасть.

Айя так сделала. Открыв глаза, увидела, что мать седая,

Кричит: - очнись дите, что за напасть.

Айя заплакала. И Родион ее унес.

А мать дурная, села плакать.

Но, после этого, похолодела, как утес.

Ухаживала только за малышкой Айей.

И Софья с Настей сговорились.

И сделали, чтоб Родион и Айя отсушились,

А они материнский обрели наклон.

И, после этого, пошли к ней на поклон.

Она приветила сестер, простила.

И стала с ними заодно.

А Родиона с Айей в любви улучила,

Поскольку маленькой уже тринадцать лет.

А Родион не стал перечить.

Женой любимой Айю объявил.

- Мне надоели с ней лесные встречи.

Хочу с ней дома жить.

Мне, без любимой, нету сил.

Мать ошарашена была, София тоже.

Они погнали пару со двора. Он Соню бил,

Поскольку шла она с ножом, снять с Айи кожу.

Настасья безразличная была.

За это время она замуж вышла,

За князя, коего совершенством считала вся толпа.

Двое детей, и она счастлива была.

И стала пара жить в добре, любви и ласке.

А через год, родили близнецов-красавцев.

Дворец построил Родион, и жизнь была, как в сказке.

Шатер роскошный, для игры детей, большой, в раскрасках.

Так жила семья, не зная бед.

Хозяйство развивалось, подрастали дети.

И, пригласили всех, на Айи девятнадцать лет.

По пять уж мальчикам исполнилось тем летом.

Но, не явились с семейной стороны,

Ни мать, ни сестра. Их мужья пришли.

И Настиных детей там было трое, для игры.

И было весело, шумливо. Но, вот, армяне подошли.

Один взглянул на Аечку сурово.

Но, сел за стол. Представился,

Как Софьи муж. Ну муж и муж,

Садись, ешь, пей, и всем он недосуж.

А Родион немало удивился.

- Когда она успела откреп взять? (развод с женой, по разрешению князя)

- Поп ей позволил, чтобы я женился.

- Впрочем, я не против. Ну, теперь ты зять.

Через три дня Родион уехал на посевную.

А мать, на день рождения Насти, Айю позвала.

Айя подумала поехать, и поздравить сестру родную.

Как бы она себя, по отношению к Айе не вела.

Поехала с детьми, подарков привезла,

А там не праздника, и не стола.

Ну, Айя посидела тихо, да пошла.

И, вдруг, упала, побледнела до бела.

А дальше, очнулась от воя мужа рядом.

И, плач детей. Ведь, нада к ним бежать.

И мужа мать кричала: - ваша жизнь, вам будет адом.

Родик, ее отравили, но родимая жива.

И Аечка глаза открыла,

И прошептала: - что с детьми?

С детьми порядок. Ты б ожила.

Родион подумал, мать с ума сошла.

Ты, мама не горюй.

Мы к Марфе сходим.

Подлечит она и тебя.

А этих гадин, мы остудим.

- А ну-ка доставай ее, свинья.

Он близко к гробу подошел,

Увидел, что рука умершей, движет, как ладья.

Подумал, что и он с ума сошел.

А мать его кричала: - детей веди,

Пусть видят, мать жива.

И Родик заорал: - где доктор?

Быстро беги сюда.

Тот подошел, и зашатался в своей робе.

- Князь, там нож. Шевелить ее нельзя.

Неси ее ко мне в ведьпарк (целительский центр до 15 века) во гробе.

Давайте поднимать, друзья.

Народ, как охнул, так затих.

И было слышно, ветер дует.

И Родион: - я сам, без них.

Айю поднял, как пушинку. – Пусть вас сдует.

И док сказал: - вы с Марфой у себя,

Я у себя ее лечу.

- Нет. Нас укокошат. Держись, любовь моя.

С этих пор, вместе. Так хочу.

Все в наш княжий дом.

Дети стонали сильно: - мамочка, мама.

Бабы рыдали, а мужики взорвали в горле кол,

Когда там Софья с Настей прокричали сами: -

Кончай ее, и снова в гроб.

И Херчи, что муженьком ее предстал,

К ним приближаться стал, ну и полег.

Охранник князя, нож достал.

Свалился, у Родиона с Айей ног.

Слуги его и оттащили.

Софья заохала: - не смог.

А дальше, в этот гроб его свалили.

И Родион, как будто бы пропел: -

Иди за ним. И в этот миг,

Как будто все зашевелились, кто быстрей поспел.

Их молча, всей гурьбой побили. И достали штык.

А после, бабы с мужиками закричали: -

Ах ты сучка. Влюбилась, и люби спокойно.

А резать девок, не дадим. Вы теперь в печали.

И Сонька с Настькой, будут в том гробу покойно.

Никто не тронул только мать,

Поскольку она плакала стояла.

Она просила Игоря, мужа Насти, за дочерей ее стоять.

- Они моральные уродцы, и этого им мало.

В семье не может быть такого.

- Айя не давала мужу с Софьей жить.

- Кто ж не давал? Она же их прогнала скоро.

И ты гнала метлой поганой, аж хотелось выть.

Да, коли со мной так поступили,

Родик мягок, я бы не сдержался,

Мои б бойцы вас в раз убили.

- Ну ты сравнил. Ты князь, а он херня, прижался.

- Да что ты? Я в канторе узнавал.

Слышала, князья Радичи? – Да.

- Так это он. Сбежали из дому, чтобы никто не знал.

- Там есть хозяин. – Есть, но брата два.

Они близняшки. Один суровый,

А другой помягче. Вот такой.

Отец все время бил, поганый.

Не жизнь у матери и у него, а просто вой.

И здесь с семьей не повезло.

Три девки, все в него влюбились.

А он и видел, только Айи полотно,

А Соня захватила, вот и поженились.

Но, кабы я узнал, что Настя заодно,

Я б в вашем доме, даже не явился.

Не думал, что она такое дно.

Я б где-нибудь в лесу от вас хранился.

- Бросайся, ведь детей моих убьют.

Зови дружину. Их погубят.

Сейчас уже лопаты в ход пойдут.

- Ты думала, их за убийство приголубят?

Или, ты с ними за одно была?

- Я не была, но видела, как все происходило.

А я подумал, что ты зря ловушкою слыла.

Теперь уверен, коль ты даже дочь ловила.

Сама созналась. Арестуйте.

Казнить немедля. Князь Радичи не сможет.

- Как? – Без башки ее рисуйте.

Кто слышал, что виновна мать? – Мы. – А бог поможет.

Так опозорить князя Хрынова.

И как же дети? Об этом ты подумала, дерьмо?

Поди ты к черту Настя. Ты за каким нахлынула?

- У них имеются бриллианты. – Ну и что?

Мы знали, Айю уберем,

Ей мужа целиком, а мне бриллианты.

- А маме что? Ее дерьмо?

Ей терем наш, как выигрыш в фанты.

А Сонечка, к Радичи, в кремль пойдет.

- Чего тебе-то не хватало?

Бриллиантов, золота, на взвод пойдет.

Ой, я забыла. Мне казалось, мало.

Мать простонала. Четко осознала,

Что старшие богаты. Есть от мужа,

И от нее, добро все родовое. Соня знала.

А Айя с Родионом, голая ушла.

Они с зарплаты Родиона начинали,

Да горсточка бриллиантов. Что там? Пшик.

Что в крыночке нашли, который там почали.

Да уж в хозяйстве, стаяли, поди, они.

И, как завыла, на Соню глядя: -

Эту рожу убери. Отца убила,

И сестру туда же? Теперь я понимаю, гадина,

К тебе он вовсе не ходил.

Зачем отца сгубила?

- Не я, а ты сгубила.

Ко мне, как к дочери ходил.

А я ответила, как ты спросила.

Все ахнули вдругорядь.

Тут стража появилась.

- За что их, девок бьют и корят?

- Отца убили, на сестру скатились.

И хоронили, чуть живой.

Мать мужа поняла, что движется.

Ее забрали, отнесли домой.

Кого закапывают? – Убийцу.

Которого они послали на убой.

- Кого убить хотели?

- А ее убили, почти-что, бабы в вой.

Вынесли с ножом в груди, из этой канители.

- Ты скажешь имя-то, скотина?

- А, не сказал? Вон мать ее, постой.

- Ты что, дурак? Как жертву звать? Людмила или Инна?

- Да память отключило. Княгиня Айя, ой.

- Что? Аечку мою?

Которую я так люблю?

- Да что ж ты князь стоишь?

Казни всех сходу в шиш.

- Да уж распорядился.

Ты проследи. Я к ней спешу.

Примчался, и не увидел, чем гордился.

- Айя, я здесь, вместо тебя дышу.

Люблю тебя, моя родная.

Нет и мне жизни без тебя.

- А ты когда успел?

Я муж, не знаю.

- Когда от Хоркиной она тебя спасла.

Она бы от полей твоих и не отстала.

Такая баба злобная была.

Айя меня, как стражу, и позвала.

Тебя, поля твои спасла.

- Да это было-то когда.

- Шесть лет. Ну да, не мало.

- Кошмар. Что ж делать-то с тобой?

- Лечить ее. А врач: - с чего начнем?

- Начни с начала.

- Там Марфуша задержку нам дала.

Как бы она уж побыстрей почала.

- Давай, Марфуша, не робей.

- Я с духом разговариваю предка.

Вдруг все услышали: - дрожишь, как воробей.

Вытащи нож. Вот так, и метко.

Подействовали обезболивающее и противоядие.

И Марфа, ножик потащила на себя.

Затем, включился доктор Федя,

Все, голубка сделаю, тебя любя.

Слуга какой-то произнес: -

Что желать, все ее любили.

Стражник заорал: - ты что молотишь, пес?

- Так ведь, ее убили.

Он встал и ему поддал.

Прогнал. – Скажи всем, Айя жива.

Прости князь, я не знал.

Тебе поручено, чтоб весть эта светила.

Федор шил, Айя стонала,

А князь Голицин Юрий,

Боль на себя беру, сказал.

Айю под голову держал.

А Родион, не выдержал.

Он в обморок упал.

Там Марфа и дух предка воевал.

Сказала, запустили два кинжала.

И спасли, все вместе.

Дальше, Марфа год лечила.

Ну, а потом, пришел гонец.

Сказал, что Настиных детей, вода скосила.

В водовороте сгинули,

И не нашли телец.

А, через десять дней, явился Игорь пулей.

И поросился на постой, поближе к Айе, наконец.

- Примите, аль нет?

Но, одному мне тошно.

И Родион позволил. - Как тут скажешь нет?

Живи уж с нами, можно.

- Я знал, что вы не подведете.

И месяц просто отдыхал.

- Вы, как в сказке тут живете.

Я о такой жизни не слыхал.

- Ну, оставайся с нами дальше.

- Угу. Тогда, дела давай.

Я наблюдал, и видел, что хозяйство движется без фальши.

Все чисто. Так мне нравится у вас.

- Ну делай. Как делиться только будем?

- Не. Я не буду. Никакого дележа.

Я вторым хочу быть мужем.

- Вот так вошел ты, не спеша.

- Из-за нее я переехал в Хорды.

Считал, малютку подожду.

Да ты устроил к ней подходы.

Всегда вы вместе. Я никак не подойду.

Мне ничего не оставалось,

Как Настю бешеную взять.

Ходил к вам часто, повидаться.

Хотя бы, в родственниках, зять.

- А в койке, как делиться будем?

- Похолодел я. Мне не надо ничего.

Как ныне, вместе будем.

- Айя, как ты? – Жаль его.

- Ну ладно, запишись с ней вторым.

А ты, малютка, платьице прекрасное одень.

Пошли до церкви, записались споро.

Затем отпраздновали, пока день.

Жить стали еще лучше.

А Игорь Айю одарил.

Украшения, всех женщин путче.

И любовался на нее, на все, что подарил.

Так славно жили еще год.

Хозяйство быстро расцветало,

Но новый жизни оборот

Настал. Двоих кому-то показалось мало.

Начальник стражи городской,

Нагрянул вечером, с букетом.

Сбежал из суеты мирской.

И свататься пришел, помешанный на этом.

- Согласна ль ты моей женой стать, дорогая?

Люблю тебя. С болезни год прошел.

Договорились с Родионом мы тогда, рыдая,

Я тоже стану мужем у тебя в престол.

В твоем спасение я участие принимал.

Врагинь твоих велел казнить я.

И боль твою, я на себя принял.

И вижу взгляд твой, но не вини меня.

Я буду верным, нежным, все отдам тебе.

Айя побледнела. – Радичи, ты в своем уме?

И, что же вам в кровати делать, при луне?

Он постель запросит. Ты понимаешь или нет?

- Я понимаю, но я слово дал.

Я в обмороке был, в бреду.

А о последствиях не думал я.

Казалось, что один тебя я не спасу.

Ну, раздевайтесь мужики.

В подворье баня уж готова.

Там и спокойно потрендим.

Да не топить же ее снова.

Игорь простонал: - Что ж я-то не пришел?

Вот дурень статный.

Наверное, у меня был тоже шок.

Один Юрас был гладкий.

Ах да, я ж занят был.

Нашествие на вас тогда ходило.

От брата матери ее.

Там ее быдло сообщило.

Я две дружины взял у братьев.

Ваша-то общая тогда была.

Ваш кремль я оцепил со ратью.

И бились на смерть, пока ваша к нам не перешла.

И я в сражении том, ранен был маненько.

Вот тем дебилом, что в углу стоит.

Клок мяса из руки он выдрал чем-то.

Оружия не ведаю такого. До сих пор болит.

Открыл он руку, там глубока рана.

До кости тает, и уже смердит.

- Ты, что же не сказал мне рано?

Сколь времени прошло, а рана все садит.

И Айя начала лечить его пригоже,

Но рану пришлось заново вскрывать.

Использовала волшебство похоже.

Рука всецелой вскоре оказалась.

Ее не надо было отнимать.

Сняла она и заражение.

Видать, подсунули на нож корявый гать.

И предоставил Игорю, он год мученья.

А в бане, Родион заметил рану на ноге.

Позвал он Айю. Тоже там гниение.

- Ну, признавайся, где еще рванье.

Три раны показал, и ноги сжал в стеснении.

Самая большая рана оказалась у него в паху.

- Что же ты молчал, и как ходил, дурило?

- Стеснялся я. Думал осудят, ежели скажу.

Радичи выскочил во двор, виновника убил ретиво.

- Я тоже выбит был из колеи.

Роднулечка моя страдала.

Не видел под собой ни зги,

Когда она тихонько умирала.

Голицин плакал горько-горько.

Служанка Фая пробежала мимо.

Шепнула: - дурочка, бери хоть сколько.

Княгиня ты. И двое полагается, помимо.

Хватай быстрей его, красавца удалого,

Да, шустро, третьего во храм волхвам веди.

Айя привыкла слушать няню, не ведая другого.

Вскочила, Юру за руку взяла. – А дальше, Радичи, уж не суди.

И стала она княгиней втрое.

Три фамилии мужей взяла.

Власть увеличилась в подворье,

И три кольца на пальчике несла.

В тройной любви жила в подворье,

И каждому, по трое деток принесла.

И с этих пор, семья не знала горя.

А жизнь, счастливою у них, и долгою была.

История произошла в четвертом веке.

У кривичей об Айе шла широкая молва.

И о князьях великих, данных ей в опеке.

Могущества была земля Руси, при них, полна.

И песни пели, и стихи слагали.

Волхи, и сарды, и поляре, и нестры.

И вятки, и сланцы, сгурвы, монты, здаги,

И другие племена Руси, той днестры. (район по природной сути)

Так расходился гуслей звон в родной елаге. (лесная чащоба)

О том, как Айю обвенчали.

Потом еще, легенды клали,

А вам, через меня их передали.

Струны

Ну, слушайте. Для песни сказы так соткали.

Гей еси, мои люди.

Мои люди скоромные.

Расскажу вам историю

Тайную, столь укромную.

Жил на свете князь, света ясного.

Света ясного, и прекрасного.

Но, сбежал он из дома,

От отца лютого.

Вместе с мамою, добронравою.

Была она влюблена в него.

Хороша собой, и добра.

А он холил зазнобу жуткую,

У которой черствая душа.

Заступился Родион за матушку,

А он выгнал их в стужу лютую.

Выехали они в деревеньку смурную.

Да попали, в серую, колдовскую.

Три колдушки его завертели.

Сожрать, видать, в любви хотели,

Да не сумели.

А он, уехал с мамой дальше,

Туда, где нету тьмы и фальши.

И стал во княжьем доме управлять.

К нему попала их вся рать.

И тоже три девицы были,

Которые его любили.

А он влюбился в девочку малую.

Веселую прекрасницу и золотую.

Глаголил, подожду ее, пожалуй.

Те старшие, но у обеих жало.

А там колдунья Марфа проживала.

Она ему втемяшила, что свадебка его настала.

Он не хотел, сопротивлялся,

А все сложилось так, что обвенчался.

А Айя, детка, так была прекрасна,

Что все сдыхали лишь по ней.

Не ожидала мать, что очередь создастся,

Женихов малышке, с девяти уж лет.

А Родион там время не терял напрасно.

Охаживал малышку, это был у них секрет.

Задумал он вести ее так до 12 лет,

Ну, а затем, у Велеса венчаться.

Но Игорь, что приехал с той же тяжбой,

Ему на пятки наступал.

И Родион о свадьбе объявил однажды,

Что Айю он берет второй женой.

Мать с сестрами большую злобу затаили.

И выгнали с подворья Родиона с молодой.

И крикнули: - что б ты не возвратилась.

Князь Радичи, к Марфе ее привез.

Построится он смог на свои силы.

Построил терем-загляденье и шатер.

Хозяйством править стал,

Что от отца досталось Айе.

Почти все княжество отец отдал,

Поскольку старшие-то не его.

Но, мать и сестра

Ей об этом не сказали.

Узнали, от начальника той стражи,

И все поля, луга забрали.

А также, всех людей и скот.

Осталась мать почти что без хозяйства.

Решили Айю извести в приход.

Мать, он никто,

На мужа Айи прокричала.

Начальник стражи, Юрий князь,

Всю историю прознал.

И князь Радичи, он сказал.

И это обнаружилось в народе.

Так, Родион Радичи

К власти встал.

Айя ему детишек нарожала.

Любя ее беспамятства,

Совсем счастливым стал.

Но, сестры, сговорившись с матерью, ее убили.

Руками иноземного гонца.

Но, Марфа с Федором,

Ее возобновили,

И оживили в духе и в тельцах.

Погаными руками сестра жили.

Айя, святой богиней на Руси слыла.

У кривичей и волхвов, и по ныне,

Идет любви о ней волна.

Мы знаем, что в мужьях,

У ней прибавка получилась,

И, значит, усиление в князьях.

Никто еще не достигал такой вот выси,

Что б в княженье тройном лететь на взмах.

Пусть струны бьют по гуслям милосердно.

И расширяют площади земной.

Пускай поют былины зычно, служат верно.

И будет на Руси, мудрых князей покров.

Параход

Был, однажды, случай в Петрограде.

Жила семья на левом берегу.

И были очень мрачные подряды,

Когда отец уехал, на бегу.

И мать осталась с годовалым сыном,

Который походил, столь, на отца,

Что соседи голосили,

Не уезжай от сына, это копия твоя.

Но, там история своя была.

Она когда-то выходила в прозу,

Которая, как шум веков была.

Отбила эта мама у подруги мужа борзо.

И вот, исполнилось ребенку 9 лет.

Пошли они на пристань прогуляться.

А мать, перед соседями дала обет,

Что никогда не будет целоваться.

К ней сватались хорошие бойцы,

Но она часто их же отрицала.

И, потому, они в сердцах,

Проговорили, ну начни сначала.

Ухаживали долго, судьбу соединить.

Казалось, что она благоволит.

И, вдруг, как дело к предложению,

- Я не могу, она твердит.

Ей говорят, в больницу он попал, бедняга.

Она хохочет. – Ой, насмеялась, аж живот болит.

Тот, кто сказал, ей дал пощечин сразу.

- Судьба тебе жестоко отомстит.

- Моя судьба при мне осталась.

Она мне, все ж, благоволит.

А ты скажи, что я люблю его не мало,

Но, просто, я обет дала, и сын мне не велит.

- Но, мама, я-то как туда попал?

Я не виновен в этом вовсе.

Обета я с тебя не брал,

И мне по нраву твои гости.

Илья живую лошадь подарил.

А Павел, булочки, да конфитюр таскает.

Чем же они плохи, мне скажи?

Я тебя, вовсе, мам, не понимаю.

Посыльный от Ильи губу прижал.

- Ах, еще Павел на подлете.

- Сынок, ты думай, что сказал.

Дядь Паша в дом не входит.

- Да как не входит, и вчера здесь был.

Люблю, на ухо ты ему шептала,

А я тихонечко за печку сплыл,

Что б, моя шорка не мешала.

Ты постреленок, хватит лгать.

И, не перечь ты мне, моя отрада.

Избила она Ванечку потом,

И, стала часто выгонять его.

Так вот, к той пристани, причалил пароход.

На нем богатые гуляли бойко.

Цыгане пели под гитару, танцу в ход,

И вверх букетики летали.

Игра веселая тогда была.

Кто в публике, букетики поймает,

Тот должен целовать слегка,

Персону, что за сердце мает.

И вот, Ванюша, на побег решился.

- А, вдруг, мне сильно повезет.

Он другу говорил: - я бы отшился.

Мамаша, каждый понедельник бьет.

Спать больно. Лодыжка левая кровит.

- Беги Иван. Я промолчу, не бойся.

Там, кто-то из богатый, может, подберет.

Похож ты на отца. Замучает тебя, по-свойски.

И вот, пошел на пароход он, как бы прогуляться.

Князь Пиотровский на него внимание обратил.

Его жена в него влюбилась сразу.

- Какой красивый мальчик, нету сил.

- Ты чей, малыш? – Да я ничейный.

- А, кто та женщина, на берегу стоит?

Наверно, мама. – Нет, сестра затейная.

- Чем же? А подрядилась меня бить.

- За что? – За то, что я правдивый.

И рассказал ее всю чехарду.

Вспомнили они истории. О них уж говорили.

Но, виду не подали они ему.

Князь и княгиня знаками договорились,

Забрать ребенка, на свою нужду.

- А ты пойдешь к нам, сыном?

- Вы добрые. Я к вам пойду.

- Пойдем, одежку тебе справим сразу.

А мама новая, пусть плачет неспеша.

- Давай ее с собой возьмемте, папа.

- Да не возьмемте, а возьмем, моя душа.

Жена стонала: - достался изумительный малыш.

Я о таком, всю свою жизнь мечтала.

И вот, явился в жизни, главный приз.

Давно я в счастье не летала.

Портной сказал: - на нем ранения.

И, серьезные довольно.

Я вижу, били хворостиной, как в сражении.

Пока что, лекарь нужен. Остальное больно.

- Нет дядя. Били крученым ремнем.

А на конце, железный палец острый.

И я глаза, и голову берег.

Хотелось мне, сбежать на остров.

Но, у нее и мышь не проскользнет.

Княгиня в обморок упала.

Князь закричал: - скорей двоим врача. – Идет.

- Ее лечу. Малому обезболку надо.

Бегите в лавку, и еще Вишневского возьмите,

Да побольше. Там загноений много.

Впервые вижу множественные раны на ребенке,

С гноем. Я б их казнил, довольно строго.

Понятно, что избив, бросали.

Никто не подходил к лечению.

Это уж садизм. Куда они пропали?

Надо бы разведать обстоятельств все течение.

Хочу в полицию я доложить.

- А это, не она, вон там орет, сынок вернись?

Князь попросил сего не трогать, подождать.

Она кричала резче, оглянись.

Она осталась на причале,

А пароход, навеселе, отплыл,

И позже, лодочка к нему, причалив,

Доставила лекарства. Сняла у доктора надрыв.

Лечил Егор его два года.

Все зажило к одиннадцати годам.

Ну, а тогда, усыновили Ваню оба.

И отношение было, будто бог подал.

И с доктором они дружили.

И говорили, он почти родня.

Егор и Ваня вместе были.

- Теперь, как пасынок ты у меня.

Я фармацевтом стал с тобою.

Антибиотики я изобрел.

И обошлись без ампутации, без сбою.

Лечил я точно, и тебя в научной степени обрел.

Профессора присвоили мне степень.

Теперь учиться будешь у меня.

- Я уже знаю, как справляться с этим.

- Да, дорогой, а будешь ты, хирургом у меня.

Под это, у тебя подходят руки.

Ты ловкий, сноровистый, и упругий.

Такой и операцию снесет, и выучит науки.

Шутливый, не умрешь с тобой со скуки.

А мать твою ты не жалей.

Она ведь заслужила это.

- Из-за меня? – Из-за себя, скорей.

- Не понимаю ничего про это.

- Ну помнишь, как она просила,

У дома нашего, прощенья у тебя?

Ты вспомнил, видимо, как она била,

И, сделал вид, что не узнал ее тогда.

- Но, я не делал вид, а не узнал ее.

Она была всегда брюнеткой яркой.

А здесь, увидел с белой головой, совсем седой.

По голосу она, а внешне-то старуха, с козьей маркой.

- Да, и я думаю, что не случайно,

Ее коляской сбило, возле дома твоего.

Она барахталась отчаянно,

А она ездила по ней, пока уж не добилась своего.

Я думаю, что мстил ей тот мужчина,

Который лошадь подарил,

Поскольку у него была личина,

А уезжая, сбросил он ее.

И я его лицо увидел,

Но, никому уж год не выдавал.

И, думаю, он не напрасно ее так обидел,

И, прямо скажем, наказал.

Увидел он, с тобой не получилось.

- Что не получилось? Ты так сказал?

- Сказал, поскольку ты богат. Так случилось.

Не к тебе она пришла, хоть ты был рад, когда уж осознал.

- А к кому? К Владимиру, конечно.

Она просила мзду, брат, за тебя.

- Ну, это ж подло, грешно.

- Да. Такое впечатление, что она мачеха была.

- И я об этом так же думал.

Не может мать родная истреблять.

Однажды, вовсе и не спал всю ночь глухую.

И мать родную представлял.

Я помню, женщину такую.

Она идет, и плачет без конца.

Я за плечами у нее тоскую,

И вдруг, оказываюсь у отца.

Считаю, что она подарок сделала ему.

Кулек со мною отдала, и горько плакала сама.

Вот только выяснить хочу, кому?

И помню, что она была слепа.

Егор, безумно любящий Ванюшу,

С тех пор и поиски повел.

Через два года он слепую женщину нашел.

Но поиски, через того отца провел.

Среди дубравы, в горестной избушке,

Жила несчастная, совсем одна.

И у нее, болели сильно уши.

Приехала к ней вся семья, она же чуть жива.

И Ваня все ей рассказал.

Она заплакала, к нему тянула руки,

Но не могла ходить ногами уж сама.

И, лежа, стала говорить с тоски.

- Я была красивой очень.

Всем нравилась, а он простой.

Но, я его любила ночью.

Никто не нужен был другой.

А рядом, коммерсанты жили.

Как будто, добрая семья.

Но, из него, вытягивали жилы,

На тему сына и меня.

Они ему внушали ежедневно,

Что я гуляю от него.

Он стал следить за мной, конечно.

За разговор с соседом мне устроил бой.

И прежде, изуродовал лицо.

Порезал мне глаза и уши,

И выбросил с ребенком на крыльцо.

Я плакала от боли, он смеялся пуще.

Как будто, сатана в него попал.

Я побрела куда-то, ничего не видя.

И встретился мужчина. Бездетный он, сказал.

А у меня и молоко пропало. Нечем покормить дитя.

А он сказал, очень красивое дитя.

И стал выпрашивать тебя.

Сказал, я хороша. Так мог бы приютить меня.

Видишь как, слепая не нужна.

Я понимаю мама, но где же тот подлец-отец?

Он там живет, в ущелье. С кем не знаю.

Ты разберись с ним, наконец.

Сам не смогу. Мал еще пока я.

А вот моя семья могла б.

- А кто они? – Они князья.

И с ними, врач двора любимый.

И рассказал, какая с ним была возня.

Она прослушала, и в обморок упала.

Сказала, будешь жить, меня казня.

- Я знаю, смерть моя настала,

Но, хорошо, увидел ты меня.

- Нет, я не буду. Я все понимаю.

Казнить придется моего отца.

Он не имел такого права,

Чтоб портить, выгонять со мной, тебя.

Егор ее лечить уж начал,

А она адрес назвала.

Павлину он с собой забрал,

А остальных дорога к мести позвала.

Приехали, он пьяный спит, в отключке.

Будили, он ругаться стал.

Сказали, сын приехал. Вовсе стал колючкой.

И, для острастки, нож достал.

- Ты не шути, Евсей, я злючий.

- А, кто ты, шкаф?

- Хранитель тела я гремучий.

- А сын, что от слепой Павлины сплав?

- Вот именно. Через тебя она ослепла.

- Я не виновен. Она сама просилась.

- На нож? Ты дурень, иль нелепый?

- Она с соседом там моим бесилась.

- А это мы сейчас исправим.

- Ты что, убьешь его?

- Нет. Расскажу, как и они тебе вливали,

Что баба с передка, уж больно сладка у него.

А ты, дурак, тогда поверил.

- Ну я же не красивый,

А он, еще был, ничего.

- Она тебя любила, это ты не верил.

Ну, это уж не важно.

Сколько времени прошло.

- А где она? – В лесу, конечно.

- Ну, видно, ее время подошло.

- Да, что ты? Зря ты так подумал.

- Почему же? – Оттуда мы ее забрали.

- А куда? В ваш дом? – Здесь я тебя поймал.

- На чем? – Да ты убийца. – А вы меня, тут обокрали.

А сын-то где? – Уже, свинья, нигде.

Ты мать его задумал сгинуть.

Раскаяния не видно, по тебе.

Пошли гулять. – А где? – Везде.

Это полицейский был.

Они их по дороге прихватили.

Из дома вывел, тем ножом его убил.

В могилу сразу положили.

А Ваня дома, с мамою сидел.

И из полиции им сообщили,

Что Евсей Строгонов уж умер.

За что-то, мол, его убили.

И после этого, как ни казалось странным,

Все стали выздоравливать и оживать.

У Павлины все подсохли раны.

Вторая мама перестала горевать.

Отцы, намедни повстречались.

Ну этого, князь еще терпел.

Большевики, через него причалились.

Князь по началу свирепел.

Егор сказал: - а, что же ты хотел?

И этим, ты спасен, я вижу.

Князья-то ныне, не удел.

А, через Ваню, в узурпаторы не пишут.

Теперь и у меня в коммуне той надел.

Сознательные элементы мы теперь.

Царя-то нет. Князей, знать тоже люд поел.

Уж, открывай, мой друг, широко эту дверь.

- Да, горе горькое в Россию заглянуло.

Что делать? И, как жить?

- Руководи и далее мануфактурой.

А, так же жни овес. На этом быть.

- Да, да, дружище, Ваня смелый.

Воз хлеба он туда отвез.

А, обо мне не слова. Как там тятя дремный?

- В коммуне ж разделили. Нету слез.

- Ну, мы-то уж без ответвления на свое хозяйство.

- Да, княже, сужен наш широчайший кругозор.

- Теперь за доблесть пишут дела наши,

Которые бы раньше посчитали за позор.

Уйми гордыню. Радуйся, что дышишь.

За счет Степана, что приехал к Ване на прозор.

Он за отца его там пишет.

Семья наша утверждается, как ячейка большевиков.

Князь понял, что ребенок этот,

Был послан на спасение в миру.

Вместо дворянского портрета,

Пришлось затеять большевистскую игру.

Егор в коммуну перешел работать.

Там практика активная пошла.

Вплоть до зубов починки ботать.

Гинекология и хирургия в нем свое нашла.

А Ваня рядышком крутился.

На третьем курсе, он все знал, когда учился.

С четвертого, пришлось учиться снова.

Латынь, особо мучила опять.

И, между тем, он к музыке стремился.

Учился на рояле он играть.

И гениально обучился.

Устраивал концерты, подрабатывал на мать.

И кстати, она видеть стала,

Хотя, 12 операций, бедная перенесла.

И на ногах, что топором от Евсея попало,

!6, очень тонких было, но она снесла.

И на четвертый год, она ходила.

Тихонько правда, не спеша.

Ее коммуна тоже полюбила.

Евсея Строгонова прокляла.

А Ваня стал врачом, столь именитым,

Что стали его чтить профессора.

И академик Пиотровский, стал трудами сшитый,

Князь-отец гордился. Фамилия опять возвышена.

И жизнь устроилась при этой власти.

Княгиня, секретаршей отменною слыла.

Князь, начальником домкома стал по счастью.

Хорошая молва о нем плыла.

Бывает так, что из ненастий,

Судьба выходит, чуть дыша.

И может обернуться к счастью,

Пройти на острие ножа.

Сыть

Не проходили мы таких времен, по счастью,

Хотя, в историю записаны не так давно.

Случилось там в Поволжье несчастье.

Там голод подступил, и стал давить на дно.

Все общество совсем затихло.

И понапрасну длились дни.

В пустую люди гнали лихо.

О голоде им даже снились сны.

И там, одна семья старалась.

Сидела женщина, молилась без конца.

Но духи, будто бы не слышали ее. Она шаталась.

И вдруг, она увидела перед собой отца.

- Кому ты молишься, дитя?

- Богам, кому же?

Ты что не спишь? Тебя же нет сейчас.

- Твои молитвы не дают. Затяните поясок потуже.

- Да ты о чем? Нам с Волги помощь уж идет.

Побойся голода. Страшись и запасайся.

Муки поболее возьми и на перед.

Консерву, сахару и соли, макарон, и не стесняйся.

- Да если что, так рыбой проживем.

Дух у виска ей покрутил.

Да ты молилась тут богам о чем?

Они меня прислали. Будет пищи спил.

Клава присела. – Вот ненастье.

А чем же мне детей кормить?

- Иди, скорей, и делай, что в приказе.

И хватит причитать. Включай всю прыть.

Она вскочила. – Ой, спасибо, папа.

- Скажи спасибо Велесу, хоть он и озорник.

Посевы перебил своею лапой,

Вот, в поле урожай совсем и сник.

- А что это он разгорячился?

- А потому, что власть не нравится ему.

Он к старому привык, давал, не суетился.

А Ильича он ненавидит, как и коммуну всю.

- Ой, ты потише, кто услышит.

- Да слышишь меня только ты.

Голос тут у того, кто дышит.

Я только дух, спустившийся сюды.

- Я знаю, но мне стыдно,

Что запасусь одна,

Другие станут выть в окно.

Стена возникнет. Будет им обидно.

- Ну, погибай с детишками.

Тады, за каким хреном, тебя матка родила?

Да и меня, зачем будили?

Ты лучше, их зарежь, чем мучится так сильно и дотла.

- А что, до смерти будет?

- А как? Меня бы не просили,

Что бы я душу опустил сюда.

История такого не забудет.

Пропишется в истории уж навсегда.

Она вскочила, стала собираться.

Он успокоился. – Я полетел тогда.

- Да, папа. Нам пора прощаться.

Семья, все быстренько сюда.

С места нам пора срываться.

- Не думал, что ты дура у меня.

- Отец сказал, что голод будет. Опасно оставаться.

- Так и сказал? – Нет. Молвил, надо закупаться.

- Так закупайся. У нас же тут семья.

Она визжала и стенала, надо выбираться.

И муж не выдержал. – Поеду также я.

И начались у них мытарства.

Уехали они на север, не на юг.

Везде их голод настигал с коварством,

Как будто бы сгустились тучи вдруг.

Муж лаял на нее, и чертыхался.

Что за старуха дряблая моя.

Ну, то есть, так же издевался,

Она в истерике. – Не трогайте меня.

Почти три года так они шатались,

Но спаса, так и не нашли.

Почти отбросами питались.

И, наконец, она сказала: -

В Поволжье голод отступил.

Поехали есть наши куличи.

А по приезду, вид их утопил.

По всюду трупы и бездействуют печи.

Вошли домой, а там обжился кто-то скудно.

Она их вымела метлой.

Муж прокричал: - пойми, им трудно.

Иди ты на хрен, черт чудной.

Самой бы мне прожить, хоть год

На этом месте жутком.

А он, еще кого-то тут зовет.

Все нервы истрепал своим умишком утлым.

Подохли б здесь оставшись без меня.

Да, было трудно, но мы здесь и живы.

Подумай, тут живая, хоть одна семья?

Все померли знакомые не от наживы.

У вас все мама виновата иль жена.

Вернулись все, и ладно.

Я ныне вызываю дух отца.

Одна надежда на него отрадно.

Богам-то попусту молиться.

- Мам, так они ж его прислали.

- Дура что ль? Это выдумал он с кондоца.

Они на нас большую кучу клали.

- Закрой-ка рот немедленно, жена.

Не то тебя я шваброй огорошу.

Ты думай, что несешь, а дочь права.

И я из-за тебя богов не брошу.

- И я, и я, и я, и я.

- Вот повезло мне. Все в папашу.

Ко мне вы дочки, каждая свинья.

- Да, все в породу нашу. Хотя б на шее, голова.

И Клава села, вызвать духа.

А он к ней вовсе не пришел.

И только на нос села муха,

А муж обескураженный вошел.

Дочь младшая, как будто, захрипела,

И стала падать, будто бита кирпичом.

- Ничего, опомнится, Клава пропела.

Мне не мешайте, я здесь не причем.

Не знаю, дальше я, что делать,

А вы мешаете своим нытьем.

- Зачем женился на дебелой?

Ей смерть ребенка нипочем.

- Как смерть? Ты, что молчишь, дурак не смелый?

- Где я молчу-то. Вот сказать пришел.

-Что ты сказал-то идиот противный?

- Ты дура что ли? Девочка больна. Какой-то шок.

- А, шок? Ну, встанет, постепенно.

- Ну ты, как хочешь, я зову врача.

- Ты дурак? Ему платить же надо, и отменно.

- А сколько? – 3 рубля.

- Я заплачу. Ну, выкарабкаемся постепенно.

- Не смей. В долгах я жить не буду, не хочу.

Тогда лечи ее сама, скаредно.

- Я не умею, лечи сам. – Она в бреду.

- Я не знаю, что мне делать.

- Что предложишь?

- Избавляйся от нее.

- Сволочь ты. Лечи, будь смелой.

- Я бы рада. От чего?

- Оспа у нее, по-моему.

- Ах, по-твоему. Вот так чмо.

- Врача вызвать не даешь, по-моему.

Ты осатанела, превратилась в палача.

- Я тебя уже не слышу.

Иди к Тае, сам ее лечи. -Ты нас всех сведешь в могилу.

Мы не люди для жены, а кирпичи.

- Ты уйдешь, дурак?

Сапог сейчас кину.

Вышел он, заплакал так,

Закричал: - я этот свет покину.

Необходим был врач,

И в правду, я дурак.

Ребенок мрет, а ты меня дурачь.

- Папа, ты не виноват. У сестры, наверное, рак.

Она закашлялась, так тошно.

Затем вытянулась, махнула ручкой, и ушла.

Ну ты не огорчайся, ей там лучше, точно.

Намучилась она здесь добела.

Вон видишь, бледная какая.

Из нее вся жизнь ушла.

А мать кричала, пирога не дам ей, она малая.

И так сойдет. Жива и с молока.

Она ее пирог съедала,

Что ты с работы приносил.

Потом сидела и икала,

Как будто крокодил в ней проглотил.

Вторая подтвердила молча.

- Ты выйдешь попрощаться?

Или так захоронить?

- Кого? – Таисию, что ты заставила скончаться.

- Я? – Да, отказав ее кормить.

- Что, уже нажаловались, скверны?

- Я сам додумался. – Вот это прыть.

Я всех вас вытравлю. Вы мне не верны.

- Пап, не плачь. Ведь, лишний рот ушел.

Петр резко плакать перестал. – И я пошел.

Трехлетнюю сестренку уморили, дылды.

Такое вынести от вашей матери, от вас, как пытки.

- В тряпку заверните,

Закопайте в огороде.

К лету перехороним Таю,

А народ, поймет.

Мерзлая земля сейчас,

К весне растает.

- Клава, не успеешь.

Ты за ней уйдешь.

Взял топор, по голове ее прошел.

Похоронил достойно, заказав могилу.

Дал в руки ей ребенка.

На телеге крикнул: - ну, пошел.

В кармане у нее нашел он деньги.

Отдал могильщику те три рубля.

Могильщик сдачу дал степенно.

- Так, это стоит только полтора.

Оставшиеся, выдал дочерям надменно.

Сказал уходит, не вопите тут.

- Мы знаем, поступили низменно с Еленой.

Боялись, мама нас убьет. Мы тоже будем труп.

Ты не бросай нас, ведь ее же нету.

Мы будем жить с тобой в чести.

Мы свои порции делили с Таей, и на этом,

Она тянула потихоньку, как и мы.

- Серьезно? Что ж мне не сказали?

- Мать бы убила. Ты не знал всего.

Она бы по-другому объяснила.

Нас бы не стало никого.

- Что ж я не знал такого?

А того, что она Таю оспой заразила

Намеренно. – Да ты чего?

Она ее спросила: - кого ты больше любишь?

Мы-то говорили, что ее.

Она малышка, не хитрила.

Говорила, папу, а не маму, не ее.

Поэтому она ее намеренно убила.

В одном подворье,

К зараженному коню носила.

- Вы ничего отцу не говорили, словно воры.

Мне с вами вместе оставаться, нету силы.

Да мы не знали. Нам конюх сказывал потом.

- Ну, а затем? – Нас бы мать убила.

- Как убила? – Просто кирпичом.

Он у нее лежит готовый. Это, ваша мол, могила.

- Господи, на ком женат был?

Ладно, остаюсь пока.

- И деньги забери, их ты добыл.

Не ведаем, что с ними делать. Просто ерунда.

А дальше, житие у них сложилось дружно.

Ее родитель, духом, все ж, помог.

Подумал Петр, жениться нужно.

С Татьяной справиться не мог.

От кавалеров не было отбою.

Все, как скелеты, а она кругла.

Татьяна отбивалась уж от роя,

А надо как-то выбирать бы жениха.

И он нашел советчицу себе, но не дурную.

Она и посоветовала жениха.

И свадебку сыграли заводную.

За ней пошла другая, у Петра.

А год прошел, и Леночка ушла.

А дух являлся и являлся.

Да только жить там начали, телега целая пришла.

Продуктами груженая, аж на три года. Там и яйца.

Консервы, множество сушеного, мука.

А, рядом с ямщиком, и дух сидел довольный.

Сказал, что дочь ушла, не больно. Ей пора.

А внучкам, помощь окажу. Я в этом вольный.

У них хорошая душа.

Татьяна балериной станет.

Концерт у мужа, у отца.

И гордость за нее нагрянет.

Будет кормить еще отца.

Елена станется ткачихой знатной.

Рекорды все она побьет. А Таечка,

Должна бы быть, профессором по женской части.

Когда бы ты ее не убил. - А я ее не убивал, родную.

Мамаша оспу навела.

- Я знаю. Это я так токую.

Что б перебросить. Вот, таки дела.

Ты ж дочь мою убил, Клавдею?

- Нет, сама убилась об топор.

Петр понял, что хитрит старик,

И колдовством повеет.

Все нагнетет, и сделает у укор.

И в этот миг, Лукич перевернулся вверх ногами.

Снесло его в дыру, ну, как спираль узор.

И он не появлялся меж живыми нами.

А Петр богам молился,

Без духа Лукича в прозор.

У Петра от Фени, ребеночек родился.

Назвали они ее, по-прежнему, Таисия.

С той Таечкой, одно лицо.

И он благодарил Каруду,

В славянском списке, богиню рождества.

- Доброты твоей я не забуду.

- Я буду прославлять тебя всегда.

Вот так и жизнь пошла в семейном счастье.

Хотя и просто. Он слесарь. Она медсестра.

Думали о чистом, что отгоняло все ненастья.

Дитя растили, внуков. Но, лишь иногда,

К ним черный приходил, из женских духов,

И подговаривал детей, избить дитя.

Будто он чужой, совсем плохой.

А дети ей не поддавались.

Увидев, Феня вышла к ней сама.

- Зачем пришла? Ты б не ходила.

Для тебя опасна. Я медсестра.

-Чем же? – Поставлю нож хирурга,

Он и выколет тебя.

- Вот дура. Ты не хирург, а медсестра.

- Я фельдшер. Ныне, хирургическая медсестра.

Тем более, ты детям жизнь здесь портишь,

То есть малышам. – А где твои, а где чужие?

- Здесь все мои. Я их удочерила, и, как видишь,

Внуками уже давно полна. Какие тут чужие?

- Тогда, я быстренько, в тебя вошла.

- Я это ставлю на запрет.

Угомонись.

- Я скажу, нет.

Ты заслужила скальпеля хирурга.

И слесаря лови острое шило.

Проткнула ее мысленно, пошла пурга.

Которое ее и увела, пробило.

На этом, кончилась о Клавдии молва.

Как прожила погано,

Так же телом, духом и ушла,

Оставив у живых на сердце раны.

Понятно, что не приняли ее на небесах.

Вой слышался из-под окна,

Но становился реже на глазах.

Потом, исчез, всем надоев сполна.

Вирту

Однажды, я на кладбище жила.

Меня живой похоронили.

История, кошмарная была,

Когда меня, по сути, зарубили.

Лежала я в могиле, в одеяле,

А сверху был тяжелый плед.

Его мне на голову намотали,

Чтоб не нашли могилы след.

Что б слова не смогла сказать я,

И залепили воском мне глаза,

А в рот поставил мешочек с ядом,

Что б постепенно растворился, и я умерла.

Так я в могиле сутки пролежала без сознания.

Очнувшись, от боли в ранах стала я стонать.

И видела я всех, кто обитал там.

Они столь разные, что трудно описать.

Одни прозрачные, как ледяные.

Сказали, за грехи, за алкоголь такие.

Другие, черные, как тень, но видимо слепые.

Хаотично перемещались, не ходили.

Сказала за разбой, убийство

Их так обрядили.

Другие, силуэтами ходили.

И продолжали действовать, как дальше жили.

Ходили в гости по могилам. Женились,

Кто добраться друг до друга здесь не мог.

И даже, на траве любились.

А были и уставшие, кто и с могилы встать не смог.

На третьи сутки моего там прибывания,

Старуха, в силуэте подошла, и прошептала: -

Вот какие суки! Похоронили, а она жива.

Да что же ты лежишь одна?

Вставай, с могилою прощайся.

- Я не могу. Я сильно ранена, и не могу сама.

- Я руку подаю, цепляйся.

- Так не получится. – Ну палку. – Так прозрачная она.

- А детка, погоди, не огорчайся.

Я вижу, похоронная процессия идет.

Сейчас кого-то зацеплю нечаянно.

Он обратит внимание, подойдет

Старуха палкой его ткнула.

Он обернулся и услышал стон.

- Беги, пока она жива, во тьме не потонула.

Он увидел руку, и колокольца звон.

Такой давали только королевским детям.

Он оставался с ними до двадцати лет.

Он был врачом, и ринулся к тем сетям,

А черт ушел с могилы, что зубами щелкал, и желал меня доесть.

Меня достал он аккуратно.

За это время разлепила я глаза.

Узнав врача, сказала: - рот мне верни обратно.

Спросил: - что это? – Отравлена была.

А дальше в обморок ушла.

На этой же подводе повезли.

Она шаталась, и так громыхала.

Возничий заменил ее, и тихо привезли.

Но раны, в этой тряске, больше вскрылись,

И лекарь вынул из груди яйцо,

Наполненное той же жижей, что во рту ютилось.

Воткнул садист и под живот, и под лицо.

Так началось мое лечение.

Он обратился, так же, к чародейке.

Чтобы с событий снять отягощение.

Она сказала: - высоко стоит. Другая нужна здесь в идее.

Другую не нашли.

Все ему также отвечали.

- Королева – божество.

По энергетике мы не достали.

Но, в того злодея, все плюнули.

И оказалось, что в лекаря тоже.

А почему так его клюнули,

Поймете позже.

Одна, за королеву даже мстила.

Сказала: - надо отделять,

Где секс, и где могила.

В кровати, со здоровой надо спать.

Мне было лет 17 от роду тогда.

А мужу, где-то 30.

И жили мы в великолепии тогда,

Была у нас счастливая десница.

А с нами рядом, жил сосед угрюмый.

Он девочек молоденьких к себе водил.

Но, плакали они потом, как будто он угробил.

Одна сказала, что по голове кирпичиком убил.

С чудовищем в соседстве жить не хорошо.

Приставили к нему охрану из двоих бойцов.

И жизнь наладилась, шла не спеша.

Без страха и его соседствующих оков.

Через два года, весть пришла шальная,

Мол, возвращайся сын до своего отца.

Зачем тебе жена, столь молодая?

Другая ждет тебя, у моего крыльца.

И сын взмолился: - я не буду

Менять то счастье без конца,

На что-то глупое, по папиному блуду,

От странного вонючего гонца.

Он плакал долго, что отец свихнулся.

Жену в короне не меняют до конца.

Но, присылал он постоянно, как рехнулся,

Того же идиотского гонца.

- Отцу лечиться надо срочно.

Иль, к старости, он отупел вконец.

Поеду, навещу его, хоть ехать долго.

Видать, просто соскучился по мне отец.

Я плакала, дорогу эту помня.

Через леса и топи на коне.

Просила Фридриха, почти в агонии: -

Не уезжай. Ты плохо снишься мне.

Но он уверен был, отец хворает.

Эльвира, подожди меня, сказал в ответ.

Его не помню я таким. Похоже доживает.

А, что другая там, его обман, секрет.

Собрался в путь, и взял двоих в подмогу.

А я, осталась с годовалыми детьми одна.

Близняшки-сыновья заплакали, когда он шел с порога.

- За вас не беспокоюсь. Здесь рыцарей толпа.

В селе соседнем на него напали.

И он не понял, кто.

Лица они тщательно зарисовали.

Одеты были в красное манто.

Их было четверо, и тоже на конях.

Оружием владели в совершенстве.

Втроем отбились впопыхах.

Вольфганг сказал: - тут дело не в отце, конечно.

Но Фридрих, слушать не хотел.

И, даже, на него он разозлился.

- Хочешь остаться не удел?

Или, как трус, отсюда слиться?

Пауль сказал: - я тоже так считаю.

Ты ранен. Тут не до отца.

Тебе мы клятву верности давали,

И исполнять ее мы будем до конца.

- Вот и несите верно службу.

- Тебе не кажется, что это заговор, мой друг?

- Заговор? За что? Я не имел врагов. Все в дружбу.

- Гонец скакал на лошади знакомой, я вспомнил вдруг.

- Ты что, с ума сошел? Какая лошадь?

- Соседа, Фридрих, твоего.

- У вас домой уехать похоть.

- А нападение специальное? Это ничего?

- Ну ладно, возвращайтесь.

Я один поеду в путь.

- Да что с тобой? О, черт. – Не выражайтесь.

- Ты вправду думаешь, красавицу тебе дадут?

- А тебе завидно, иметь жену вторую?

- Нет. На твоем бы месте, жил бы с той.

- Вот видишь, ты ее любил с невесты, не другую.

- Я не женюсь, о ней мечтаю. Унесла Эльвира мой покой.

- Ну, Пауль, обещаю, подарок сделаю тебе.

Мы братья, все ж, и по приезде в Байу,

Верну тебе Эльвиру, без моих детей.

И Пауль ринулся вперед за краснобаем.

А Вольфганг в замок развернул коня, назад.

И Фридрих процедил сквозь зубы:

Я, за измену, тебя должен наказать.

Пауль вступился: - кто-то там свалился с дуба.

Вольфганг ответственный. Будет порядок соблюдать.

И Фридрих дал ему уехать.

В дороге Вольфганг ранен был. Напала таже рать.

Заехал к лекарю, там я, которой предписано лежать.

А дальше поведу рассказ от третьего лица,

Как будто не со мной все это было.

Не знала я убийцу-подлеца,

И не моя была могила.

- Где ты нашел ее? – Почти в могиле.

Она, со стоном, выползала из нее.

Просто, мы тетю хоронили,

И я, нечаянно, узнал ее.

Взглянул, а это ласточка Эльвира.

А кто у власти, ты не знаешь?

- Ваш сосед. Заел он всех до дырок.

- Где ее дети, ведаешь ты в мире?

- У няни дома оба. Я за здоровьем их слежу.

О том, что это принцы, никому не говорю.

А где хозяин? Фридрих где? Он что, в бреду?

- Почти. Бессмысленно о заговоре я ему твержу.

И Пауль тоже. Он с ним там из-за Эльвиры.

Что подарит он ее, договорились.

- Он чокнутый, иль околдованный в эфире?

Таких детей ему никто не принесет красивых.

- Я это понимаю, но не он.

Считает, еще лучшие брак, подогнанный отцом.

- Надо немедленно к колдунье ехать.

Наш Фридрих, явно, кинут на потеху.

Пошли к одной. Она им отказала.

Уж сильно больно, им сказала.

Пошли к другой, взялась.

- А то, того гляди, казнят. Такая ныне власть.

Недавно, ведра понесла с колодца.

Арестовал, снасильничал, и выдрал батогом.

Урод какой-то. Привлеку Элизу, Хорста.

Мы Густава-насильника, по-колдовски, убьем.

Врач сказал им: - оплата будет скудной.

- А нам не надо. Он нас всех допек.

За просто так, устроил нам день судный.

И, кой кого, в темницу уж упек.

А Вольфганг вытащил три золотых монеты.

- Элиза, сгони с Эльвиры хвори на него.

- Я с радостью, но где она?

Не вижу я в живых ее.

- Я спрятал, молвил врач. – А чем поил? Там спит она.

Ты отравил ее, однако. Она снотворного выпила до дна.

Налил лекарства слишком много.

Она, бедняжка, умерла.

Вольфганг закричал: - ты дурак иль нам подмога?

Беги скорей, и оживляй.

- Там много ран. Ей будет больно.

- Твое лечение похоже на обман.

Колдунья рявкнула: - убью тебя. Я вольна.

И Вольфганг взял его за шкирку.

Лекарь, под его надзором побежал.

- Ты, что же, ей оставил только дырку?

Зачем же ты ее связал?

- Я не связал, а это перевязка.

Там тело было на двое рассечено. Он нож вонзал.

И еще тридцать две раны страшных в связке.

Делал, все, что мог. Она была обречена. – Прости, лечи и дальше,

Но под моим присмотром уж теперь.

Буди ее тихонько. – Пусть спит королева так же.

Закроем в спальню эту дверь.

- Кто там? Услышал Вольфганг.

- Королева, это я, Вольфганг. Вернулся все проверить.

Ты у лекаря. Попала ты к соседу вашему в капкан.

В то, что случилось, не могу поверить.

- Где дети? – У кормилицы, сказал.

Эльвира долго соображала: - где я?

И, наконец, в событиях ум связала.

- Могу я двигаться или в движениях потеря?

- Да, можете. Ей врач сказал.

Он вышел, и заплакал грустно.

- О, Вольфганг, развяжи меня.

- Надо у врача спросить. – Нет. Будет пусто.

Развязывай. Ты слышишь мой приказ?

- Да, слушаюсь, прекраснейшая Эльва-королева.

Стал аккуратно выполнять указ.

И удивился, когда увидел целым тело.

Оно было все в мелких ранах,

И швы, и сверху мазями намаз.

Но, разреза нету в панорамах.

Зачем же врач солгал, и ввел в обман?

Ужели с ними за одно якшался?

Но, не подумаешь, что враг.

Зачем же, он ее тащил, старался?

Лечил, работал грамотно. Он не дурак.

И он решил узнать у Евы.

Накрыл Эльвиру, к ней пошел.

И, вдруг услышал, словно эхо: -

Уйди, отсюда вон пошел.

- И, вдруг, дошла до Вольфганга вся правда,

О том, что лекарь по уши в нее влюблен.

Она во сне, а для него отрада.

Он ведь отказом был ее когда-то оскорблен.

Он в бешенстве вбежал в лекарню.

- Да ты рехнулся, доктор Кест.

Понятно, как ты упражнялся парно,

Пока спала Эльвира. Кеста под арест.

- Я не виновен. Я влюблен в нее всегда был.

Ее ведь бросил Фридрих, ну а я беру.

- Не понимаешь? Ты же быдло, просто стыд.

- Я по рождению граф. Дам фору кой-кому.

- Граф не король, не принц рожденный.

Поэтому, и не надейся. Отойди.

- Ты что, не соображаешь, я в нее влюбленный.

У нас любовь. Все впереди.

Эльвира молвила: - за то, что вытащил меня с погоста,

Дай пять монет ему златых.

За то, что он насиловал меня, без спроса,

Ему положена была бы смерть. И он затих.

- Пойми, люблю тебя до стресса.

Я в жены тебя заберу без всяких слов.

- Я тоже ее люблю, и Пауль, но мы не даем эксцессов.

Которые снижают ее честь, гордыню проколов.

- Ты воспользовался ее бессильем.

И разрешения на это не спросил.

Залез на тело, совершив насилие.

Я на суде бы это подтвердил.

- Я не был с ней.

- Да, как же не был, коли я тебя с нее стащил.

- Ну, Фридриху об этом расскажи скорей.

Эльвира прошептала: - неделю с лишним я не ела. Еду сюда тащи.

- Что принести, божественная наша?

- Бульон куриный я хочу.

- У меня готова чаша.

- Сначала, сам испей, до дна свою харчу.

- Ну, хорошо, попью, хоть не хочу.

Залпом выпил маленькую кружку.

И, вдруг, свалился: - куда-то я лечу.

- Он перепутал. Ну, ищи ему подружку.

Нашли кухарку. – Я с ним не хочу.

- Придется. Мне надо отыграться.

Лезь на него, а то я заворчу.

- Не станет он во сне бодаться?

- Представься, ты Эльвира.

Скажи, тебя любя лечу.

Скачи на нем, как ездила б по миру.

Ты дело выполняешь, и тебе все по плечу.

Одень платок, что б он не видел кто ты.

- Ну хорошо, а где платок?

Да ладно, постою за баб на этом свете.

И этому намажу я урок.

Три дня кухарка с ним, как с куклой управлялась.

Проснется, сонного ему вольет.

Не думал Кест, испытать капкана, кому-то в радость,

Который кровью, да по голове, так долбанет.

Он отдаленно понимал, что происходит,

А кто за маской, так и не уразумел.

Приходя в сознание, видел, Вольфганг иногда подходит.

И проверяет, как он лег безвольно или сел.

Эльвиру врач другой лечил, красивый и дородный.

Он славился спасением.

Из плена, с поля битвы выносил соратников невольных.

И обладал немереным терпением.

Все уже подали без сил,

А он ухаживал все за больным.

Он сильным и могучим слыл.

Отчаянный рыцарь, благородный был.

Ухаживал, не отходил.

Он трепетно лечил Эльвиру.

Когда спала она, на цыпочках ходил.

Уверен, что раз выжила, нужна ты миру.

Вольфганг сказал, на них напали.

Сказал, с женой так пострадали.

- Да, вы лечили, а во влагалище-то как попали?

Похоже на насилие, что с краю сделало дыру.

Тут нужен теперь женский доктор.

Вольфганг отказал. – Я никому не доверяю.

-Я женской анатомии не знаю, это плохо.

Ну ты же был женат. – А, как лечить не знаю.

- Ты вылечишь ее. Я это твердо знаю.

Теперь оставлю вас на час.

- Пошел варить лекарство. Тайну понимаю.

Мне, кое в чем, обязан лекарь Кест.

Не знаю, кто из вас старался больше,

Гудвин Кест, ты подлый сарацин.

А Густав гадкий, теперь должен Польше,

Поскольку он Эльвиру, принцессу польскую почти убил.

Тебя я так же сделаю, как ты ее.

Уже прошел я пытки, но не от нее.

Да, но нет там дырки.

- Где? – В твоей пипирке.

Ты знаешь заповедь о том,

Месть не засчитана, коль есть еще там ком.

- Там дырок я не делывал ни в ком.

- Натер до дырки в крайней плоти, ты своим цевьем.

- Это не я. Там Густав постарался.

- Не знаю кто. Но ты нырял три дня,

Хотя оттуда кровь сочилась. – Я пытался,

Но, принцесса слишком соблазнительная для меня.

- Ну, ноги раздвигай.

- Зачем? - Сейчас будем дырку делать.

Раздался крик, как волчий вой, собачий лай.

Вошел охранник, стал его держать.

Воткнул ему кинжал по плечики умело.

- Ну этого достаточно. Достал его,

Ну и на грудь нажал, на ту, что слева.

- Ах, да. Лекарства я под кожу не вогнал сего.

- Давай, я положу. Да и зашить бы надо.

- Я сам все сделаю. Я сам могу.

- Не беспокойся. Любим мы тебя. Для нас отрада.

- Ты издеваться взялся? - Просто, я тоже ведь любить хочу.

- Ну, где твои иголка с ниткой?

Я шить могу. Какая нить!

Доктор Краш Гулливер сказал потом,

Какой-то шов был странный, нервный.

Как будто с вывертом.

Ну, где лекарство?

Надо же под шов вложить конвертом.

- Ты прекрати мне это адство.

- Какое адство? Я с любовью вас лечу.

- А как же, обезболить? Ах, забыл.

Сказал охраннику: - давай, тащи.

И тот принес бочонок рома. – Притащил.

Но слабенький он что-то у меня.

- А, вдруг, он боль почувствует внезапно?

- Пусть сразу пьет стакана два.

Кест лупанул, и опьянев, уснул до завтра.

На утро он пришел в себя.

Хотел опорожниться, там зашито.

- Ах, сволочи. Теперь он весит пуда два.

Под швы лекарство, что не топится вложили.

Зачем же я ей положил?

Есть другое. Я бы подтопил.

Теперь вскрывать все надо. Больно, нету сил.

Я знаю, что ей Краш доделал, перешил.

Я что, дурак иль недоделок?

Так врач другой не поступает.

Краш не дал бы мне лечить и белок.

Я, видимо тупой, и ничего не понимаю.

А Вольфганг в женщину переоделся.

Одел и платье, и парик.

Пошел к Густаву, улыбаясь нежно,

А тот, от вида, столь громадного, поник.

- Я ожидал Марийку молодую.

- Да, дорогой. Так это я.

- Иди ко мне, тебе я вдую.

- Конечно, только девочка ведь я.

- На морду ты красивая, конечно.

Черноволосая, огонь, что говоря.

- Ты, так себе, но, видимо, безгрешный.

- Проверим на твоей бразде, и по тебе горя.

Вольфганг захохотал по девичьи и звонко,

И побежал на сеновал стремглав.

- Ах ты, не сносная девчонка.

В тебе, пожалуй, весь любви анклав.

Да ты откуда здесь, проказа?

- Я из деревни польской.

- Обещали Венгрию, хотя бы, для показа.

Домой пойдешь с тоской.

Я польку пробовал уже три раза.

Она сопротивлялась, поэтому шипом.

- Каким шипом? – Вот этим.

- Дай посмотреть. – Ну это уж потом.

И Вольфганг вырвал шип фривольно.

- Сегодня очередь твоя, под шипом быть.

Тот удивился. – Говоришь девица? Что-то вольна.

Вообще-то я из Венгрии, а в Польше, хотела с бабушкой побыть.

- Она-то как там оказалась?

- А, замуж вышла второй раз.

-Ты чокнулась? Она ж тебя прислала.

- Другая бабушка. А ты дурак.

- Ах ты болтунья. Вот язык отрежу.

- Попробуй, дурень, догони ж.

- Сейчас убью, порежу.

Не соображаешь? С королем трындишь.

- Ну ты дурак. Король-то Фридрих.

А королева, Эльвочка у нас.

Красавица, хотя из Польши ихней,

А ты скупец, что девушке подарка не припас.

- Чего тебе? – Подарок подгони немедля.

- Я не могу. – Тогда пошел ты вон.

- Куда же я уйду? Это мои владения.

- Нет не твои, мои. Эльвира мне является сестрой.

- Что ты несешь, вонючка? Эльвира, королева.

Она вселенная и шар земной.

- Поэтому ты снес ее налево?

- А ты откуда знаешь? Не девочка, а черт чумной.

- Да это ты чертяка сраный.

Мою сестру убил.

Оставил ее на погосте рваной.

Я засужу тебя скотина и дебил.

- Стража. Приказываю ее схватить.

- Что девочку хватать? Подумаешь, болтает фразы.

- Ее положено убить.

- За что? – Она вредна, она зараза.

- Ну что ты? Знаем мы ее.

Марийка хороша. Нам ее не забыть.

- Вы что, смеетесь? Девочка она еще, сказала.

- Ах, да. Хорошая была.

- Но, где-то, десять лет назад уж пала.

Под натиском моим и моего отца.

- Вы эту швабру уберите.

- Мы не можем. Королева, ведь, теперь она.

- Вы что, дебилы, надсмехаться?

Сейчас я высеку обоих до конца.

Не самому же мне с ней драться.

- А что же, нам идти прикажешь?

Мы ж получим от отца подробно.

Раз мы с ней были, мы должны беречь ее.

- Зачем? – Как память о хорошем, добром.

- Я убиваю их, а эту дуру, ты Дидье.

- А, хорошо. Иди, тебя зовут купаться.

Марийка: - а, я с ним пойду.

- Так велено тебе убраться.

- Ну ладно, тогда с Дидье уйду.

- Ну надо же, бесстрашная зараза.

Ее казню тогда я сам.

Оглоблей долбану три раза,

Затем, открою ее срам.

Дидье и Тули встали рядом.

И стали громко говорить.

Особенно Дидье, с показом уходи из ада.

Тули уж под попу дал, пора мол, отвалить.

И неожиданно он получил по голове,

Но, обернувшись, он сказал: -

Да, ты убийца, ну так что же?

- А у тебя что? Жестяная голова?

- Нет. Я навсегда заговорена.

- И на тебя удары не действуют?

- Не действуют удары, потопления никогда.

- Вот маги-то злодействуют.

- Когда? – Отстань ты от меня.

- Другая бы давно копытами свернула.

- Да, но, конечно же, не я.

И охранникам игриво подмигнула.

- Да как же так? Дидье развел руками.

- Тули сказал: - да, есть у нас такие.

Колдуньи рьяные, но я вот, их люблю.

А Густав произнес, что при дворе необходимы.

Марийка-Вольфганг встал, ему удар нанес.

Кастет имел в руке с шипами.

Охранники смеялись. Милый выпад перенес.

Как будто тут веселье невозможное, а не напали.

А Вольфганг, сразу десять ран нанес.

Вот этими шипами, которые у Густава унес.

Затем, разрезал ему пах до горла.

И, как бы, удивился: - Ой, упал в навоз.

Охранники его в мешок втащили.

- Ну что ж, Дидье и Тули, любимки моих грез,

Верните эту тушу в могилу, на погост, но мы его любили.

И сделал вид, что плачет, но без слез.

И Вольфганг, сел на трон.

Все были этому так рады.

И он занял Густава дом.

Там были подземелья ады.

Расчистил все.

Больных, калек отправил на лечение,

Особенно детей из них берег.

Возникла норма жития течение.

Вот так один, всю армию обнес.

Об это случае, былины и легенды

Слагали литераторы, поэты.

И песни пели менестрели.

Эльвире Вольфганг сделал предложение.

Сказал, поехали ко мне, без промедления.

Эльвира не вставала. По болезни положения.

Сказала, пока нет, а Вольфганг понял, как отказ движения.

И он уехал в свое герцогство,

Здесь всех освободив.

А королева спрашивала, где он.

Краш Гулливер почтовых голубей добыл.

Послал ему три сообщения,

Что королева не отказывала ему.

Лишь только не хватило рыцарю терпения.

В ответ прислал, что Фридрих обещал ее тому,

Кто с ним к отцу поедет. Пауль отправился в дорогу ту.

Он будет там со мной до смерти драться.

Если я перейду судьбы ему черту.

- Ты мне, как брат. Пауля я на себя возьму.

И Вольфганг понял, Краш неугомонен.

Послал он своего гонца,

Чтоб на словах он объяснил фривольно,

А тот напутал. Рассказал с конца.

И вышло, что не надо трогать королеву.

Есть муж, и скоро будет дома он.

А Фридриха отец либо нагнал пургу,

Либо Густав подстроил все события комом.

Что интересно, так и получилось наяву.

Приехал Фридрих в полном горе.

И он и Пауль уже спали на скаку.

Он находился в полном горе.

Две недели из седла не вылезали.

Воды напились и упали в сон.

Четыре дня на свет не выползали.

На пятый встали, каждый осознал, что дома он.

От радости запели оба,

И все услышали, что радость в дом пришла.

- А где Эльвирочка, моя зазноба?

- А почему твоя? Пауль, ведь она моя.

- Не думаю. Ты отдал ее мне не давно.

- Ты что, рехнулся? Я шутил и весел был.

- Ну что ж, придется нам побиться славно.

- Да брось ты. Мы же церковью венчаны.

- Защищайся. – Не буду драться.

- Будешь. Ты слово дал, и нече отпираться.

- Я подам жалобу в синод.

- Ты не успеешь, Фридрих. Ты странный друг, если не наоборот.

Да и мужчина видно, плоховатый.

При первом шорохе, жену свою отдал.

Причем такую, которая совсем захватывает,

А ты, помчался в пустой куст, по пустоте уже страдал.

- Да, внешне она королева.

- А внутренне, король лишь ты?

- Я не об этом. Там не то кипение.

Она холодная в постели, как снегов листы.

- Чего? А, может, это ты Фрид, недотепа?

Такая женщина, не может быть плохой.

- Ну и потом, у нее маленькая попа,

И ноги коротки, от паха до колен. Ой.

На этом Фридрих прекратил существование.

Пауль не вынес клеветы такой.

- Подонок, не король. И пес не верный.

Позорище, подохни так же, как и тот другой.

И очень быстро он женился на Эльвире.

Понравился он ей, еще до свадьбы с Фридрихом,

Когда стоял в той свите сватовства в лимонном сквере,

Которая за королем приехала верхом.

И удивительное чудо было,

Что он все чувства также испытал.

Но, наречен был Фридрих.

Назначен был о свадьбе бал.

И, наконец-то, любви пара состоялась.

Вот эта, идеальная была.

Все говорили, так красивы оба,

Что рядом с ними, тут у каждого обвал.

У алтаря раздался взрыв хрустальной вазы.

Она огромная была, слегка попа задела,

Который свататься хотел, не попадая в пазы.

Сверкало все, как фейерверк, а Стендальт, остался не удел.

А, перед этим он бодаться начал.

Стал говорить, что он хотел.

И что ее любить надо иначе.

- Люблю ее, и заберу себе.

Вот тут, спонтанный взрыв произошел.

Все удивленно на него смотрели,

Как наш митрополит всех превзошел,

В любви, когда надо венчать других, признался королеве.

Его слуга. Чуть не убил.

Помощник вышел, заменил.

Сказал на ухо: - ты красивый, да и только.

А Пауль власть ей спас.

Он уничтожил стаю заговоров.

Ныне, принадлежит ему вся власть.

А начал. Вон стоит в колготках, Вольфганг.

Он тоже был бы мужем королевы рад.

А ты митрополит не вольный.

Иди, умойся. И живой пока, я рад.

Так он король теперь? – Да, сильный.

Смотри, сколько у него наград.

- Да, вижу. Да и ваза взорвалась.

Подумать только, вещи протестуют.

Пауль мощный, у него вся власть,

И люди о тебе уже не доброе толкуют.

- Да, я пойду. – Но надо извиниться.

- Вы извините. Слишком я влюблен.

Сами в брак идите.

Его помощник и увел.

Затем он вышел, и без промедления,

Он обвенчал священный королевский брак.

И гости, табором уж в нетерпении,

За стол пошли устало, кое-как.

А дальше, пили, ели, веселились,

А разошлись только к утру.

И Пауль зарыдал. – Мы поженились.

- Да, милый. – Без тебя умру.

И предыдущий брак, стал бледным.

Эльвира поняла, на сколь она была, однако, бедной.

Интимной жизни наступила сахарная быль.

А Фридрих, духом нападая, приходил.

Боролся с Паулем он молча,

Но, король новый, победил.

И, голову ему отрезав,

Его он окончательно убил.

Он приходил без головы, однажды,

Но, когда был муж в отъезде.

А, может, дважды,

И ложился рядом спать, с наездом.

Однажды он сказал, умри,

И руку поднял. – А Пауля здесь нет.

- Я вижу, не слепой, поди.

А голова в моих руках таится здесь.

И Пауль уезжать из дома перестал.

Надежной он защитой королеве стал.

И каждый уяснил тогда, чтобы счастливым стать.

Необходимо вовремя убить врага, по сердцу мужа выбирать.

История счастливая, казалось бы, как в сказке.

Но, в ней событий множество еще.

Она, не так уж далека к развязке,

Но, дочитать придется, все равно.

Эльвиру, как известно, волновали Пауля отъезды.

Не столько из-за духа Фридриха, я вам скажу.

В течение полгода отсутствовал по две недели, каждый месяц.

И, это испытание для жены, вам откровенно доложу.

Пошла она к Матильде, матери его, за разъяснением.

Та, опрометью кинулась к его отцу Вильгельму.

При ней, меж ними разгорелись трения.

- Я говорила, это приведет к недоразумению.

- У них же договор. Эльвира знала, на что она идет.

Эльвира поперхнулась. Чай у них она пила.

- Ой, что-то девочка закашлялась. Попей компот.

-Мне не до компота. Я перестала понимать, в семье, как у меня дела.

Матильда хлопотливо начала: - прости Эльвира, наша королева,

Но я с начала против брака вашего была.

Ему сказала я об этом смело.

Эльвира увидела игрушки детские на комоде. Все осознала, поняла.

И вспомнила, как митр сопротивлялся,

Когда стояла она с Паулем у алтаря.

И, как хрусталь на заднем плане рвался.

И зарыдала. Вильгельм, вдруг, догадался. – Вот дела!

Матильда дурой выглядела сразу. – Он что, не развенчался? Паразит.

- Нет, глупая моя. Это он тебе пообещал, но слова не сдержал.

А мне сказал, что договор у них с Эльвирой.

- О чем? – Что б он семью другую содержал.

И королева плакать перестала.

Матильда крикнула: - все будет хорошо.

Да, я об этом знала,

Но, внуков-то куда девать. И там готовится еще.

Ты погоди, не уходи, договоримся.

- Зачем вам это было надо?

- Для власти. Что ж мы в герцогстве ютимся.

Вильгельм ее побил. – Жена-засада.

Советник прошептал, арест.

Сама Эльвира, пока плохо понимала.

Имела даже внутренний протест.

Матильда снова подсказала. – Арест? – Арест, сказала.

Вильгельм стал на под могу звать.

Рыцари ему рот закрыли,

И, под конвоем, увели.

Затем, из замка их отбыли.

Но не домой, в поместье Пауля жены.

И Герхард, ненавидящий его за эту ложь,

Что впутал он все окружение, для своей нужды.

- Тайна, Пауль, вскроется когда-то. Это казнь. – Ты врешь.

Я сам уж буду королем идейным.

И власть я удержу в своих руках.

На трон я посажу детей своих надменно.

Так поменяю в корне власть.

- Я, Пауль, дам тебе в пятак,

За то, что ты осел и дурень.

Себя погубишь, ты дурак.

- Не возникай. Я старший в корень.

На дойч-поляне не было вершин,

А я стою на ней, как видишь.

И я, как она думает, не погрешим.

Она ж наелась вредоноса фетиш.

И так, в поместье том, Пауль на лаврах почивал.

С детьми играл, с женою ворковал.

Уверен был, что знатно поиграл.

И здесь его превозносили, за то, что он корону добывал.

Ходил он там, как гусь в гордынях.

Все кланялись ему, красавец, говорили.

Он таял в лести. В ней и поднялся в его глазах.

Только родители жены его уныли.

Их выбило неведение Эльвиры из седла.

- Я слово чести дал, что ты уже свободен.

Мы, с мамой Магды, развели тебя.

Ты ездить права не имел. – Но там я скучен.

- Ты разводную, тогда там бери.

- Вы, тесть, совсем с ума сошли.

Какую разводную? Я король и нос утри.

Он замолкал. И только плакал. – Ах, вы короли.

И Герхард взял его под стражу.

- Одеться, Пауль, ты изволь.

Именем королевы, ты арестован.

- Позволь, я тоже, ведь, король.

- Вот только это, никому не интересно.

Король из герцогства Ливонь, такого теста.

И тесть: - ну что, дождался дуралей?

Предупреждал тебя. И кто кого умней?

- Не понимаю, как вы догадались?

- Да мать твоя, все доложила на дыбе.

- Где? – В темнице. Там они с отцом подрались.

- Ты что несешь? – Казнить его скорей.

- Но, мы не можем. Мы здесь по приказу.

- Какому? – Вас арестовать. – Кого конкретно?

- Вас с женой, детей, родителей, и слуг ближайших.

- За что? – А, за двойную частную игру.

- Я только к детям. - Ты не оправдывайся, как в бреду.

А, собирайся. Одевайся быстро.

Без штанов я от детей тебя, что ль привезу?

- Ой, я забыл. Сейчас оденусь шустро.

- И что за жизнь?

Аресты, за такой пустяк.

- Ну, это сами вы решите.

- Мне что? Задание выполнил, и так.

Я что, перед тобою должен унижаться?

Я тоже Герцог, как и ты.

Довольно было бы и этого, чем в короля-то наряжаться,

Менять знакомые черты.

Не можешь властвовать, не властвуй.

Сиди в поместье, кушай щи.

Не помнишь ты, как Фридрих надрывался?

Трудился он без отдыха. Одевайся. Не взыщи.

За время, что на троне отдыхаешь,

Эльвира сто реформ уж провела.

- За чей счет? Реформистка, понимаешь.

- У населения, конечно, собрала.

- Ей подати дают охотно.

Она на дело их кладет.

Ты думал, вам колодезную воду к дому провели, так модно?

Ее трудами. Так же и канализации отвод.

Мы рады все, что есть прогресс в Дойчхарте.

А ты уселся тут, в двух километрах от нее. Все нипочем.

И не стыда ни совести на морде.

- Она сама просила. – О чем?

- Что б я на ней женился. И все над ним заржали.

Герхард поперхнулся, и сказал ему:

- Как ты перед ней ползал, и просил, я видел.

Эльва дорогая, люблю тебя. Бери меня иль я умру.

- Ты что же делаешь, негодник?

Я ж, для жены сказал сейчас.

- Подонок ты уродливый. Жены угодник.

Ты, Пауль, просто, свинопас.

- Схватить его, и привезти в трусах,

Коль одеваться он не хочет.

- Ты что, не видишь, у меня жена упала.

- Нет, вижу, что она хохочет.

- Она лежит, уж битый час.

Вот в этом ее смех и заключался.

Играет также, как и ее верный свинопас.

Тут она вскочила, Пауль закачался.

Увидел он, что голая она.

К ней отец помчался,

А мать, накинула халат.

И Магда, тоже, не стала одеваться.

Герх завопил: - любовница Пауля тоже не в себе.

И тут, она сообразила, что с Паулем разведена.

Здесь суд любой ее повесит, да и его. Гореть им всем в огне.

Она оделась очень быстро, и кинула ему штаны. Вот, на.

И он оделся, тоже на спех.

Но, попросил в дорогу он воды.

Слуга налил из крана наспех.

- Не той, а нашей у черты.

Герхард понял. – Кого травить собрался?

- Да уж, не тебя.

- Отставить воду.

- Тунеядцы. В дорогу попросить ничего нельзя.

Слуга осмелился, протараторил: -

Я ваша честь, вам жизнь сейчас спас.

Вода плохая там, с колодцем горе. Просто ил.

А, эта чистая, хоть пей сейчас.

- Ну ладно, живи пока, негодник.

- Ну я поехал. Обо мне ты не жалей.

Герхард понюхал воду, понял, что негожа.

- Откуда льется этот клей?

И выяснил, что за стеной стоит бадья,

А кран, для виду, как бы, для себя.

И треснул по рукам его. - Здесь казнь, статья.

Но, не отбил, а ранил по ладоням. Покапала крови струя.

И он заплакал, как ребенок, коего побили.

За ним заплакала жена, в виде его тени.

Слугу из этой фляги напоили.

Бадью ту вылили под куст сирени.

Растение жаль. Куст сразу же завял.

- Не стану я просить прощения.

Она догадывалась, что живу с женой.

Был я к ней вял.

- Что на уме у королевы, нам не интересно.

Рыцарям, факты подавай.

Ты уже выпал из ее контекстов,

Поэтому дружок, ты по заслугам получай.

Во-первых, митра обманул сурово.

Но не того, которого повергли, а другого.

Того, который вас венчал покорно.

Потом, детей, что в ней ютятся снова.

Пауль рот открыл. Герхард продолжал.

- Она беременна, а ты ей нервы портил.

Что глаза таращишь? Ты не знал?

- Нет. – Доктор говорит, там двойня.

- Не может быть. Я не был с ней.

Для этого использовал жену.

Поэтому, и жил по долгу с ней.

Ты думал, дольше я могу?

- Не знаю, с доком разбирайся.

Или подумал, я главней?

- Иди ты, знаешь ли, куда подальше.

Всем будет сразу веселей.

Поборник истины нашелся.

Попробовал бы, как я.

Жениться на особе, у которой дырка,

А, не нормальная нора.

- Мы все знакомы с этой песней.

Она здорова, уж давно. И слезь с того седла.

- Но, я-то уж привык, жить с ними вместе.

Одну ласкаю, а с другой в постель пора.

Тут, рыцари от ярости к нему, все встали.

И нет бы успокоится, послушать тишину,

Он прошептал: - неужто, снайпером попали?

Да с первого же раза в розы красоту.

Да двойня! Вот богатство!

Я что-то этого не ожидал.

Да, придется с этой мне расстаться,

Хотя я ей, когда-то клятву дал.

- Обиженная Магда прокричала: -

Подонок. На, бери своих детей.

- Ты королевских народи сначала,

Ну, а потом, себя жалей.

- Я герцогов рожаю, и не хуже,

Чем некоторые короли,

Которые бегут к жене на ужин,

Как будто в замке королевы, нечем их кормить.

- Ты, дура, помолчи немного.

Не видишь, рыцари уж в бой хотят идти.

- И хорошо. Дадут тебе по роже строго.

Не будешь бабам, мозг крутить.

Одной одно, другой другое лепишь.

Заврался муженек в конец.

Я представляю, с бедной, что случилось,

Когда она узнала, муж двойной, подлец.

И государством управляла,

И детишек мыла. Беременная, наконец.

Насилу, от могилы отвиляла,

Тут муж законный, с виду молодец.

По факту, только дятел сраный,

У коего сродни, тупой конец.

- Что, пенис не устраивал мой милый?

- Да пенис, черт с ним. Я ж сказала, он подлец.

Я говорю про ту могилу,

Которую тебе несет судьбы слепой венец.

И он осел. – Да это невозможно.

Не может быть у короля такой конец.

- Ты что, дурак? Это и есть конец.

И он настал сегодня.

- А, как же дети? – Это уж без тебя.

- Но, я не выдержу. Я ждал такой погоды.

Герх думал поддержал: -

Ты не волнуйся, воспитаем.

Клятву дам, и его руку он пожал.

На кой мне твоя клятва, дуралей. Я таю.

Мне нужно жить.

- Что б скорее, тебе я яда дам.

- Ах, черт! Да это, для себя я.

- Ну на, он в фляжке. Глоток оставил я.

- Давай ее сюда. И выпил.

Свалился полежал, и снова встал.

- Не действует что-то. Я точно пил.

Но, видно чудом, я восстал.

Не зря я видел крышку гроба,

А там, жена моя, под ней.

- Которая? Большая была сдоба.

- Ну, королева. Я ж ее женой хотел.

Герхард плюнул с пеной.

А вслух промолвил: - он дурак.

Наверно, все же, это гены.

Отец сказал: - какой пустяк.

Подумаешь, подгуливает часто.

И не подумал, что ни к черту он король,

Который с трона скачет понапрасну.

Мы ищем, где он, а ему раздолье.

И, что таких у нас свергают.

И блудливых ненавидят, это факт.

А у него, это система,

Которая вошла в его аншлаг.

Я не могу понять, к чему его притяга.

- Ко мне ты обращаешься, иль нет?

- Тебя не существует уже, сядь бедняга.

- Ты, Герх, сдурел. Вот я, вот мой портрет.

- Ты провалил себя сегодня.

И яд из фляги ты испил.

Но действует не так он быстро.

-Ты что. скотина, сделал?

Я же был бы жив.

- Да, был бы, но не суждено.

- А это почему,

- Ты же яд попил сегодня.

- Я не могу уже. Ты наяву,

Мне подставляешь мертвый куш, негодник.

- Ты сам себе его подставил, и всю чехарду.

Теперь ты не живой в народе. Дамский хороводник.

- Да, ну и что. Я этим и горжусь

Ты, может, думаешь, на этом я остановлюсь?

И ныне, могу тебя я познакомить с той, над кем тружусь.

И она здесь, и я в нее влюблюсь.

Да вот она. Смотри, пожалуй.

Она стояла рядом с мужем удалым.

Красавцем писаным двух метров ростом.

- И что, ты спал с ней? – Ксента, докажи.

Она сползла по мужу, как по стенке, и упала просто.

И он в сознание ее приводит постепенно.

- Как ты, дорогая? – Король уж смотрит грозно?

Муж поднял даму, посадил на кресло, встав с колена.

Пауль - неужто тебе было плохо?

Такое тело у тебя!

Пышна и хороша, здоровьем блещешь.

Только надо охать.

Муж отрезал.

- Давай, заловим мы тебя.

Насилие применим, при жене.

Ты сердце нам порезал.

Те, что выстроились рядом,

Тоже виноваты.

Нельзя такого допускать отрядом.

Вы защищали короля?

Но, от кого? От одного меня?

Считает, это с рук ему сойдет?

Доносчики у королевы есть и у меня.

- Они не скажут ей. Теперь все служат у короля.

Дурак. Делиться надо с королем.

А женщины, они привыкнут.

- К чему? – Ходить под тем огнем,

Что от мужчин сверкает прытью.

- Ну знаете. А если дочка ваша попадется?

- Ну этого, я не стерплю.

- Моя жена, ведь тоже чья-то дочка.

- Да, я понимаю, но ведь, не моя.

- Понятно, что закон насилия внезапа,

На улице, средь бела дня,

Воздействует благоприятно не на солдата,

А, только лишь, на короля.

- А ты хотел бы, на тебя?

- Да, но на полчаса,

А ты бы мимо проходил случайно.

- И что такого? – Западня.

Свалил бы я тебя, и отстегал потешно.

За то, что тело пышное такое отрастил.

Ну все-таки, разнообразие пришло поспешно.

А ты мне скажешь, нету сил.

Пусти меня.

А я скажу, терпи, теперь и ты грешна.

И я прошу суд рыцарей, мне предоставить это, не тая.

Судья сказал: - я полностью согласен, до последнего креста.

Необходимо здесь согласие королевы.

Тогда давайте суд вершить.

- Подумаешь, позабавился, и сходил налево.

Ты права не имеешь, с королем так поступить.

И, вдруг, услышал Пауль им знакомый голос.

- Ну, наконец-то, Вольфганг за меня, хоть поднялся.

- Хотел бы я, но правда выше, на жирный волос.

- Ты тоже против? – Ты не король. Уже унялся.

- Как не король? Я коронован.

- Уже раскоронован, разведен.

- Ах, вот, что ты хотел сказать. Я арестован.

С показом на судью. – И главный здесь, конечно, он.

- Ну, да. Вот в этом новость.

- Понятно. Ну а ты теперь король.

- Я полагал услышать гадость,

Поскольку, в отсутствии тебя, ты королеву спас с лихвой.

- Подумаешь, приврал маленько.

Зато, я Фридриха убил.

Судья спросил: - зачем? Правил он умненько.

- Да так, на трон, коль победил.

- И что? Ты думал просто?

- Занял его, и не горюй?

Веди себя по-свински. Какай в простыню,

Тех, кто государство бережет, и плюй.

- Ты что, на ней жениться будешь?

Судья опешил. – С кем я говорю?

Вы мне? – Отстань ты, дурень. – Это слишком.

Я голову вам отрублю.

- Руби, но не сейчас же.

- Ах, да. Есть пара приговоров вам еще.

- Какие приговоры? – Да все те же.

Муж той несчастной, пухленькой особы. Ваш зачет.

Он вышел, вокруг встали слуги.

-Жена, иди смотри, как ей не повезло.

Какие ляжки, толсты и упруги.

Да не брыкайся ты, а в рот его возьми, козел.

Судья громогласно объявил: -

Свершается решение один.

Отмер по времени, отныне состоялся.

И это полчаса один в один.

Там крик стоял, как будто его режут.

Все хохотали, а его племянник ерзал.

- Сейчас наносят родовой позор и ржут.

Герх сказал, что позорище, твой дядя. Будет ползать.

- А, ты б язык-то свой унял, а то кабы…

Ведь разница большая,

Кого долбают, мужика иль бабу.

- В чем же? Он же делал тоже. Слышишь? Дорогая.

- И этот ржет. Смерть ждет тебя лихая.

- За что же? – За предательство

Твоего друга и короля.

Месть родов тебе я объявляю.

- Это подло, не красиво.

- Красиво, арестовать короля?

- Что ты заладил? Короля, да короля?

Он сделал все, что б вас запачкать псиво.

А ты, все сваливаешь на меня.

- Не ты его арестовал?

- Какая разница? Я или не я?

И ты бы сделал. Приказ, он, как аврал.

- Ну иногда, надо быть смелым.

- Посмотрим, каким ты будешь,

Когда тебе придется делать дело.

И я скажу, что ж натворил, людей погубишь.

Но тот не унимался.

Вынул нож, и ткнул его под ребра.

И подхватил его, как будто бы к врачу несет.

Создал иллюзию, что добрый.

Второй приказ судьи, как Фридриха убить.

- Я ж вас освободил. За что вы?

- За короля, которого народ любил.

Ты загубил его, с издевкой снова, снова.

Палач пришел, и разложил оружие.

Ударил в голову ножом. Спросил: - не больно?

Нет? Ну, тогда на, и проколол над сердцем нервы.

- А так нормально? Хорошо?

- Да, я не прав был. Бедный Фридрих.

Затем, пол уха он ему отсек.

- А так, Пауличек, нормально?

- Ты ехидна. – Теперь давай пипиську.

- Ты что, дурак? Я этого не делал.

Так, посмеялся напоследок. И ушел.

- А, вдруг, ты нам оставишь своих деток.

- Детей не трогай. – Хорошо.

Ну так, слегка повеселиться.

Я ведь до баб так озорной.

Вот подрастет твоя царица,

И будет моей пятою женой.

Здесь Фридрих сделал выпад.

Ножом он пах садисту проколол.

Он наконец загнулся, выполз.

И Фридрих сразу же скончался, и ушел.

И Пауль все прошел,

И умер также.

А Герхарда полмесяца искали.

И, наконец, нашли однажды.

И кто-то вспомнил,

Что племянник Пауля его унес.

Устроили там обыск.

Нашли в подвале умирающим, и рядышком овес.

Его искали почти три недели.

В голодном обмороке обитал.

С открытой раной, без постели.

На сене он валялся, ночевал.

Перенесли его к врачу.

И тот сказал, что не жилец он.

Эльвира приказала: -

Живого видеть я его хочу со своего трона.

- Но это невозможно. Браться не хочу.

Он почти что помер.

- Ты врач. Работай. Я за что плачу?

Не вылечишь, тебя ждет тот же номер.

И королева вызвала, по питанию дока.

Назначил он бульона, пол чайной ложке в час.

На второй день, Герх открыл глаза широко.

Не понял, где он, кто с ним. – Я не знаю вас.

Увидел королеву, которая следила,

За тем, как лечат Герхарда у нас.

Узнал ее он по началу.

И Вольфганга узнал потом тотчас.

При этом, помнил, только лица,

А остального, вовсе нет.

Пришлось полгода Герхарду лечиться.

В итоге, всю болезнь свели на нет.

Племянник Пауля, в пытках, занял Герха место.

В том же подвале, с той же раной,

С той же мискою овса сухого, обедов вместо.

Под дверью, с сильно плачущей женой.

Охранник, успокоить ее ласково решил,

Свои услуги Фани предложил.

Сначала успокаивал, и не спешил. Он графом был.

По линии отца гросс-принцем, и красавцем слыл.

И стали они вместе кушать.

Ее игру на скрипке стал он слушать.

И в довершение ко всему,

Затеял Генрих с ней любовную игру.

А, через две недели, разведясь с женой,

Благополучно, с полькой Фани, обвенчался.

- С моею зажигалочкой такой.

А Фане, против мужа, Генрих огненным казался.

Завидя Генриха, она к нему бежала.

- Мой милый, я тебя люблю.

- Я тебя, пышечка моя, уже ласкаю.

Бегу, и запахи твои ловлю.

О, боже! Как же жил я скудно без тебя.

С той воблой, что зовется Эльза.

Меня лишь беспокоят сыновья.

- А их, мы заберем сюда, в мое поместье.

- А, как же бывший муж?

Давай, душа моя, поместье новое построим.

- Мне попадет от папы с мамой уж.

Он для меня его построил.

- Так это замок твой, такой чудесный?

- Да, и ракиты у крыльца.

И, акров 800 земли, в предместье.

- С ума сойти! Джек пот я выиграл до конца.

- Ну, что ты? Это мало.

Еще, почти пол Польши у меня.

Большое множество гектаров.

Почти что, как у короля.

Я ведь, племянница ему родная.

Принцесса. В консульстве с Эльвирой я.

Сначала Фридрих выбирал меня.

А мать ему сказала, что слишком я пышна.

- Все матери дурны на эту тему.

Моя, такая, как твоя.

По мне, как раз, смак в пышном теле.

Пять лет я прожил с сухарем, но это не моя.

Домой я приходил, как можно позже.

И тихо шел к себе в постель.

А, если позовет к себе, потащит вожжи,

То, словно казни колыбель.

И так, пять лет.

Я, даже, свыкся, и перестал себя любить.

Теперь я уважением к себе проникся,

Люблю, и знаю это чувство, как его ценить.

А бывший муж в подвале.

Слышал звуки, и догадался, о подставе.

Любовника специально привели.

- Меня здесь тоже провели.

А выпустив, вещицы уж ему собрали.

В лечебной, отлежав полгода, начал мстить.

Но, понял, что вернет ее едва ли.

- Но, будет Генрих мной убит.

Пришел отмстить.

- Готовься к бою.

Достал кинжал, и начал страшно выть.

- Вернемся к старому устою.

Генрих перехватил его удар.

Он опытный был воин.

И отпустил. – Не приходи сюда. А тот сказал:

- Ударю по хребту. Ты, больно строен.

И Генрих вынужден, Альфонса уже стукнуть.

Удар пришелся по виску, и Фана закричала: -

Убей же его, срочно. Он будет воду здесь мутить.

Поскольку, от позора родового, не найдет уже причала.

- Ты не волнуйся, птичка, за меня.

Он уже спит покоем вечным.

Сейчас, оседлаем мы коня,

Уедем в лес гулять беспечно.

- Да, дорогой. С тобой согласна,

Но, лес зачем нам, если мы вдвоем?

Пойдем скорей в кровать. Там ласки.

И о любви, мы песнь свою споем.

Слуга спросил: - а этого куда?

- А этого. К его родным вези. Скажи несчастье.

Он чистить ножик собрался,

И, вдруг. В себя направил острой частью.

Генрих, нет сказал, сурово.

- Так и сажи, что вышел бой.

Он нападал уже, приходит снова.

И Генрих дал ему отбой.

- Они убьют нас, дорогой.

Давай прощаться срочно.

- Ну что ты? Отразим удары, вот и все.

И Фана отвернулась молча.

- Ну ладно, говори, как ей угодно.

Слуга же передал, как Генриху.

И он приехал не один, уж ночью поздно.

Но, Генрих был готов сразиться наяву.

Он подготовился к защите.

И рыцарей поставил в круг.

Покрикивал, смолу тащите.

Готовьте и несите стрелы-шуть. (быстрые, крученые стрелы)

Следить за каждым, кто подходит.

Костры не жечь, и в барабан не бить.

Сидеть, как мыши.

И умерить свою прыть.

Фана одела все свои доспехи.

Она валькирией казалась всем.

- Диана к нам явилась. О, боги.

Охота будет волшебством совсем.

И бой был выигран.

Успокоилось и ложе.

Запел орган,

Победу стожив.

Эльвире тоже выигрыши пошли.

Во-первых, родились прекрасные от Пауля малыши.

А Вольфганг роды принимал.

- Похожи на него, прямо в яблочко попал.

Потом, ей Вольфганг предложил жениться,

Но, правила теперь она, всегда одна.

По номинации взяла его супругом.

И стал он исполняющим обязанности короля.

Затем и Генрих к ней переметнулся,

Поскольку, как-то невзначай, Фана,

На пикнике успела в Вольфганга всмотреться,

Отметив, что красив он, славен, брав.

За ним митрополит явился.

- Я много лет страдал по вам,

Возьмите меня третьим мужем, я молился.

Душа болит. Славная Эльва! Тебе я все отдам.

Что делать? Он красив, как бог,

С телосложением богатырским?

И молит ежедневно о своем.

- Ты ангел, ты богиня, ты чудесна.

Ну что ж. и этого берем.

Да уж, рожать придется много.

Зато распределены дела.

Вольфганг бережет прямо до порога.

По курсу внутреннему.

Бывает жизнь не безопасна в замке.

Генрих, по внешнему периметру.

Великолепный принц и воин с этой лямкой.

Он титул лучшего военачальника имел, и не прожег.

Митрополит духовный уровень ведет.

На этом фланге бережет.

Эльвиру устроил навсегда такой полет.

А дальше жизнь текла, она бурлила.

Эльвира хорошела и цвела.

Прекрасно государством она руководила.

Ей помогали три красавца, три орла.

Преображений много провели,

И все ее любили.

И выиграли три войны.

За королеву нашу, красавицу,

Эльвиру в бой ходили!

Вот только, в ревности мужчин была проблема.

И, если Генрих делал вид, что милый,

То митр кричал: - не подходи, это моя поэма.

А Вольфганг мстил обоим им уже вблизи.

- Я первый занял место мужа королевы.

Я главный. Генрих, к ней не подходи.

- Я тоже муж у этой девы.

И не прогонишь меня. Тебе шиш.

Иной раз, дрались во дворе до крови.

Митрополит спокойно внешне говорил:

- Убей те ж, наконец, друг друга, прямо под этой кровлей.

Возрадуются небеса, уйдете навсегда.

Освобожусь, к такой-то матери, я от обоих.

Эльвира будет, только лишь моя.

Вот только я, она, тогда я лишь спокоен.

Молю тебя, Иисусе, дай мне такой венец,

Что б эти двое окочурились одномоментно.

Настал бы им земной конец.

И надо их сместить орально и ментально.

Я божественный, Эльвира тоже,

А ими, здесь Земля кишит.

Должны мы быть с ней вместе в стоге.

А этим двум козлам, здесь незачем и жить.

А первым задирался Вольфганг смелый,

Считая Генриха опасным конкурентом.

- Митрополит-то додик не умелый,

Является, лишь овощным презентом.

Поскольку часто мужья ранения лечили,

Эльвира и митрополит в опочивальню уходили.

И разгоралась страстная любовь.

А Вольфгангу уж стало не до снов.

Он объявил протест ему серьезный,

Как в рясе грешному скоту.

И подал его на суд грозный.

Митрополит не понял, почему.

Пришел с вопросом: -

Здесь кого-то судят?

- Да, дорогой. Сейчас тебя. Идут с допросом.

- И, в чем меня хулят?

- А в том, что ты мою жену уводишь.

- Она такая же моя.

Вот документы. Ты посмотришь?

- Взгляну. И посмотрел. – Твоя жена?

Он чертыхнулся, раз 15,

Встал и сказал: - Эльвира, вы свинья.

Генрих сказал: - сиди, моя голубка, не надо унижаться.

Вольфганг, ведь это ты, уж настоящая свинья.

Ты расскажи прилюдно,

Кто с Фани начал первым?

Увел ее ты у меня, по блуду.

- Ну что ж, менять принцессу, так на королеву.

Тем более, что Эльвира больше хороша.

Она, как золотая статуя мадонны.

С ней, затаив дыхание, чуть дыша.

И дело тут, совсем не в троне.

А в том, она прекрасна и душой и телом,

Что, по божественному хороша.

Митрополит сказал: - да, беспредельно.

Поэтому я с ней. Родная мне душа.

И Вольфганг возмутился.

Душа? Я подсмотрел за вами дважды.

У него тело, как у рыцаря-богатыря. Явился,

Якобы святоша не отважный.

А хрен его, как будто каланча.

Так он нас всех перетолкует,

Ну, а потом, даст стрекоча.

- Конечно, каждый по себе толкует.

Ну уж подглядывать, зачем тебе? И подло, нудно.

- Я думал, ты гигант, но под рясой грузный,

А ты красавец, да просто Апполон.

И с ней справлялся, как-то чудно.

И, вроде, ничего не делаешь, зараза.

Коснешься чуть, она уже в экстазе.

Как это удается тебе, поп,

Что ты мою жену так быстро уволок?

- Здесь, видимо, моя любовь дала ответ.

И больше мне никто не нужен.

А ты не можешь этого сказать. В приоритет,

Ты ставишь, что стал первым мужем.

А я вот третий, и не постеснялся.

И Эльва, любовь моя, согласна,

Что она аббатиса. – Ей-то что стесняться?

Титулом больше, по твоей огласке.

- Да, Вольфганг, но теперь уж не о ней.

Раз суд собрал, необходимо нам судиться.

Давай, мы разберем тот факт, что ты и не совсем король,

А исполняющий обязанности. ИО, что многим только снится.

Но, все же, королева-то у нас одна.

И призвала она, нас трех мужей, ее беречь.

Ты не в короне, а она.

Поэтому, поставь себя на место. Знай, где ночью лечь.

И, коль уходишь на ночь постоянно,

Уже не возвращайся в спальню к ней.

Кто знает, что ты принесешь ей, после ночи рьяной,

С ее сестрой, с которой, тебе, видно, веселей.

Здесь же удел государственных свершений.

И мы должны себя вести достойно.

Ты же, как летний дождь. Покапал, убежал, для наваждений.

Ты для работы не годишься. Осознай спокойно.

А кто к ней ходит и с ней спит,

Не суть, для государства важно.

Представь, по нраву, как она на троне здесь сидит.

Правит мудро, и борется с врагом отважно.

Враг не пройдет, пока она на троне.

- Я тоже много сделал, не она одна.

- Да, Генрих тоже. Я не скрою.

Но, армию-то у поляков, ты забрал дотла.

- За Фани тоже дали бы войска, в опасность.

- Нет. – Почему же? Она тоже королева. Ну почти.

- Вот именно, А, это все меняет дело. – Это косность.

- Отец Эльвиры, дядя Фани. Она лишь фрейлина ее, прочти.

Дал документ. Вольфганг покачнулся.

Митр продолжал. – Живут и правят там не дураки.

Тебе бы надобно очнуться.

За Фани-фрейлину, пойдут лишь батраки.

А ты подумал, власть сменил умело?

Генрих: - мне Фани тоже уши прожужжала про любовь.

Потом сказала, вдруг: - а может, к власти смело?

И я спросил: - что ты ввиду имеешь? – Я же тоже кровь.

Я тогда не понял, и сказал, не понимаю.

Теперь я понял, как она хотела.

И за Альфонса почему пошла, я знаю.

Он мне шепнул, виновен же не я.

А взгляд его упал на Фани.

В руках у нее была бадья.

Там не вода, а документы.

И он сказал: - ты просмотри их. Их семья.

Но я смотреть не стал, конечно.

Чужие судьбы мне зачем? Там их стезя.

Хочу прожить безгрешно.

А по-другому не умею я.

Эльвира срочно приказала: -

Ко мне Фани.

Она сказала, что устала.

Прибуду завтра иль на днях.

Весь двор немедля всполошился.

И Вольфганг вызвался поехать к ней.

Генрих встал, и королеве поклонился,

Сказав, что я не доверяю чете сей.

Митрополит был счастлив.

- Слава богу! Уедут наконец-то, и она моя.

Уходит на всегда, тот день ненастный,

Где слишком велика моя семья.

Нас будет с Эльвой только двое.

Родит детишек от меня.

Аббатства встанет светлое подворье.

И жизнь потянется любовно, не спеша.

Конечно, она властью обречена.

Ну, впрочем, так же, как и я.

И, несмотря на это, если мы постелью с ней сплоченны,

Возникнет совершенство в эйфорических цевьях.

Я так люблю мою мадонну!

И взгляд ее, и пыл, и страсть.

И веер радуг над короной,

Ее пленительную стать.

А Вольфганг, под надзором Генри оказался.

И он не дал им не шалить, не воевать.

С отрядом рыцарей собрался,

Заставив Фани горевать.

Она крутилась, как могла.

Сказала, что беременна, и спать легла.

- Пусть спит, конечно, ночь уже и мгла.

Но утром, в замок, чтобы, в легкую пошла.

И все уснули, кроме Герхарда, конечно.

Он сделал вид, похрапывая неспеша.

Вольфганг влетел ко второй жене поспешно,

И целовал, и раздевался, и тараторил чуть дыша.

И Генрих свистнул тонко, тихо.

И рыцари вскочили в тот же миг.

Ворвались в спальню они лихо,

И развели их в один клик.

В момент, когда супругу Фани объясняла,

С беременностью притворилась, что она.

А Вольфганг приказал, чтоб продолжала.

Что это ныне нужная игра.

А Фани его мужем назвала.

И Генрих удивился: - вы женаты?

- Да, женаты. А тебя зависть порвала?

Женись и ты. – Ты наблюдай свои пенаты.

В мои, дружочек, не ходи.

С моей женою все в порядке.

А ты не голоден, так к ней не подходи.

Отныне, ты сорняк на грядке.

Ведь, по закону, главному нельзя.

- Чего нельзя. – Узнаешь ты в пути.

Тут Фани вскрикнула: - ой, я кажется, забыла.

- Забыла? – Да. Нельзя жениться. Обвинят нас в блуди.

Вольфганг впал в бешенство, и зарычал: -

Да почему нельзя? Я здесь любимый.

Вот настоящий мой причал.

А там, я только лишь терпимый.

- А мне сказала Эльва, что тебя лишь любит,

Поэтому и главный ты а, к сожалению, не я.

И почему принцесса не оповестила. Разговор-то был прилюдный.

Он происходил при ней. Там был митрополит Стендальт.

- А я где был? – По-моему, на охоте.

Ну, так сказался. Ах, да. С Фани разминулись.

Ну, может, вспомнишь? Ты приехал, ее нет. Но, ведь, охота.

И ты поехал на разъезд. Ах, да, к Марийке твои следы тогда тянулись.

- Ты что? Не смей Марийку трогать.

- Ты приказал мне, или показалось мне?

- Не то, не то. Предупредил. Ты будешь охать.

- Да что ты? Мою сестру ты обесчестил, при луне.

- Ты что, дурак совсем?

Сестру какую?

- Отвечаю я тебе, Марию, мою родную. И будешь ты гореть в огне.

- Я ведь, не знал. Но усмирись, там только поцелуи.

Она так хороша, что можно рядом умереть.

Фани схватила статуэтку. Пришлось ей голову зажать.

И стукнула, ему в висок, поправив Вольфганга портрет.

И выключила на полгода четко. Он перестал соображать.

Их привезли, и думали судилище начнется.

Но врач, конечно, отменил.

Сказал, хотя бы пусть очнется.

Вторая в истерии, нету сил.

Кричит там: - Генрих, мой голубчик!

Прости меня. Вот дура я.

Попала. Явно не в тот супчик.

В разгар любви обидела и бросила тебя.

Да лучше б я с тобой детей рожала.

Зачем тебя я предала?

А Вольфганг ранил меня тем же жалом,

Что и когда-то я тебя.

Прости, прости. Не умолкает.

Ты бы сходил к ней Генрих.

Фани подаст, ведь на развод.

Смекаешь?

Нельзя же жить со статуей,

В которой женский штрих.

Необходимо что-то и попроще,

С кем был бы полон твой турнир.

- По-твоему я, стало быть, туда,

А ты к Эльвире сразу.

- Конечно, я ведь тоже принц, по линии отца.

- Ты славно врешь. Доктор, как зараза.

Ну, получай сполна тогда.

Проткнул его в висок мгновенно.

- И так со всеми будет и всегда,

Кто тронет путь королей. Это сокровенно.

И выписали из Англии, знаменитого мага и врача.

И звали его Астен Кори.

Его боялись, словно палача.

Он был волшебником. Мгновенно избавлял от боли.

Через две недели он Вольфганга поправил,

И потихоньку показал их с Фани разговор.

А говорили они о браке их, что против правил.

И, после удара от жены, невозможен он.

И Фани стала к Вольфгангу ласкаться.

Он потянулся к ней, но укусил сосок до крови.

Она заплакала. – Боль адская.

Как же я буду моих детей кормить?

- Как же я буду со своими заниматься?

Я, по твоим словам, уже дебил.

- Я по виску нечаянно залепила.

Слышать про любовницу, уж не было и сил.

- Ну я же промолчал, когда упоминание о Луисе Бордозо было.

Не стукнул, например, подносом по башке.

- Да. Испанец чуткий. Кстати, не знаешь, где его носило?

- Говорят, в угодья ездил он к себе.

- Угодья? Это где?

- Да он обосновался где-то рядом.

По-моему, в поместье Лотерфое

Не знаю, что несет его в тот дом, что за подрядье.

- Сестра. Родителей убили там из мести.

И перебрались они все сюда,

Поскольку, здесь искать не станут бесы.

Тайком, он ездит иногда туда.

Но только для того, чтобы казну собрать.

Осталось там наделов, акров 200, и небольшая рать.

- Как ты осведомлена подробно.

Да, он красив, умен, и денег сдобно.

- Хороший ты даешь совет мне, Вольфганг.

Пожалуй, я пойду таким путем.

Слуга, веди митрополита. – Так я передам.

- Что передам? – Что вы разводитесь, конечно, этим днем.

- Слуги понятливее не имела.

Он исполнять и убежал.

А тот сказал: - мне до суда есть дело,

И их развенчивать не стал.

Но, королева обнародовать не стала,

Что он нормален. Было его жаль.

Пришла, к груди его прижала.

Эльва понимала, что на груди его печаль.

И, если б мужем был он один,

То, точно, рядом был всегда.

От ревности его крутило в эти дни,

Как Генриху Эльвира, вдруг, сказала да.

Хотя и понимал, что его жена, столь мудрая Эльвира,

Таким конем, страну объединила.

У рода Эскилаз, по ветке Генриха отца,

Почти пол королевства было.

У митра третья часть.

Конечно, тоже куш не малый.

И Эльва будет брать.

А сам он, муж не чалый.

И Вольфганг тоже имел когда-то третью часть.

Теперь она принадлежит Эльвире.

С одной стороны, он выиграл. Тоже власть.

С другой, как пары нету в этом мире.

Когда узнал, что мужем стал и митр,

Он внутренне совсем упал, и головой поник.

А внешним проявлением, был крепкий литр,

А дальше, и роман другой возник.

Нет той, пойдет другая.

Нет разницы, какая.

И успокаивал себя, все хороши, коль не пугает,

Но основная, пусть принцесса будет, Фани.

А может быть, Марийка? Тоже хороша.

А может Зуя? Нет, кривоватая душа.

Хотя Милена тоже не плоха,

Но у ее сисяндры по колено.

Пожалуй, следующей, понравится Елена,

Но у нее несчастный брак.

У мужа приступы, аж изо рта струится пена.

Ее нельзя иметь никак.

Жену забыл он в список внесть.

И, посчитал он этот брак обманным.

Особенно, о митрополите весть.

- Зачем ей этот черт дурманный?

Он сам не ведает, о чем поет.

К какому-то Исайке обращается,

И говорит, что он наш бог.

Ну что, не идиот?

Тот ржет, поди, над ним истошно,

Коль существует где-то его лик.

Стоит и библию трусит дотошно.

Там ересь лишь одна. Сложение бреда клик.

Там расписали на пол книжки нудно.

Дуря безграмотный народ,

С дотошностью упоминая имена натрудно,

Как мужики рождают мужиков.

Пройти по мели, чудо из чудес.

Жениться без любви, геройство,

Взяв бесплодную сестру. Указ небес.

Гонявшись за ее сестрой с хозяйством.

Сломай мне ноги, болеутоляющего дай,

И я пройду по струнке строго,

А дальше, лежи так и не гуляй.

И так срастутся где-то через три года.

И накормить одной буханкой чудо.

А сзади организованный поднос.

Еще несут буханок блюдо.

Достал из-под хламиды, каждый и унес.

Но самое свирепое, это вино, конечно,

Которое свершалось из воды.

Напейся сам вина беспечно,

Написай в чашу, вот и пойло для орды.

А позже Вольфганг понял, удивился,

Под рясой потрясающий любовник.

Как он в нее глазами впился.

Он оказался их любви сановник.

Как гад иль сволочь удалая,

Увел жену, глазами не моргая.

Его я рожу раскрою.

Она одна, кого я так люблю!

Я думал Генрих, основной каратель,

А тут аббат Стендальт, судьбы предатель.

Я представляю, что успел он намолить.

Придется мне Исайку, для начала. пристрелить.

В итоге ей, конечно, спели дифирамбы.

Она расширила Дойчхат.

Страну, в которой все соединения.

И все сложения рулад,

Для исторических свершений.

Выходит, польский вверх каскад,

Гораздо выше наших бдений,

И правит по достоинству у нас их гений.

Но вот, остался он один,

Со своими мыслями в обнимку.

И, вдруг, он слышит, что она идет.

Он закричал: - не подходи. Иди в пипирку.

Не трогайте меня, уйдите все.

Казнить меня, как Пауля желаешь?

Да. И заразен я теперь, какой-то флорой.

Еще и скажешь, власть шатаешь.

Она вошла, красива, величава.

И он упал к ее ногам сначала.

Потом заплакал: - как же я устал.

Уж наконец-то казни день настал.

Эльвира рядом с ним стояла,

И летний дух от нее шел.

И в раненый висок она его поцеловала.

Потом произнесла: - ты почему опять на ужин не пришел?

И он глаза поднял устало.

- А что, я мог бы? – Почему же нет?

- Но поп о заговоре молвил. Вот подстава.

Я думал, что меня уж нет.

- Ты слишком нервный. Успокойся.

Даруй мне клятву. В верности обет.

- Да, я готов. Я не уйду, не бойся.

- Ты головой своей клянись. И выйди на совет.

- Да, я клянусь. И замолчал, зевнув лениво.

Советник: - так клятву засчитать иль нет?

- Ну, клятвы не было, а голова пока на месте была.

- Как нет? Советник: - головой, иль нет?

- Да, я клянусь своею головою.

При этом, ноги он соединил крестом.

Эльвира засмеялась. – Ну, готов он к бою.

Мне надоело быть его же пастухом.

И стала уходить немедля.

Советник фыркнул на него.

- Дурак, казнят тебя намедни.

- Я ж клятву дал.

- А твои ноги?

- А что ноги? Ноги ничего.

- Встань, и клятву дай спокойно, чинно.

Нагадил, исправлять изволь.

Отправил ты наш род в бесчинство.

Уже стоит против тебя народ.

Еще немного, и ты взвешен чинно.

А ты кривляешься, как тупой урод.

Встать, дурень, или я казню тебя сейчас, наивный.

Не понимаешь, к тебе королева всей страны идет.

Ты думал поиграешь ты? Что интерес спортивный?

Совсем рехнулся? Выйди в брод.

Очухайся. На королеве ты женился.

Или ты думал, все наоборот?

- Ну я же герцог и король я тоже. – Король приснился.

Ты исполняющий обязанности. Это воткни в рот.

- Я тебя понял. Не надо было мне жениться.

Но я любил ее, не мог.

- Я знал, конечно, что ты дурень. Мозг в тебе ютится.

Где ставить гильотину, королева?

- Завтра в 8, задний двор.

- Как гильотину? Я же клятву дал Эльвира.

Вскочил и крикнул: - я клянусь своею головой.

- В чем? – Я люблю тебя и буду милым.

Советник подскочил, и начал его вешать.

- Ты что, дурак? Я только клятву дал.

- В чем? И задыхаясь Вольфганг прошептал: -

В том, что измены ненавижу, и изменю твою судьбу.

И советник, его дядя, наконец, его повесил.

Но умирая произнес, тебя люблю.

Эльвира остановилась. – Развяжи его.

Пусть скажет дальше.

- Я уже поклялся, что блуда уж не будет у меня.

- Чем? Тут он начал задыхаться.

Все уже взвыли. Он промолвил – голова.

Я просто слово забывал, а вы меня, чуть не убили.

На утро суд начался.

Пришел он свежий и наивный, как святой.

А Фани, как на бал явилась. Как мужчинам удержаться?

Раздался молчаливый вой.

Эльвира посмотрела из проема,

Сразу вышла.

Пошла прихорошиться до подъема.

В японском одеянии пришла.

В восторге ахнула толпа.

А Вольфганг под ноги опять свалился.

Хотя, до этого на Фани пялился тогда.

И завопил, как ты прекрасна!

Потом добавил: - Фани тоже.

Аббат сказал: - как она прекрасна!

Советник: - кто она? Хоть на кого похожа?

- Моя жена, конечно же, Эльвира, кто же?

Здесь для меня, лишь женщина одна.

И волшебство, и фея, и богиня для меня.

И в зале все воскликнули: - и для нас тоже.

А Фани: - мы ведь сестры и похожи.

Советник выпучил глаза.

Он наглости такой не ожидал от Фани.

- Нет, не похожи. Вы ж кузины. И нажми на тормоза.

- Вы такой наивный. Род у нас один от модельяни. (модель рода)

- Вы подсудимая? - Ну, да.

- Так и молчите там пока.

Аббат сказал: - да дайте видом, хоть жены полюбоваться.

Фани продолжила. – Ну раздевай ее. Чего стесняться.

Вольфганг рассвирепел: - да ты заткнешься, дура?

Сейчас выведут тебя, за неуважение к суду.

- А хорошо бы. Я пошла бы снова к блуду,

Но не одна, мой муж, с тобой.

- Но мы с тобою не женаты.

На счет другого, жене клятву дал.

- О чем? Что я не изменяю.

- Как хорошо, что для меня ты хоть не пал.

- А я вот, изменить могла бы.

С митрополитом, например.

Аббат привстал. – Дух польской бабы.

Но я тебя не выбирал.

- Да что ты? А вчера сказал, что я мила.

Вчера я в Гданьске был.

Ты спутала меня.

- Ну, может быть. Кто вел обедню?

- Зачем тебе? – Вот он сказал.

Тот встал, промолвил: - это бредни.

И зал уже негодовал.

И кто-то кинул кусок мяса. – Это суд намедни.

У меня жена болеет.

И я спешу уйти домой,

А ты кривлякой здесь потеешь.

Гони, судья ее к врачу. Суд состоится без нее.

И выгнали, полив противоядным средством.

От мяса, у Фани потекло лицо.

- Пусть мучится со смертью по соседству.

И хватит баламутить нас мужчин,

И делать подлецов.

Походит без лица,

Вот блуд и прекратится.

А то, с одним, с другим, и с третьим.

Все это длится без конца.

Она считает, лучше всех на свете.

И делает из короля подонка, подлеца.

- Думала, на гильотину мужа королевы привела?

Так слышались все голоса из зала.

Фани в лечебницу свели.

А суд постановил устало,

Чтоб в монастырь, в кухарки отвели.

Поскольку, доказательства свидетели сказали,

Что покусилась Фани уж на власть.

Но Вольфганга те факты отстояли.

Там чистота, и некуда их класть.

И он вернулся в королевство,

Но, не понятно было то,

Что Вольфганг не отказывался от измен до бедства,

Вплоть до терзаний самого.

Эльвира выяснить решила.

Ведь, по началу он любил ее.

Он отбивал ее от каждого врага.

И радовался, как дитя, когда она ему ребенка родила.

И занимался в счастье с ним.

И был примерным папой до двух лет.

Но внезапно изменился, как летучий пилигрим.

Которого по женщинам носило около трех лет.

И нашла Марийку.

История там небольшая, но была.

Оказывается, еще до связи с королевой,

На тренинге не выдержал, где дозволена была лишь ласка.

Осеменил ее. Она ему и двойню принесла.

Прелестных девочек. Он был не так доволен.

Но, тем не менее, обязан был жениться. От него же понесла.

А он в Италию уехал, где дядя жил. И был там волен.

Его нашел там брат Марийки, Герман.

Приехал он в то время, отдыхать туда.

Увидел, с женщиной токует Вольфганг.

Она роскошная. Он разодетый хоть куда.

И Герман весточку послал мамаше,

Чтоб выслала со свидетельствами о рождении пажа.

Пошел к аббату, и приврал немного, в пользу наших.

Сказал, что не успел оформить брак, и впопыхах,

Он к умирающему дяде возвратился,

А дети же не терпят. Нужна семьи им чаша.

Для принца, крови Эстерн суетился.

- Позиция ясна, добра. Она и наша.

Увидел их на том же месте.

Дворец большой, красивый, не поместье.

Вошли они туда, и через пять минут,

Он уже слышал его труд.

Понятно, что отсюда он, пожалуй, не уедет.

И сколько женщин он оставит в тех трагедиях?

Пора с подлейшеством кончать намедни.

И Вольфганга к семейной жизни возвращать.

А дальше, он зашел в разгар любви их страстной,

В окно. – Привет, спокойно он сказал.

Актиния спросила: - кто ты? – Помощник не подвластный.

- Мне другой не нужен. Одного отец мне заказал.

- Да ради бога, мне не к спеху.

- Ты что, дурак? Не видишь, я сношаюсь с королевой?

- А, ты занят. Я зайду попозже, так для смеха.

- Изыди вон, болван. Проткну тебя, будь смелым.

- Да как же ты, родство свое убьешь?

- Нарушишь этим родовое имя. Тебе грош.

- Родство какое? Ты смеешься?

- Нет, я же брат жены твоей, Марийки.

А ты со мной на шпагах бьешься. Так не честно.

- Я не бьюсь с тобой, во-первых.

В постели мирно я лежу с невестой.

Ту я ненавижу и ее детей.

Ну, если так, зачем ты их зачал?

А я откуда знал, что они родятся?

- Да что ты? Значит, семя не бросал?

Да нет, бросал конечно, но не думал, что соединятся.

- Да. Детей ты много можешь сделать,

С таким умением соображать.

- Ты довел, что ушла от меня королева.

- Как жаль, ведь скоро ей рожать.

Но, не расстраивайся.

Я уверен, девочка родится.

Зачем она тебе? Ты же герой. Ну, одевайся.

Я позаботился о вас, как родственник. Трудился.

Вот документы. Ваш оформлен брак.

- Но, это подло. Я здесь волен.

Здесь, ты будешь в замке, как батрак.

- Это почему? Ты иноземец, и лишишься своей воли.

- Вошла тут стража.

- А вы кто? – Друг королевы первый.

Вот, пришел за этим пажом.

- Бери его, и уводи в свои резервы.

- Хорошо. Ну что, король, пошли?

Вольфганг оделся молча.

И, в удивление всем, он начал выть.

- Какая неудача! По-видимому, волков полчище.

Как же на корабле теперь нам плыть?

Ну ничего, нам детский крик поможет,

Тех, кто папашу мигом потерял. Исчез, вот прыть!

И стон жены, на 10 лет моложе.

Ну что же, возвращайся,

Коль сумел малышку совратить.

Колдунья обещала третью дочку.

Седлай коня, включай же свою прыть.

Эгегей, эгей! Несется папа к дочкам.

Какой красавец, на лихом коне!

Вольфганг затих, поставив внутри точки.

Подумал о других, не о себе.

- А ты не прав. Ведь я не убегал от деток.

- А от кого ты убегал?

Знать, от меня? – Нет. От Марийки. Нет там лета.

- Да только холод ты оставил нам.

- Я не хотел. Мы не сошлись ногами.

- Да что ты? У нее короче, у тебя длинней?

- Отстань ты. Нету у нее удачи.

Ты граф удачный, у принцессы ее нет?

- Какой принцессы? - У Марии Эстерн.

Прости, брат, я не предполагал.

Он, от волнения, чуть не задохнулся.

Влезая на коня, в седло едва попал.

- А сейчас, она прелестней стала?

Как заблестела в короне ее голова!

Смотри-ка, в удачливые и любимые попала.

И впереди великие дела.

- Ну что ты ржешь все время надо мною?

Ты б походил с мое в графьях.

- Я бы отлупил сестру за низость таковую,

Но сам ведь грешен. На графине я женат.

Но, правда, мать в сем виновата.

Влюбился я тогда в рабочий люд.

Но, не совсем, конечно, это мать сказала.

В обнищавшую графиню, уж не имевшую тех блюд.

- И что? – На тренинги поездил.

Влюбился еще больше, а она в меня.

Отец мой, словом, так меня отъездил,

И намекнул, что нищим стану я.

Собрали вещи, выгнали к богатой.

Ну, ничего, живу, с паскудой, печаль тая.

Закрою уши ватой,

Как будто в койку призывают не меня.

- Какой кошмар. Я, стало быть, счастливый.

- Мария, конечно, молода, но хороша, и стан красивый.

- Да, повезло тебе, брат.

У меня баба яга. Характер жуткий, псивый.

Худая кочерга, ну, как доска.

Еще с занозой. – Какой?

- А у нее все время, третья грудь росла.

- Попробуй это за изъян не посчитать.

Конечно, в ласках чуть труднее,

Но, в возбуждении она огонь.

Так, вероятно, веселее.

Волнует воображение и кровь.

- Ты дурень. Я тебя убью.

- А я не буду извиняться. Ты издеваешься, а я стою.

Испортил мне кронштадты с королевой. Мне бы минут 20.

Я ее тоже ведь люблю.

- Ты смеешь говорить об этом принцу, склизкий?

- Ой, извини, я что-то позабыл, пока мы едем.

Ты просто сбил меня жены твоей пиписькой.

- Какой пиписькой? – По-моему третьей,

Как ты справляешься?

Я б умер уж без сил.

- Сейчас с коня тебя я скину.

- Зачем? Ведь я же не просил.

Ах да, забыл, второй, конечно.

- Ну ты получишь у меня.

И здесь они побились честно.

Чуть не угробили себя.

Приехали в увечьях и ранениях.

Довольной оказалась вся родня.

И Вольфганг стал хорошим в своих рвениях.

Сказав, что жизнь его, так хороша.

Узнав, Эльвира чуть погоревала,

Но, расставаться с Вольфгангом не стала.

Он был незаменим в делах.

Нет смысла заменять. Она и от помощника его уже устала.

Об этом нужно сразу рассказать.

Такой был Герхард Левин.

Напыщенный, поддельна его стать.

Однако, службу пер рогами, как корова.

Которая не хочет умирать.

Со странным рвением к делам он относился,

И вытребовал должность ординарца у короля.

Ну, а потом, мечтал в постель,

Вместо него забраться.

Эльвира уже выла каждый день.

Он налетал с претензией дебила. – Что, мне драться?

Пока нет Вольфганга, я муж же ваш теперь.

- Для этого необходимо повенчаться.

- Мы венчаны. Эльвира, мне поверь.

- Когда же нас венчал митрополит?

- Ну вы ж венчались с королем, когда-то.

- Да. С королем.

А вы-то тут при чем?

- Ну, значит, и со мной. Мы за одним рулем.

- Вы что-то не в себе. Мой Герхард славный.

- А сыновья мои с ним, тоже от тебя?

- Нет. В этом и провал у нас же.

- А это у кого у вас?

- Да нет же. У меня с тобой, конечно.

- У меня провалов нет.

Сейчас уж ночь, и дети спят.

- Ну я на них не претендую.

- А претендуешь ты на что? Аж, ноздри уж сопят.

- На трон, конечно.

Он от тебя отрекся, а заместитель его я.

Уж в спальню стал влетать. – Подумал грешно,

Моя родная ждет меня.

- Нет. Я не жду вас.

И раздеваясь: - ну, хватит. Здесь я.

У нас в конце концов семья.

- Оденься. Выйди вон немедленно, свинья.

- Не выйду. Я король. Вот ты и я.

И, вместо поцелуев, нож достал остроконечный.

- Ложись, и слушайся меня.

И вдруг, аббата голос он услышал, показалось, бесконечный.

- Нож положи, и выйди вон.

- Не выйду. – А по какому праву?

- По праву Вольфганга. – Но ты не он.

- Я его замещаю. Вы не правы.

- Митр подошел, и выбил дух из него вон.

- Ты как, родная? – Что-то холодно немного.

- Пойдем погреемся. Я тоже чуть замерз.

- Да, хорошо. И оба сели в воду.

И он сказал: - прекрасно и тепло.

Аббат, конечно, разморозил.

Эльвира приказала Вольфгангу

Самостоятельно вести дела.

И он примчался в ту же ночь.

И стал работать сразу.

Узнал о Герхарда ночных свиданьях с Кларой.

О притязаниях к королеве, и услышал фразу.

- Он никуда уже не гож.

Его жену чуть не убили,

А он токует у другой, как бомж.

Те не нужны. Власть не они добыли.

А он не ценит ничего. Три года не стерег.

Ее не будет, его свергнут к чертям собачьим.

Да хоть себя бы поберег.

А Левин задолбал своей навязкой брачной.

Ну хорошо митрополит его нашел.

И обезвредил вовремя.

Ведь он грозил ножом.

Как она выжила, бедняжка?

Такие стрессы пережить.

Зачем же ей такой мужчина?

Доверили периметр внутри дворца хранить.

А он не знаю где бывает по ночам, как дурачина.

Какой король? Какой он первый?

Пусть выйдет вон, коль хочет так.

Жен нахватал, они терзают нервы.

Надо быть серьезным. Нельзя дурачиться никак.

Живи, как хочешь,

Но дела-то упускать нельзя, дурак.

Другой: - я, просто удивлен,

Какого там рожна ему не спится

В кровати с красоточкой такой?

Аббат не дурень. Вот она ему не снится.

А реальной является женой.

- А ну ка разойтись. Извольте извиниться.

- И не подумаем. Ты лузер, не король.

Иди у Фани подрядись в защите.

А здесь митрополит на эту роль.

И убежали. Нос показали. – Вот, ищите.

Он понял, стал посмешищем, теряет власть.

А, может, он ее уже лишился.

И бросился по коридорам, в спальню к ней.

А там Стендаль с ней в постели копошится.

- Вот, я дурак, какой осел.

Он прекрасен, дружен с ней.

А Генрих что ж, не отдупляет?

Хотя, он в этом деле, не гигант.

Но, тоже он красив, хорош,

Как Фани рассказала.

И пропаду я ни за грош.

А их и жизнь уже венчала.

И в ту минуту он услышал,

Генрих свистнул.

И побежал на этот позывной.

И первое, что он спросил,

Когда к ним Вольфганг вышел

- Твоя же ночь сегодня.

Ты ночь отдал аббату? Ты по закону выше.

- Я к ней три года не хожу. – Ах, канитель господня!

Так почему ты нам такого не сказал?

Ее же могут там обидеть.

Эти дни я сам бы взял.

- К ней митр заходит, пока ты не видишь.

- Про митра мы потом поговорим.

Оружье сдал.

- Не сдам. Король я. И, как муж, я главный.

- Говно ты Вольфганг, а не муж.

При чем, не только у Эльвиры,

А у всех пяти.

Ты, шут. По бабам затаскался.

И сбился с королевского пути.

- Я буду биться даже топором.

- За что? – А, хоть бы за себя.

- Я приезжал, работал днем.

И, только на ночь уезжал. Хоть ночь моя.

- Хоть ночь? Ты клятву королеве дал.

- Я не давал.

- Да как же? Сам я слышал.

У алтаря сказал, клянусь.

- Ну, это так, у алтаря, как каждый.

Перед богом свыше.

- Не понимаю. Ты дурак? Один подох однажды.

За те же шалости почти. И как ты еще дышишь?

- Не ты ее спасал когда-то. Только я.

- А ты считаешь, что теперь

Ты в праве на голову насрать?

- Нет конечно. Я не люблю ее уже, поверь.

- А что так? Есть Фания. С ней проще.

Марийку тоже не люблю.

- Да нам плевать, кого ты любишь. Дал по роже.

Ты статус главного отдай мне или митру.

А дальше пой в свою дуду.

Люблю иль не люблю.

Уйду иль не уйду.

И, разведись с Марией.

Я, наконец, хорошего найду.

А то сидит и плачет в ожидании.

Считает, что загружен на работе ты.

Наверное, Эльвиру проклинает.

А, это грешно. Хотя, грехи тебе нести в миру.

- Я ей в мужья не навязался.

Как было, знаешь сам. Ну я пойду.

- Ребята, он ведь от детей когда-то отказался.

- Его поймал я с камеристкой королевы.

Ускакал в Италию с ней, к дяде,

Бросив так мою сестру.

- С камеристкой? Что ты, шутишь?

- Нет. Я к ней тоже ездил и не раз.

Остальное, она разыграла.

- Ты что, серьезно? – Ну, проверь хотя бы раз.

Она ко всем пылала.

Тут он поник, и на всегда.

- Так значит, только здесь реально,

А остальное все игра?

- Ну, надо же. Еще он соображает, и нормально.

- Но перестань ты ерничать,

Как, впрочем, и всегда.

Другой сказал: - он правду метил.

А ерничал, ведь, ты и сейчас, да и тогда.

Я утверждаю, что Эльвира милее всех на свете.

А у тебя, по-видимому, порча или сглаз.

- А это почему? – Ты плохо видишь. Так, как дети.

Как будто взрослый, а в мышлении угас.

Сходи к какой-нибудь волшебнице.

Да много их на свете.

Сними ты порчу или сглаз.

И он задумался. Сказал: - не сейчас.

Но, позабыл эту идею.

После суда, туда Эльвира уж пошла.

Волшебница поведала историю скорее.

Про то, что сглажена была его душа.

Чужая бабка позавидовала страшно,

Что внуки не такие красивые у нее.

А этот мальчик и красивый, и изящен.

И часть украла у него.

Он этой части и лишился.

Подсунула и тьму она.

Чтоб часто злился,

Бестолку женился бес конца.

Ну, а потом жена добавила,

И не одна. Он дураком стал полным.

И жаль его, что чашу пьет до дна.

- Работай. Сделай от порч вольным.

Работу сделала она.

И постепенно наш король

Пришел, хоть, в норму.

На троне занял свою роль.

А королева думала о нем,

А переклинил Генрих смелый.

Не зря он нес свой титул родовой.

Он оказался принц умелый.

И дал обет того, что только твой,

Коль муж он для Эльвиры первый.

- Коронуйте на настоящий титул,

Коль он только мой. Он успокоил мои нервы.

Род службе в королевстве им поменяли.

Генрих оберегал любимейшей покой,

Во дворце, во внутреннем резерве.

А Вольфгангу достался путь его, другой.

Он стал оберегать периметр внешний.

И стал он быстро соображать,

Что вел себя тогда потешно.

Преступно, можно так сказать.

- И как же Генрих тут вообще справлялся?

Да, мне здесь тоже, оказалось, не до баб.

Мне б до постели вечером добраться.

Поесть успеть, оправиться, уж не до ванны, был бы рад.

То драки, военизированные стычки,

Между солдатами какой-то половой разврат.

То враг надумает напасть, устроят бычки.

Что за служба? Это просто ад.

Вот я дурак, что Генриха не слушал,

И сцены ревности, до драк, устраивал ему.

Я олух. Принца кушал.

Да, родовая связь, конечно, есть к чему.

Там опыт, красной линией по роду.

Мне надо срочно изучать.

Подумать, как сражались мои предки,

И всех армейских обучать.

Не знают, как писать корова,

И молоко лакают из ладони,

Как собачонка. Ковш теряют снова, снова.

Ну, как дебилы, необъезженные кони.

Необходимо начинать с ноля.

Иначе, вся система эта, зря.

Пойду подумаю я, как их усмирить.

Бунтуют. К Генриху привыкли, и не могут позабыть.

Недели две, Генрих выходил к ним, как на службу.

И показал Вольфгангу, как ими управлять.

Последний просиял: - я понял, рявкать нужно!

Но, погоди, при этом, огрубею я.

- Да, не много. Но ты не дрейфь.

Утихомирь себя.

Начнешь ты понимать и эту верфь.

С твоим характером, и рьяно.

- Генрих, ты прости меня.

- За что? – За нападения.

Теперь я понимаю, это зря.

Должен был утихомирить лишь себя.

- Ну, Вольфганг! Ты делаешь успехи!

Вот этого не ожидал я от тебя.

- Мы, все-таки, культурою отмечены.

К тому же, не желал я зла тебе тогда.

- Ты прощен, дружище.

Тогда и ты прости меня.

- За что? – За мордобои,

И, что мою сестру я отнял у тебя.

Я выдал ее за другого.

И это твой троюродный брат.

Походит на тебя. Марийка не хотела никакого,

Пока не показал его, и оказался рад.

Дети от радости накинулись на Стефа

С криком: - папа, папа.

Марийка тоже не узнала. Вы с ним, словно эхо.

И он схватил детей в охапку.

- Ну, сразу видно, что мои.

- И ты иди ко мне, родная.

Я обниму тебя. – Меня лови.

Подарками засыпал их, с детьми играя.

Он счастлив был,

Поскольку, с юности ее любил.

Что это Стеф, она потом узнала.

Отец его приехал, его выдал, а ее убил.

- Зачем ты Вольфганг, дядю папой называешь?

Отец был ошарашен: - не понимаю, вы о чем?

А Стеф: - она не много забывает.

- Не надо путать братьев. Каждый в нем самом.

- Я никого не путала. Да, Вольфганг?

И Стефу пришлось признаться здесь.

Я пожалел детей. Они подумали, что папа.

Стали обниматься. Я принял эту роль, и сними весь.

Отец нахмурил брови.

- Я поехал. Но эта шутка странная была.

Это не шутка. С ней я расписался.

Я принц теперь, она моя жена.

- А под какой фамилией вы?

- Взяли обе. Двойная фамилия.

Такая вам нужна?

- Да, это нам подходит. Она укреплена.

Мария содрогнулась: - ловко,

Меня, сквозь пальцы провели.

И Генрих пойман на уловку.

Зачем же вы папашу привели?

- Да ты пойми, Мария.

Для него я это говорю.

А Генрих знал, что я страдаю,

И ты единственная та, кого люблю.

И тут Мария зарыдала.

И вспомнила про их постель.

Так ты неопытен был сначала?

- Да. – А я-то думала, с головою канитель.

Отец заплакал: - что сын, облажался?

- Да нет. Все ладно у меня.

Я пару дней к Марии притирался.

- Он как Мария? – Выше всех похвал.

И папа выдохнул: - ну вот и ладно.

Скажите мне, где руки мыть.

Что хорошо в семье, отрадно.

Не надо мне за ним следить.

Мария в радости: - нет папа.

Просто приезжайте.

Отдохнуть, играть с детьми.

С детьми уж сами вы играйте.

Они же Войца внуки, не мои.

Стеф покраснел в негодовании.

- Троюродные, но твои.

- Ах, да. Мы ж с Войцем братья.

- Что ж я дурак такой сегодня, нету сил.

Пойду играть с детьми, как с вами я когда-то.

Ушел и заигрался, есть не попросил.

Девчонки с ним играли, как обезьянки в карты.

А он такие игры буйные любил.

И с визгом дедушку гоняли,

Позднее и двоих.

Он Войца также приучил.

И вместе они так гоняли,

Когда два деда приезжали.

Дворец там на ушах стоял.

И это был у них, на выходные, ритуал.

Ну, а у Генриха пошли заскоки,

Когда вступил на должность короля.

Он начал ревновать с наскока,

К послам, и принцам, к королям.

Его опасно стало, на аудиенции пускать.

Он начинал на них ругаться.

- Что пялишься? Твою же мать!

Моя жена. Пошел ты со своей совокупляться.

Ни одного вопроса воочию

Так нельзя было решать.

Однажды, мстил Эльвире ночью,

После поцелуя английского посла в подол.

Шарашить ее начал жестко,

Но, хорошо, аббат почувствовав,

Его прижал не просто.

Своим ключом дверь спальни отварив,

Вошел. От неожиданности Генрих стих.

И он сказал: - так делать не красиво.

За счет нее живешь счастливо. Умерь свой псих.

И Генрих вспыхнул. – ты от зависти бубнишь ретиво.

- Чему завидовать?

Считаешь, ты меня повыше будешь?

- Да, конечно. Я король.

А эта, выше всех вас роль.

- Напрасно ты так думаешь, дружочек.

В аббатстве руки подлинней, чем у тебя.

Подумаешь о выпаде дурном, расставим точки.

Раскоронуем пред народом, не тая.

- И Генрих замолчал на время.

- Митром ты меня зовешь?

Могу и так принять, не бремя.

Коль на троне оставаться хочешь, аббата Стендальта Лежди позовешь.

И Вольфганг тут ввалился, запыхавшись.

- Ты что тут Генрих делаешь? Сегодня ночь моя.

И дал под дых ему. – Что б ты не зарывался.

Того гляди, мы поменяем должность короля.

- Вы что напали, идиоты?

- Да ты, как хочешь нас считай.

Встал и штаны надел на жопу.

И, как старик не причитай.

Ты провалил три аудиенции.

Ведешь себя ты, как дурак.

Все подивились, короля протекции.

Ревнуешь к ноликам, и просто так.

- Да? Ты бы посидел там так же?

- Да я сидел там лет уж пять.

- А, я забыл. Вспомнил, что тебя трясло однажды.

- От лихорадки. Ноги простудил опять.

- И как же это было?

- Что было? Заболел я. Не понятно?

- Но ты же ревновал, наверное, как и я?

- К кому? – Ко всем. – Невероятно.

Митр произнес: - его пора свергать, друзья.

Корона на голове у Генриха шаталась.

И голова, похоже тоже. И содрогнулось его я.

Он начал выть. – Меняйте должность. У меня усталость.

Вольфганг ответил. – Ты дебил.

Аббат сказал: - ну ладно, я пойду на выход к иностранцам.

А ты канву вояк своих веди.

Но этот шанс тебе последний, и не будь засранцем.

Генрих обрадовался. – Нет, не буду.

Я счастлив. Ситуацию ты разрядил.

Но рану эту не забуду.

Эльвира молвила: - я тоже. Ты меня жестокостью сразил.

И Вольфганг удивился. - Какой жестокостью? Какая рана?

А Генрих. – Мы не много подрались.

- С аббатом? – С королевой. Показал ножевую рану.

- Заставил ее защищаться? – Ну держись.

И стал его дубасить тут же.

Это за то, что ты увел меня от любви.

Это за то, что отдал мою семью ты братцу.

Это за то, что развел меня с моими детьми.

А это, главное. За то, что применил ты силу,

Когда она была нежна со мной.

И твоя воля нас с Эльвирой и разъединила.

Мне стало плохо, как подумал, что она под тобой.

Ты жизнь мою испортил, погубил, говно собачье.

Став королем, насилие применил?

Мы с митром сделаем иначе.

Готовь аббат указ. Попробуй теперь ты.

- Нет. Я не могу. Не удержу двух стульев.

Там тоже дел по горло. Вытянуть бы ту узду.

- Тогда готовь меня. Уж не боюсь я ульев.

И армию свободно поведу.

- Давай попробуем, согласен.

- Вы что? Она сама со мной легла.

Эльвира платье показала с вопросом: -

Его рвала твоя рука?

Дыра зияла в золотом наряде.

- Он врать задумал, митр сказал.

Эльвира: - Генрих так себя повел… И стала падать.

Стендальт подхватил. Генрих врача позвал.

Тот сонный, волоча ступни явился.

- Ну, кто тут умер у меня?

- Эльвира. Митр плакал. Вольфганг тоже.

Врач. – Да у нее крови струя.

Вы что, подрались тут, дебилы?

Генрих: - ты не болтай, ее лечи.

- Кого лечи? Она же умерла.

- Не умерла, упала. Нервы ты не щекочи.

Убью тебя. И почему она не встала?

Аббат промолвил: - ах, только власть тебе нужна?

- Заткнись аббат. Пусть док начнет лечить сначала.

Не понимаю, как случилось. Ведь была она всегда нежна.

Митра это все ошеломило.

- Ах ты гаденыш. Может и миссия моя тебе нужна?

Генрих на пол сел. Ситуация его сломила.

- Ей богу, я клянусь. Ведь меня ранила она.

Не знаю я, как нож попал ей в горло.

Я просто нож руками отмахнул.

Врач произнес: - воткнулся твердо.

Прямо в сонную артерию прямиком пихнул.

И Генрих начал суетиться.

- Я не хотел, что б получилось так.

Митр в шоке, что хотел уже уединиться.

- Вольфганг не справился б один. Вот я дурак.

- Но я ведь, все-таки, врача позвал.

И врач сказал: - позвал врача народной медицины.

Подумал, что не справлюсь я?

А сомневаться нет причины.

Ведь два диплома у меня. Я вылечу, и глазом не моргну.

Покруче я хирурга буду.

Я жизнь ввалить и в труп могу.

А хитрости твоей я не забуду.

Ты думал, там я проверять не буду?

Проверил тело все.

И из влагалища достал мешочек. – Явно не для блуда.

Противоядие он ввел туда, а также и везде.

Вольфганг не выдержал,

И в обморок свалился.

В этот момент второй док прибежал.

Его он подхватил, с ним суетился.

Лекарь сказал: - ты отойди пока.

Он вышел из души своей.

Не мог пережить разлуки с любимой. Думал умерла.

Это такая маленькая смерть. Душа над ним зависла, поскорей.

И вдруг, Эльвира закричала: - Вольфганг!

Вернись немедленно. Я здесь, жива.

И он очнулся, задыхаясь.

Эльвира, ты жива, моя душа?

Да, милый, я жива.

Мешок, который исколол меня, не разорвался.

Как не старался он пытать меня.

Ты не волнуйся. Вольфганг опять взорвался.

- Убью его сейчас.

А митр: - пока что рано.

- Ну почему же?

- Возможно, есть сообщник.

А Вольфганг: - нет, сообщница.

Врач. – Что вы знаете, нам скажите.

Нам каждый факт важен. В суде все пригодится.

- Да баба у него, для близкого соития.

Не знаю, что он в ней нашел.

Страшна. Упитана не в меру.

Рожа, как нечто плоское. Я, черт, там не нашел.

Нет ни бровей, ни ресниц. Белесый недомерок.

А лекарь буркнул: - присухи там,

И порчи на него, и на его весь мир.

Она колдунья черная. Я знаю ты о ком.

Она так веселится. Для нее ведь это пир.

- Ты что? Она чиста. Генрих заплакал, вспомнив ее рожу.

- А почему я думал, ты это она?

О боже, погубила мою душу.

Ей значит, бывшая жена приказ дала.

А что, ты будешь с нею драться за меня?

А лекарь: - это, вряд ли.

- Почему же? – Да потому, что нет ее уж у тебя.

Как нет? – А так. Ее уже убили.

- Да кто посмел бы?

- Те, кто делали заказ.

- Королем вы Генрих странным были.

В делах провалы, и в говне увидели экстаз.

Эльвира приказала всем работать.

Перевести всю тьму, виновным в лад.

Увидев стражу, колдунья бросила роптать.

И стражник крикнул: - пошевеливайся. Ткнул ей шпагой в зад.

А третьей оказалась,

Как Генрих и предполагал,

Первая его жена, которой показалось,

Что тот гонец, который с деньгами от короля к ней прискакал,

Хотел убить ее.

По-видимому, по приказу короля.

Гонец опешил. – Меня бы кто так убивал.

Он на детей миллион отдал.

Сначала все оторопели.

Колдунья вставила: - какой же он отец!

Дал деньги на детей. А вы все потели,

На город заработать. Может быть, не ели.

А мне пол гроша заплатила, тварь,

Чтоб совратила, и принесла отравы инвентарь.

И, что ж вы думаете, мне приходиться иметь?

Беременность от короля. Вот моя снедь.

Потом она сбежала,

И публика ее сама поймала.

Наутро суд был, тоже словно жало.

А митр слег. Эльвира его лечила, и не мало.

И на суде всем стало ясно,

Что Герхарда настала смерть,

А также всей его семье. Напрасно

Мать ее плела защиты королевы сеть.

Ее хвалила, красотой дивилась,

И говорила деньги я отдам.

Что она знает, где она таила,

И дочь ее, лишь стыд и срам.

Их замок обыскали,

И нашли три миллиона.

Еще в один лесной скакали.

И полтора еще отрыли, и женский медальон.

Потом она явилась во дворец,

С вопросом, где мой муж? Прийдет ли наконец?

- Вы деньги у меня забрали.

Как дальше жить-то не сказали.

И кто-то расписание его рассказал.

По понедельникам и средам он у королевы.

По вторникам и четвергам он у жены, детей.

По пятницам, субботам он в лесу, у Евы.

А воскресенье он малютке Ингрид обещал.

Короны он лишился сразу.

А головы, на гильотине, по утру.

Но, перед этим, ему напихали ту заразу.

Проткнули ножом аорту.

Он кричал: - тебя люблю.

И Вольфганг встал в его когорту,

Снова на трон, и к королевскому ключу.

Везде вдвоем, и всюду неразлучны.

Он успокоился. митр болен, Генриха уж нет.

И жизнь у них пошла созвучно.

Он говорил: - я помню свой обет.

Немного всполошился, когда митр вернулся, к жизни.

Но, Эльва, на столько стала хороша,

Что королю, ее бы удержать, не до упреков к тризне.

Лежала только к ней его душа.

И выезды на пикники, охоту и рыбалку, все совместно.

И было бы прекрасно, коль митрополит не затрубил в трубу.

Сказал: - я увожу ее к себе под палку.

- Что смотришь, Вольфганг? Не мою, твою.

Я тоже муж. Имею право.

Ее люблю я, так же, как и ты.

А если тебе это не по нраву,

То вспомнишь предыдущего черты.

- Ты что, мне угрожаешь?

Я только что счастливым стал, что я один.

Бери, но на молитвы. – Разрешаешь?

- Не ерничай. Мы за тобой следим.

Ну, что с тобой в постели делать?

Ты же имеешь перекус другой.

Сидишь в кровати, как дебелый,

И песни о любви поешь, взглянув на ту, дугой.

- Не понимаю. На словах ты смелый.

- Твоя монашка в спальню к тебе ходит.

Даже тогда, когда Эльвира там.

Ты дифирамбы ей поешь, после монашки той ухода.

Она заглядывает к вам. - Чего тут не понять-то?

Все в курсе твоих обольстительных речей.

Причем здесь речи? – Устала Эльва их внимать-то.

До дела не доходит со свечами, хоть и без свечей.

А что ей дело, до твоих пустых речей?

- Ну, у нее есть ты для вожделений.

- Да, я и, наконец, один. Вдруг, ты забегал, вредный.

Зачем? Есть парочка монашек у тебя для этих бдений.

- Нет. Это было до знакомства с Эльвой.

Тогда, я думаю, свой член ты опустошил своей рукой,

Пред тем, как Эльва. К тебе явилась на свидание.

Не смог дождаться ты любимой, ангел мой.

Эта встреча с самим собой любимым, была неотвратима.

Все приближенные захохотали, стоя рядом.

Вольфганг им поклонился, как актер неотразимый.

- Ты был всегда у нас преградой.

И в спальню запретил к ней приходить. Что, не так?

- Ну, может быть, и так.

Да только видел я твою любовь фальшивой.

Ты приходил, как израсходованный лист, чудак.

- Я свежим приходил к ней,

А ты тогда подглядывать решил.

И сам там оставался.

А мое время отменил.

Ты виноват, не я, сознайся.

- В чем?

- А в том, что нужен мне другой причал.

- А вот ты и сознался. – В чем?

- Что есть другая у тебя.

Скорее. Даже, не одна.

С печалью, Эльва рассказала: -

Мне донесли, недели две назад,

Что ты. с еще одною повстречался.

То мать была. Я видел, что за мной следят.

Приехала она со мною повидаться.

Они уже – любовница вопят.

А Вольфганг не сдавался.

Несмотря на ревность, Стендальта нужно удержать.

- Не всякий раз аббат нам удавался.

Он, все-таки, проверенный в защите, и не пускает ад.

И он сказал: - тебе я обещаю,

Что дни твои тебе верну.

С недели этой угощаю.

Прошу к обеду и вечернему столу.

Пой дифирамбы на здоровье.

Мне, впрочем, это на руку всегда.

Такое уж у вас сословие.

Всегда звенят молитвы повода.

Так и сошлись, но Эльва понимала,

Три дня в неделю, для аббата ничего.

- И снами завтра на пикник, сказала.

- Я с радостью. А сейчас купаться, только и всего.

Все прибежали к озеру,

И стали раздеваться.

И митр стоял уже в бреду.

А стоило с портнихой новой завязаться.

Купальничек раздельный,

С короткой юбочкой, в кружавчиках,

И черный. Сексуальный беспредельно.

- Я сейчас умру. Сюда постель мне.

Я дурень. Вмиг разделся, за Эльвирой побежал.

Подплыл, и начал целоваться.

На руках на остров вынес, и там ее зажал.

И вовсе не хотелось ей сопротивляться.

Так стал он ездить с королевской кавалькадой каждый день.

Сначала были на охоте, в лесной чаще.

Все уходили из охотничьей избы. Азарт, и им не лень.

Эльвира оставалась приготовить пищу.

Для этого она благополучно, наняла старушку,

Которая готовила, и уходила до того,

Как рог охотников услышит во весь лес на ушко.

Аббат Стендальт на чеку стоял. Уехал, как бы с ними, и назад в седло.

Любовь меж ними укреплялась.

Затем, он отправлялся в лес.

И всем казалось, что как будто дичь,

Сама собой за Лежди там цеплялась.

Всем странно было, что гурьбой,

Они зайчат двоих и лис добыли.

И говорили: - наш аббат, как будто заговоренный судьбой.

Таскает из лесу по 10 зайцев, кидая стрелы, что мы там забыли.

И лисиц по пять приносит.

- Для женушки моей, на воротнички.

Она и горностая просит.

Я обещал ей. Эх вы, новички.

А если б они знали, что в лесу он минут двадцать,

Поверить бы никто не смог.

Не понимали, что он тихо мог подкрасться,

А они мчались кавалькадой со всех ног.

И дальше, так они, как в сказке жили.

От каждого имелось у Эльвиры по четверо детей.

Три пары близнецов и одна двойня были.

Всего четырнадцать гранд-принцев сыновей.

Зло вернется, ко тому,

Кто его содеял.

И виртом скажется ему.

Прибудет в лоно лиходеям.

Унесет злодеям ад.

Им будет поражение.

Не виновный будет рад.

Он окажется на возвышении.

Недуг

Услышала историю на корабле.

С причала было видно, что отходит.

Теперь, уж кажется, она приснилась мне.

Тогда, навязчивой была, как будто не проходит.

Жила у нас соседка во дворе.

Она была почти глухая,

А на другом дворе,

Еще одна. Почти слепая.

И вот они подружками слились.

Одна все видит, а другая слышит.

И общие пошли у них ряды,

В итоге, стали жить под одной крышей.

И, вдруг, одна из них выходит замуж.

Другая, была вынуждена уйти.

- Я быстро соберусь, она сказала,

А ты. уж никогда ко мне не приходи.

- За что? Ведь мы дружили.

- Дружили, но теперь развод.

И не сдавайся этой вражьей силе,

Которая теперь с тобой живет.

- Ну, почему же вражьей?

- Потому что. Потом увидишь.

Я не обормот, чтобы тебя еще убили этой чашей.

Ты что, подруга, меня ненавидишь?

- Да. За то, что ты счастливее меня.

За то, что видишь.

- Это ты напрасно, уходишь, боль храня.

- Не надо говорить, что ты меня навидишь.

- Да я, по-прежнему люблю тебя,

А замуж выхожу, так как хочу дитя.

- А я, пожалуй, тоже выйду, и открещусь я от тебя.

- Глухая хмыкнула. Попробуй, дома-то сидя.

Слепая стала кукарекать.

Глухая, испугавшись, позвала врача.

- Ей врач не нужен, врач отрезал.

И он ругнулся с горяча.

Она икать тихонько стала,

Поняв, что доктор ей поддаст

За эту шутку. Ну ладно, хоть за дело пала,

А денег не дала, за свой проказ.

И, уходя, сказал: - давай, ты с ней прощайся.

- Я не уйду. – Почему? – Я не могу сама.

Давай, я провожу. – Берите под руку меня.

- Пойдем. – Тебе, лет 20, полагаю я.

- Нет. Я постарше. 38.

- А, хорошо, а мне 16 лет.

- Не ври. Поди, лет сорок.

- Как ты догадался?

- По внешним данным, отрок.

- Да, ты смешной.

- Ты думай, что бормочешь.

- А, как тебя зовут?

- Евсеем. Что ты хочешь?

- Хочу ухода для себя.

Найду хорошего врача.

- А я что, плох что ль для тебя?

- Не плох, а знать хорош.

Но, не возьму тебя.

- Но почему? Не понимаю.

-К женатым я сегодня не любя.

- Я не женат. Тогда я принимаю.

- А где живешь ты?

- Вот, моя изба.

- Здесь ошибка вышла.

- Я запах чую, это здесь.

- Но это, дорогущая усадьба.

- Она моя, и я хозяйка здесь.

- Здесь ранее была у меня свадьба,

И сына родила я тоже здесь.

- Зачем же ты жила в избушке?

Меня Карина привела туда.

Ты б могла уйти от той подружки.

- Она не выпускала. Запрещала мне идти сюда.

- Да как же ты сейчас ушла?

- С тобою. Не будет же она дерзить врачам.

- А с кем она осталась?

- Она вышла замуж.

- Ты позавидовала?

- Нет, но ей урок я дам.

- За что? – А, за ее супруга.

Он шел ко мне. И доктор хмыкнул сам.

- Что тут смешного?

- Смешно? Да грустно. Ты себя не видишь.

- Что? Так страшна? - Как луна, иль около такого.

- Ну, это ничего. Сегодня нарисуешь.

- Не стану рисовать.

- Ну ты ж теперь, живешь и трудишься лишь для меня.

- А это почему? Позволь узнать.

- Ты ж на работу попросился от сего же дня.

- Ну ладно. Коли так, переезжаю,

Но есть собака у меня.

- Ей во дворе уж места хватит, знаю.

- Сегодня вещи привезу. Где комната моя?

- Выбирай любую.

Хоть розовую, хоть голубую.

- Откуда знаешь ты цвета?

- Что ж я, в школу для слепых хожу в пустую?

- Понятно, но имеешь ты и зрячий ориентир.

- Ну хорошо. Я вижу так, сквозь веки, как в живую.

- Ты серьезно? – Это так, смотри.

Возьми. и покажи мне вещь любую.

- На, и подал сургучную печать.

- Печать какая-то. Написано, врач Медин.

- Ого. Я думал, что ты врать мастак.

А ты мне показала супер-медиум.

- Я умею видеть. Это так.

- А я смотрю, ты бегаешь напропалую.

Без видения, так не пройдешь никак.

- Ну признавайся, дорогая, зачем я шел с тобой впустую?

- Да так. Мне больно было,

Что я одна уйду, а Машенька вдвоем.

Так значит, ты меня, как кавалера, взяла в сбрую?

- Нет, как мужа. И ребенка заведем.

- Ну я же не люблю тебя,

Как не любил жену свою родную.

- До поцелуя, а потом любя.

- Меня тошнит. – А что такое?

- Ни что такое. От тебя.

- А, ну смотри. Пойду накрашусь.

И вышла. – Я не узнал тебя.

- Вот, вот. Теперь возьми цветы у Даши.

Встань на колени, и проси меня.

- О чем? – О свадьбе, ла о чем же?

Ты в плен поймал, за собой маня.

Теперь должен на мне жениться тут же.

- Прости, но это западня.

- Не хочешь? Ладно, не стесняйся.

Садись и пообедай неспеша.

А я приму хороший душ горячий. – Не старайся.

- Я у тебя теперь, как врач.

- А что ты думаешь? Другие по-иному?

Да так же. как и я, клюют, как грач.

Берут за хобот мужика, уводят в свою норму.

- А где ж тогда, семья твоя?

- Убили всех. – Но, не тебя.

- Да, извини, что я осталась целой.

- Прости, я не хотел следить.

- Да, не хотел, но это сделал.

Для доктора, хорошенькая прыть.

- Хотел, что ты живая подтвердить.

- Ты можешь даже и меня потрогать.

- Нет, это рано. – Тогда ешь.

- Я не хочу пока. И всего много.

- На выбор мне готовят. Привезено из Беловеж.

И я сама диктую сколько.

- Это очень много. Зачем тебе?

- Да я же не одна.

-А с кем? – С прислугой.

- И сколько их? – Душ 20, иль 21.

- Я не пойму. Ты кто, графиня?

- Пожалуй, да. – Пожалуй?

- Завод имею, по производству запчастей к косилке.

Винный завод, ну и другие. На вот, дуй.

Поставила кувшин вина ему.

Он выпил. Она тоже пригубила.

- Еще покажем, кто кому.

И, как бы я Машулю не убила.

- За что? – Тебе я говорила.

- Она не виновата.

Жизнь ее не обошла.

- Да как не обошла?

Ей уши заложили ватой.

А я б достала, но не вижу ни шиша.

- Давай уж я достану приспособой.

- Ты глупый что ли? Она, как пень глуха.

- Мне жаль ее конечно. Она не виновата.

- Ее жалеешь? А меня?

- Тебя мне тоже жаль, конечно,

Но, ты богата. Ей ты не родня.

- И что с того? Страдания те же.

- Ну, это правда. Говорю, как врач.

Так, не устраивай их дальше.

Угомонись, не будь, как грач.

Она захохотала сильно.

- Наверно, прав ты. Надо боль унять.

Найти подружку бы полегче,

Которая не будет воевать.

- Да, например, меня.

Я друг хороший.

- А ты мне нравишься теперь.

А я тебя не брошу.

- Тогда откроем эту дверь.

И началась у них община.

Он личный доктор у нее,

Она ему дает прекрасное жилье.

Хорошую зарплату платит,

И жизнь идет степенно.

Смеются вместе и шалят.

Проблем уж нет, второстепенны.

И через год, для дворни в удивление,

Родилась дочка у нее.

И он пришел в такое изумление,

Как будто бы родилась, но не от него.

Она вопила и стенала: - а, от кого?

Я ведь, не с кем более не спала.

- Не знаю. От повара, наверное, твоего.

Ты, до него, поди, упала.

- Ну что ж, прощай, упала, так упала.

Беру Семена я в мужья, варенка своего.

А ты, подоночка скучней. Обманная пора настала.

На верного дружка попала. Я справлюсь, ничего.

Ребенок славный получился.

Хотя, такой же, как и ты.

От дочери ты отлучился.

Да, не впервой тебе, поди.

Я воспитаю, не волнуйся.

Прощай, и вещи собери. - Да, как же так?

– А что такое? - Люди засмеются.

Ушел в богатство, и вернулся в ту же спесь, дурак.

- Да, скажут, что не смог там задержаться.

А ты не говори, что выгнали. Мол сам ушел.

Евсей не смог уже сдержаться.

- Да знаю, что моя. Но, ощущение, что я с ума сошел.

- А это почему? – Я сам не знаю.

Все будто хорошо, а я горю в костре.

- Ну я ж тобой не помыкаю.

Ты нами помыкаешь. Мы горим в костре.

- Да, я болван. – Хм, еще бы.

Другой бы пятки мне лизал.

Я вытащила тебя из трущобы,

А ты. дите рожденное, не целовал.

Она тебе такого не простит, пожалуй.

Припомнит все, коль я скажу.

Как папа маму давил жалом,

Я в жизни не видала, такого нагляжу.

- Я не наглел, а сомневался.

Поскольку ты сама просила у меня.

Я, ведь, насильно раздевался,

А, просто, привыкал день ото дня.

- Да, это правда. Я не отрицаю.

А что ж ты хочешь от слепой?

Нет глаз, и, как ребенок, начинаешь все с начала.

А ты немного выпей, да запой.

Ведь, дочка родилась у нас.

Конечно, ты думал, ребеночек чужой.

Но я скажу тебе, по совести, сейчас,

Что так везет не каждому в стезе твоей.

Ты, просто, под руку попался.

А так бы и с Семеном я могла.

Уж он бы послужил и постарался.

Но, плохо вижу я, слепа.

- А ты не видишь цвет?

- Нет, цвет я вижу, но четкости там нет.

Немного расплывается букет.

- А ты, каким меня имеешь в фокусе своих лорнет?

- Я вижу довольно полного мужчину,

С широкими плечами, узким задом,

И седым лицом. Еще я вижу черную станину,

Как будто фон, а ты к нему приделан ладно.

И надпись, печень, точка. Запятая, заболел.

- Я понял. Значит печень убывает.

- Заботиться бы надо и о ней.

А ты, все по жене вздыхаешь.

Туда все бегаешь ты к ней.

Не к ней я бегаю, а к детям.

С ней-то еще сложней.

- Чем с кем? – С тобой, на этом свете.

- А что же тут плохого, у меня?

- Плохого нет,

Но алкоголя больше день от дня.

- Не пей так много. Вот, лафет.

- Ну хорошо, я воздержусь.

А ты-то? – Что ты-то?

- Будешь? – Пью я, ну и пусть.

Хочу и пью. – Поэтому мне тошно что-то.

- Ах, тошно. Ну, иди.

Тебя там дети ждут.

И, думаю, не пригодишься никому ты больше.

Суждениями давишь, точно жгут.

- Не так давно, с ножом ты на меня напал.

- Я пьяный был, и ничего не соображал.

И много ль я тут воевал?

- Три часа, покуда не упал, и руки не разжал.

- Какой кошмар. Не дай мне больше пить.

- Что так?

– Что б никого не погубить.

Хотел бы я про то забыть.

- Ну ладно, дочку принимаешь?

- Да. принял уж.

- Тогда давай ее любить, как понимаешь,

И избавлять от всяких нужд.

Им овладела внутренняя радость,

Поскольку он почувствовал добро,

Которое он детям мог нести в хозяйства ось.

И дочкам подарить и золото, и серебро.

И он сказал: - ну, хорошо.

Тогда давай скорей жениться.

- Я не хотел, и не был женат еще.

- А там? – Так, ходил любиться.

- Понятно. И дальше любишься чащо.

- Я не ходил к ней. Говорил. а только к детям.

- Не ври мне. Тонко знаю я. – О чем?

- Я вижу, что другим не светит.

- Ну ладно, заходил к ней иногда.

А что. могу и так.

Ведь ты мне не жена.

- Вот именно, поэтому вали отсюда навсегда.

- А ты сиди тогда слепая навсегда.

И я от сель бросаю книги,

Готовиться я прекращаю, что б открыть тебе глаза.

- Тебе плачу я, как врачу-вериги.

Ты должен клятву выполнить свою врача.

- Да, это правда, но куда я еду,

Там знания приобрести нельзя уж никогда.

Ну ладно, жду к обеду.

И он остался на три года, и гордыней сник.

С Ириной Столбовой и дочкой Катей,

Что бы любить жену другую, и снабжать их.

Все, что откладывал из денег, он потратил, и поник.

Пришлось однажды ей. его зажать.

Что оставалось от обеда, ела дворня.

Семен готовил много, и не возражал.

Медин обнаглел, что повар был голодным.

Служанка Даша к Ире подошла.

- Мы третий день голодны.

- Что, Сеня все зажал?

- Нет. Твой муж унес какому-то народу.

- Понятно. Добрый, значит он.

Придется это мне исправить.

Выдернуть его из струн,

Через которые он мог порваться.

Она подумала, используют его, бедняжку.

И шпика попросила проследить,

Куда он со стола такую сыть таскает, и компота фляжку.

Домашним голодно, уже хотят и выть.

Следящий принес адрес.

Ирине стало плохо.

Она тут поняла, что впереди абсцесс,

С таким врачом-супругом ловким.

И настояла, наконец, на операции.

А ночью, все ж сказала: -

Ты продукты больше не таскай.

Он процедил: - они привыкли, им же мало.

- Угу, понятно. Ну ты погоди.

- И он ответил, да, уныло.

Ну, хоть немного, разреши.

Она ответила: - вот это рыло.

Ни дать, ни взять, упырь какой-то, без души.

- Как без души? Они же ждут обеда.

Они же любят все меня, и ждут пищи.

И так, я прихожу по пятницам и средам.

И в ночь не остаюсь, как боль в тиши.

- Так ты с ней спишь что ль?

- Хватит припираться. Я и так уж от тебя в тошни.

А тут еще отказ в обеде? Нет, уволь.

Давно забыла ты,

Мне, как врачу платить.

А держишь, без другой работы.

Чем же прикажешь мне детей кормить?

- Ну хорошо, бери немного,

Но, что я дам, не все, нахал.

- Ну жадность, просто удивлен. Скарога.

- А ты-то кто, коль у моих людей еду украл?

- Я ничего не воровал.

- Конечно, да только дворня еле ходит.

Откуда сил им взять, уж в поясках провал.

Обед пешком у них уходит.

- Как уходит?

- Ну ты ж уносишь.

- А это их обед?

- А ты, как будто бы не знал.

- Я и не думал.

- Там Семен уж плачет.

-Куда все пропадает, не пойму.

Пашу, пашу, а где отдача?

Голодные все люди.

- Вот гад. Его убью.

- Не смей. Семен не виноват.

Не он докладывал сию статью.

- А кто? – Сама я догадалась.

- Знаю, это Даша.

Она со мной встречалась.

- Где? – На кухне, где же?

- Ну хватит, спи, а то убью.

- Да не волнуйся, Дашу не люблю.

- А ты еще и гад вонючий.

- Вор, казнокрад, еще и живодер.

- А живодер-то почему?

Последнее уж слишком.

С оперой затянул, вот потому.

Коль завтра не начнешь, ты проиграешь со своим умишкой.

Открыл на утро, только каплю.

Сказал намечу, где зрачок.

- Открой второй хотя бы сразу.

Ты стал садист крутой, иль дурачок.

И следом Даша прибежала.

- Ирина, не глупи. Не глянь на свет.

Ты с ним ослепнешь тут, пожалуй.

Я за глазным бегу врачом, ему в ответ.

- А есть такой? – Да.

Сестра глаза лечила.

- Что ж ты мне не сказала?

- Она не давно. Только рассказала.

И вылечил. Хороший врач.

Пока повязкой завяжи глаза,

Я побежала, как сигач.

И выключаю тормоза.

- Беги, ему не покажи.

- Да знаю. На следующий день приехал.

- Рану развяжи.

- Я не могу. Он мне открыл прорехи.

Он посмотрел и ужаснулся.

- Твой врач садист или дурак.

Или, он батенька, рехнулся.

Я б руки ему оторвал, и дал тумак.

- Исправить можно?

- Я бы сказал, нужно.

- Когда начнем мы хирургию? Поздно?

- Какую хирургию. Мази дам, положишь.

На третий день, повязочку сними,

Но глаз не открывай.

И, только, в темноте гляди.

Ты поняла меня, родная?

- Да, поняла.

Что делать, твердо знаю.

- Вот, молодец, и я пошел тогда.

- И это все, что было нужно?

- Пока что, да.

- А отобедать?

- Я бы рад всегда.

Да некогда. Больные ждут с утра.

- Ну, хоть тарелку супа. - Нет.

- Когда ты выздоровеешь,

Я прийду специально на обед.

Прийдем с женой, и радостью повеешь.

Ты молода, и хороша собой.

Поди, мужчины носятся с тобой.

Живи, да радуйся спокойно, неспеша.

Еще родишь ты мужу малыша.

Вот так, врач поднял настроение, обнадежил,

Лечение повел. Он часто заходил.

И увидал болезнь. – Ты косолапо ходишь.

- Бандит с глазами, мне и ноги перебил.

И это тоже он лечил, по ходу дела.

- Ну, голубь мой, давай, лети.

Евсея она выкинуть так захотела,

Да чтобы не было здесь твоей ноги.

И он ушел к жене сначала.

Ну, а потом, нашел такой же вариант.

Но та, сначала на него ворчала.

И ворот ему делала, повесив на крючок за бант.

Однажды, провисел в подвале двое суток.

И омертвевшего его и принесли.

Недели две он оживал с тех пыток.

А подниматься стал, домой снесли.

Жена неделю подержала,

- И толку нет, поди,

Со стоном завизжала.

- Мне дальше с ним уж не пойти.

И только девочка одна сказала: -

Папу жалко.

Вторая улыбнулась: - не пойму,

Ты что, монашка, иль швейцарка?

Ему обеды подносить.

Ты лучше о себе подумай.

Что было с ним, уж никому не говорить.

Нам замуж скоро выходить за толстосума.

А ты расскажешь,

Какая у папаши в бабах прыть.

Та согласилась сразу ж.

И выгнали, хотя он выл на взрыть.

Ну а к Ирине повар подвернулся.

Он парень энергичный, молодой.

Евсей к ней сразу же вернулся,

Но не пустила она его домой.

А дальше, след его потерян был.

Сказали, что на пароходе он уплыл.

Лет через 10, как старик прибыл,

Но снова не нашел приюта, и отбыл.

Ирина родила двух сыновей Семену,

И очень счастлива была.

И говорила, муж он знойный,

А не Евсея, двойная кабала.

А Маша не особенно счастлива.

Муж не гулял, не пил, но свирепел.

- Что я в тебе нашел? Ты ж и не так красива.

И, что я от тебя хотел?

- Глухая. Смотришься, как дура.

И это раздражает. Не слышишь ни хрена.

И чем я думал? Заведу я шуры-муры.

Соседка наша хороша.

Рядом волшебница жила-ведунья.

Она к ней и пошла.

Та посмотрела, и похолодела.

Такая порча на уши. Дай бог, сняла б.

И начала кряхтя, работать.

Через две недели Маша первый звук услышала.

- Ну здравствуй, Маша. Как жива, здорова?

Ирина зрячая вошла.

- Я хорошо, но муж суровый.

- А я вот, зрячая пришла.

- Ну хорошо, я тоже уже слышу.

- Да что ты? Рада за тебя.

Давай пойдем гулять с детьми-то.

- Я не могу. Врач запретил пока.

- К кому ходила? – Не к кому я не ходила.

- Сама себе пока и запретила.

- Не хочешь говорить, не надо.

Ну мы пошли тогда. И муж ее сказал: -

А ты теперь и мне б была отрада.

Я зря тебя на Машку променял.

Ношу ей все, и это все не в прок.

Хозяйка никакая, только сил исток.

Нет ни детей, ни кошек.

Я уже с ней истошен.

- Ну ладно, разбирайтесь сами.

Я так, увидеться зашла.

У нас ведь, переезд в программе.

Я, муж, трое детей. Изба мала.

- Да ты ж дворец имела.

- Нужен больше.

- Да сколько ж тебе надо?

- Я сказала, больше.

- Ну нам достаточно пока.

- Конечно, на двоих хватает,

А меня муж толчет с утра.

Уже на двойню намекает.

- Да так тебе же лет 50.

- Ну, это мне. Ему-то 25.

У Маши обморок случился.

А муж спросил: - да кто он? Граф?

- Нет. Он мой повар.

- Как повар? – Так.

-Ты что, заставила его? – Он пристал.

- Зачем тебе такой простак?

- Тебе-то что?

- Я тоже нужный.

- Вот и сиди у Марьи,

Со своей женою дружно.

- Да брось его. Я ж твой мужик.

- Ты сбрендил. Для меня старик.

- Да мне, поди, лет 45.

- Да, только с Машею играть.

И вышла. Маша в слезы.

Уходят лихо брака грезы.

Пошла она к соседке, с ней поворковать.

А та сказала ей, что слезы проливать.

Ты ж лицезрела, как Ирина ходит.

Без краски на лице, красивых платьев не выходит.

Ты ж, замарашкой, с гнойною болячкой на лице.

Ты хочешь, чтобы муж любил тебя, в таком венце?

Сходи к аптекарю, и мазь купи.

Намажь, болячку вылечи.

Оденься модно, современно,

И влюбится твой муж мгновенно.

Да, и сходи к ведунье, на счет детей.

Может поможет поскорей.

- Да куда мне? Я ж стара.

Вот эта мысль и губит тебя, прямо с утра.

И Маша согласилась.

Все сделала, как люди говорят.

И вскоре все ж преобразилась.

И Петр топать стал ее с утра.

И через год, после этой встречи,

Прекрасного мальчонку родила.

А муж от счастья потерял дар речи.

Минут 15 только плакал. – Милая моя.

Ты лучше всех на свете.

И не глухая, и прекрасная.

Еще мальца мне родила.

Да и готовить научилась, пока беременна была.

И Петр стал ходить в цирюльню.

Жена красива, я за ней.

И одеваться нынче нужно стильно.

Стал деньги выделять. Одна из нужных, ведь, статей.

- Я зарабатываю много.

Имею производство лодок.

И дом отстроил посильней.

Такой же, как у наших у друзей.

Сынишка Боря жил в таких условиях,

Что стал он гордостью потом отцу.

В производителей вошли сословье,

И фабрикантом стал, по тяте изразцу.

И было ему уже лет 20.

Решили пароход приобрести.

И сделали. Пошли на нем кататься.

На борт сказали, могут все войти.

- У нас тут праздник, господа.

Мы пароход купили.

Вы проходите. Здесь напитки, здесь еда.

Детишек не забыли?

Их в игровую каюту. Вот сюда.

Для нашей доченьки подружку

Ведите. Там же есть еда.

Им выдадут там лимонада кружку.

Здесь покер, здесь кегли,

И другая игра.

Не стесняйтесь, полно снеди.

Вы ешьте, семга здесь, икра.

В толпе у дамы одной,

Нечто знакомое увидел.

- Ну вспомню, как прийду домой.

А сразу вспомнить так хотел.

И вспомнил он Ирину.

- Вот, нужда ее сегодня принесла.

Кой черт ей нужен здесь, скотине.

Опять пойдет негожая молва.

Что, дескать, мы не сможем,

Себя-то в жизни прокормить.

А может, обществом поможем,

Чуть-чуть прикроем этот тыл.

И будем, как негожие,

Подачки принимать в копейках.

И скажет, нищие.

И ходят в телогрейках.

Ее узнала также Маша,

Которая стояла у руля.

А с берега, ей сын платочком машет.

Ирина обозлилась. Она лучше, чем я.

Сказали, кто это, ей только дома.

- Фамилия Фольгин. Ты что, не знаешь, что ль?

- Так это были Маша с мужем, с сыном?

Они же бедные, позволь.

- Какие бедные, Ирина?

- Да, Даша. Были 20 лет назад.

- Сегодня пароход купили.

Ах, да. Он на ладьях богат.

Микулишна мне говорила,

Что зря я бедность им приплела.

Мало ли, кто, как одет. Как мать варила.

Зря я тогда к ним прибыла.

Стоит, с кармы, прямо, статуэтка.

А я и грузна, и толста.

- Да брось ты. Ты еще конфетка.

Ну чуть постарше, все дела.

Ах да, она ж меня моложе.

И кожа у нее бела.

А я-то, как сапожник.

Одета хорошо, но, как всегда, слепа.

- Ты что несешь-то?

- Чай умом свихнулась.

Смотри, как с глазками-то хороша.

Я, Дашенька, от зависти рехнулась.

- Чему завидовать-то? Есть все у тебя.

- Да, есть, но пароход купить!

Прости, но это слишком.

- Кончай юродствовать. Бог у тебя очистит все до дна.

- Да брось ты. И красавец с ней мальчишка. Стоит, и машет ей любя.

- Да сын это ее, угомонись ты наконец-то.

- Ах, сын? Так не было ж его.

- Тебя когда-то тоже не было, да ветром занесло.

- Да что ты все за них стоишь?

- Боишься? – Что мне бояться?

- Что я опять к Машуле убегу?

- Я не ревнивая, а разговора нече мне стесняться.

- А нервничаю я из-за тебя.

Твой норов хорошо я знаю.

Давно уже Машуля, не твоя стезя.

И нечего слепою притворяться.

- Да, Даша, ты права, конечно, как всегда.

Но ты дерзить переставай мне.

Я ведь могу убить тебя. Не в настроении, с утра.

- Ты не убьешь, и здесь не лай мне.

- Ты что, с ума сошла, Дашуля?

- А то, служить тебе, есть страшный труд

Ты, как неугомонная капуля.

И в мыслях тьму готовишь. Остальные свет все выдают.

-Я тьму готовлю?

- Конечно. Я вижу, приготовилась идти.

К Машуле, всю испортить кровлю.

Чтобы она могла лишь за тобой ползти.

- И что? Что тут такого?

Так все считают, как и я.

- Не надо клеветать на всех в разбое.

- Я радуюсь за них. Вот так.

- Ты? А тебя никто не спрашивал сегодня.

- Спросила ты. Ответила я зря.

- Ах ты скотина. Стремглав, отрезала ей косу.

- Теперь это, моя коса.

А то все говорят, что жидок волос.

Ну вот, готов теперь парик.

Отдашь в цирюльню, сделать колос.

А то, мальчишка мой поник.

- Он не из-за этого паник.

- Не нужен ему колос-волос.

А от того, что в вас проник.

Ану-ка убери свой голос.

- Нечисты вы душой и злы.

- Ну, гадина, убью тебя я.

Получишь от меня ты мзды.

- Я получу, а муж тебя бросает.

- Ты что, скотина, с катушек съехала сегодня?

- С катушек, мало. Прямо с кондаца.

- Ну берегись. Трифон. Высеки ее намедни.

- Кого? Конечно Дарью. – Даша, где коса?

- Вот Даша, и твоя любовь исчезла.

Трифон в шоке. – Ты что, сидишь на ней?

Ты же носила на плече.

- Да, видишь, мужу тоже больно. И ты в разводе. Мне видней.

Дарья стояла, словно изваяние.

И, вдруг он понял, что коса в руке.

Отдельно от жены, и без слияния.

Он вытащил топор, и дал Ирине по руке.

Она от боли завизжала.

Он полруки ей отрубил.

Примчался Сеня, и сначала

Стал Трифона благодарить.

Потом увидел косу и очнулся.

- Да что случилось здесь у вас?

Трифон отвечал: - ты сам все видишь, и запнулся.

Горяч немного я. Заплакал и угас.

- Ах, это ты так замахнулся?

- Да, я Семен. А, ты бы захотел,

Пороть жену? Ириной на позор спихнулся.

Она ведь косу отмахнула, посчитала не удел.

- Ты что, ей руку отпилил за это?

- Да. Да я тебя убью, скотина.

- Или я тебя. Ты думал, безнаказанно все на свете.

Самому ведь надоела эта страшная свинья.

Она уверена, что рожу намалюет,

И все в восторге от нее.

А я-то вижу, как по утрам ты блюешь,

И чертом в юбке кличешь-то ее.

- Да, это правда, но рука нужна ведь.

- Я суд вершил, как раньше делали.

- На, получай, коль честь и косу своровала.

- А мне что делать? Ну, дальше отпили.

- И он к врачу заторопился.

Привез врача, а он не тот.

Евсей к ней неожиданно явился.

- Беги за Анатолием немедля, идиот.

- Наш Анатолий умер.

- Когда? Сказал, что завтра, не успев в тебя влюбиться.

- Дурак, зови кого-нибудь еще.

- Болтать не надо было, что на тебе он обещал жениться.

- Вот тебе и бумер.

- Я погибаю. Расскажешь что-нибудь еще?

- Зови Дашулю, вот она поможет.

Иль Трифона, мужа ее.

Дашуленька уже отпомогалась.

- Ты что, дурак, несешь? У меня шок.

Трифон убил ее, сказалась,

Ну а потом, сказал, себя, на посошок.

- Лови. Они. Ведь, крепостные.

- Я здесь никто. Сам крепостной.

- Ой, обвенчаться позабыли.

- Не надо. Будешь тоже крепостной.

- Я не имею права, знаешь.

А, это правда, Трифон что сказал?

- Про косу? – Тьфу, дурак.

Про то, что утром ты блевал.

- Да, перепил я накануне.

Водку я с вином смешал.

Вот и мутило накануне,

А утром, и аншлаг настал.

А это, Трифона к тебе презренье,

А не мое, пусть не трындит.

Я бы убил его, но он сильнее.

Огромный черт, всегда молчит.

- Ну да. Тогда зови нормального врача.

- Пусть этот лечит.

Он, говорят, в Германии побыл.

Учился. Знает медицину, словно чет и нечет.

- Меня он только искалечит.

- Нет, у соседа мальчика лечил.

- Вон, бегает румяный, на него не мечет.

- Тогда мне руку, слышишь Медин, быстренько пришил.

- Как Медин? Евсей, ты?

- Что, не похож?

- Как будто старше стал. Не волосы, кусты.

Уход ты за собой где потерял?

- Ты б побыл на моем бы месте,

Тогда б историю мою познал.

- Мне и на своем не плохо.

- Плачу в три дорога. Лечи жену мою, сказал.

- Ну, веди ее. – Да вот она.

- Вот эта кляча, что со мною,

Три года ссаною жила?

- Да. Это было, уж не скрою.

Вылечил ее Анатолий,

Но ее вычеркнула из больных, его жена.

- За что? – Так ведь, ухаживания приписала ему что ли.

- Ты что, дурак? Лечи меня.

- С какой-то стати? – Ты же врач.

- Да, но способен выбирать.

- Зачем приперся? Уходи опять.

Семен в смятении. Самому, хоть умирать.

Ирина крикнула: - От вас погибну я.

Евсей, лечи меня скорей, свинья.

Пришей мне, мразь такая, руку.

Не то, охрану призову, тебя изрубят не на шутку.

- Ну, прощивайте, господа.

Такое отношение к доктору, с подвохом.

Мне спешить пора.

И он ушел. Не беден, с подоплекой.

- А ты, красавица, не окай.

Я завязал тебе, лежи.

Ухаживать, ты Дашу позови.

- Но, кровь течет, как дождик с окон.

Евсей не слушал, убежал.

Он понял, что совсем с башкой у нее плохо,

Ежели Дашкину косу он увидал.

Когда-то он ее Ирининой сестрой назвал.

К тому же Дарья высокого сословья.

Не крепостная, умная, и из дворян.

Родители создали все условья.

Но, их денщик обворовал, хотя был пьян.

А Сеня бегал по врачам,

Но не удачно.

Все отказали. Ирина всем устроила тик-так.

Всем наложила помаленьку смачно.

И Сеня к фармацевту побежал.

И стал ее лечить сам, так.

Она его потом избила,

За то, что сразу он не сообразил, простак.

А он, подал на суд, за то, что глаз ему подбила.

А дочка с сыном подтвердили,

Что видели, как нанятые, слуги папу бьют.

Она потребовала: - пусть в крепостные их переведут.

На это суд отказом ей ответил,

Поскольку, кто отец, им трудно доказать.

За то, известна мать, и в данном деле,

Они записаны, как дети фабрикантки. Вы же мать.

- Что тут за суд? Одни дебилы.

В другом я откажусь от них и все.

- Вы можете идти, хоть до могилы.

Все скажут, что вы бешенная мать.

- Вы что, меня здесь оскорблять?

- Фадей, выведи ее. Вы кто ей будете?

- Она сказала, муж. – О, господи. Она: - хорош вонять.

Фадей схватил ее, и вывел. – Ну и клядь.

Суд длился без нее.

Как вы туда попали?

- Меня продали к ней. Вот так.

Вы крепостной? А мы свободным посчитали.

Но, если так, то вы герой.

Надо же, на суд решился.

Не справедливая она, хоть стой за нее горой.

За то, что я лечил ее, когда все отказались,

Она ударила меня, прямо об пол головой.

Не я же виноват, что все врачи ее обвесили.

Ее лечить-то было ад. Ещ не дотронешься, уж ой.

Бригаду наняла, меня побили крепко. Им было весело.

- Ишь, врач нашелся. Повар, был бы кто другой.

Я уж кровью харкал, когда мой сын вбежал,

И треснул одному. Затем и девочки ворвались в бой.

- Так, запишите. Опасность для детей устроила. – А сын визжал.

- Девочки, скажите.

- Мы бросились с оружием за папу в бой.

Мама наблюдала, сидя в укрытие.

А мы разделались с тремя бандитами. Папа герой.

Она спокойно вышла, и спросила: - что с тобой?

Не больно, нет? Те дядьки, в ранениях, расползлись.

Так мы спасли себя и папу. Рассказывали они на перебой.

А мама, что ж? Врача позвала? – Она бутылку допивала.

И сказала: - на, опохмелись.

Он сказывал, что опохмелка,

Возможна только для тебя.

А я не пью. Зови врача, безделка.

- Не позову. Лежи тут подыхай.

Ты, наконец, запомнишь,

Когда мне больно,

Ты отношения не выясняй.

И я ползком пополз к Евсею.

Ирина кучера куда-то угнала.

Я Машу встретил, и горжусь я ею.

Она меня к врачу и привезла.

И за леченье заплатила.

Хотя он денег не хотел.

Сказал, твоя душа уж оплатила,

Но Маша сунула, без всяких дел.

- Какая Маша? – Жена судовладельца.

А, знаем, милой женщиной всегда была.

- Так, суд останавливаем. У меня есть дельце.

А, так же Дарья бы пришла.

- Она у Маши.

На работу она их с мужем приняла.

От жены моей они сбежали, други наши.

И рассказал историю, до дна.

- Какой кошмар. Не женщина Ирина.

Она садистка, господа.

Как та, которая врача почти убила.

- Да. Это, стало быть, меня.

Евсей сидел на стуле тихо.

И, наконец, заговорил.

- С такими я знаком. Там ходит лихо.

Не понимая, с ними я дружил.

Он тихо подал документы,

В которых было подтверждение,

О том, какие органы у Сени он лечил.

Какие делал операции, и были повреждения.

А также, что еще и предстоит.

Глашатай за лицо схватился.

- Простите, у меня, похоже, нервный тик.

Когда б ты Сеня, в другом сословии родился,

Я б, эту женщину, убил.

Тут доктор встал. – А, что мешает?

- Да как что? Он же крепостной.

- Но, крепостных, ведь, откупают.

Да, но, не имею таких денег.

Он, видимо, на внешность, дорогой.

- Был дорогой. Не скрою этой темы.

Красивый, здоровый, молодой.

Она утрату нанесла, и не дала покою.

Ведь, избивают розгами всегда.

Так, раз, другой, ради острастки, а не бою.

Она ж, бандитов наняла.

Подешевел он, знать тогда.

- За сколько тебя сударь покупали?

- За пять рублей.

- Ну. А теперь за два, едва ли.

- Я тоже так считаю, проговорил Евсей.

Я их кладу. Отдайте ей.

- А Маша сколько заплатила?

- Уже не помню. – Спросим у нее скорей.

- Да видел я, Семен сказал:

- Тоже два рубля.

- Вот и прекрасно. И к кому пойдете?

- К доктору. Он спас меня.

- Да, хорошо. – Евсей сказал: - да мне не нужен.

Даю ему свободу я.

- Вот и прекрасно. Как будешь здрав, зови на ужин.

Два миллиона барыня тебе, Семен, должна.

Ей объявили. В плате она отказала.

И бить Семена начала.

Он падать стал. Она локтями на него упала.

Охрана, от тела его, ее едва оторвала.

- Ну что ж, платить не стала.

Фабрику изымайте, господа.

Евсей понесся к пациенту.

- Ты как? – Спасибо тебе, Евсей, на всегда.

Корсет одел тугой, как ты советовал.

- Предполагал, что сделает подобное она.

Я подниму тебя. Сам не вставай, без этого.

- А, сговорились? Медин тут. Вот тоже, сатана.

- Ты где гулял, рогатый скот, бездельник?

- Тоже мне, супруг, хотя и бывший, дебило.

- Столбова с вами так же поступила в этой карусели?

- Почти, но мне с женой не повезло.

Она меня больного выгнала,

И эта, впрочем, тоже. Чашкой запустила.

Жаль девочку. Она мне не дала ее тогда.

Пытался к ней войти, так даже не пустила.

А я ж отец, и к ней привык покуда.

Она, как закричит: - мой папа!

Папочка, возьми меня оттуда.

Я люблю тебя. Не забываю никогда.

И Медин, аж заплакал.

Теперь я знаю, что один я не уйду.

Ирина встала грозно: - ну ка быстро

К ноге, борзая, а то пну.

Папа, так все детство. Уважение не светит.

Я с ней умру. Очень жестокая она, даже для трона.

- Глашатай: - ясно. Записывай, угроза детям.

Дочь вернется папе, и с подсудимой, еще два миллиона.

- Вы дураки? Я с вами по миру пойду.

- Иди. Отдашь сейчас?

- Вы что, серьезно? Отдайте денег мне, тогда уйду.

- Так. Вторая фабрика уходит.

- Кому какая? Разбирай.

- Семен забрал с вином.

А Медин, что осталось, тоже рай.

- Я заберу с жестянками потом.

- Какой тебе завод?

Ты повар у меня, и собирайся.

- Что б ты развязывала швы?

- Что? – Доктор Медин снова шил, старался.

- Ты крепостной, из голытьбы.

- Нет, я откуплен. – Кем же?

- Им. – Теперь его ты повар, стало быть?

- Нет. Он подписал мне волю сейчас же.

- Как здорово уделали меня.

- Убью я всех, ну и тебя, судья.

- Пиши, судье угроза жизни прозвучала.

Под стражу взять.

Когда-то Дарья титулом тебя спасала.

Ну, а теперь, унять тебя, ее пора настала.

- А, дурочка пришла, что ходит без косы.

Как весело, что ты уж без своей красы.

И вышла Дарья. Ирина и оторопела.

Дав показания, в сторонку отошла.

Ирина взвыла: - как ты косу приделала умело!

- Да, хоть бы ты, к чертям уже пошла.

- Ты что, служанка, дура?

Кто такая? Сенная девка для меня.

Тебя никто не уважает, смотрят хмуро.

До кучи я вам порчу навела. Умрешь одна.

И муж ее не выдержал.

Степенно он к Ирине подошел,

Кулак огромнейший разжал,

И врезал он ладонью здоровенной хорошо.

- По голове тупой твоей прошел.

Она упала, больше не вернулась.

Ну, наконец-то, зал со вздохом шелестел.

И из детей никто не шевельнулся.

Семен сказал: - теперь в поместье,

Будем жить все вместе.

Благодарим господ судей.

Оплатим все, до горсточки, ей-ей.

Судья промолвил, уже бледный, до бела: -

Так значит этому и быть.

Мы зафиксировали, что умерла,

От шока приговора, в один клик.

У детей спросили: - мать-то, заберете?

И семилетний сын ответил:

- Нет, вам придется хоронить в заботе.

А папа мой, сполна бы заплатил.

Он знает всю контору.

Дела, при нем, шли в гору,

И начал он меня учить.

Он добрый, хваткий, ему в пору.

Вот только мамы больше нет.

Мне жаль ее, но била она сильно.

Папа защищал все время от нее.

А папы не было, она заставила лизать ее насильно.

А если не послушаюсь,

Она засунет попу, прям мне в рот.

Судью стошнило. Многие не выдержали.

Вышли на улицу, а кто-то уж, пора домой, орет.

- Чудовище. Даже сына ненавидящее.

- Кабы в живых осталась, ей грозил дурдом.

- Нет, ее б казнили. – Ну, может быть.

- Вы представляете, она была не видящая.

- Маша глуха была, и жили-то вдвоем.

- Ну надо же Ирине быть такой.

Завистливой и желчной, в мести у нее затон!

Испортить отношения их строй.

- Сама себя с ума свела таким цевьем.

- Да, алкоголь еще унес покой.

Морали-то и не было. Заела всех живьем.

- Садистку Столбова растила им в себе самой.

Да и детей замучила.

Коварна. гадка, мерзостна, противна.

- Глаза, как у акулы.

Круглы и бестолковы, хоть и голубы.

- А нос широкий, в кого уж занялся?

- Уже не нос, носяра.

Свинячий, как у порося.

А разум, вовсе, однобокий, как пустая тара.

И брат у нее, тоже идиот такой же.

Он, как балласт живет

Один, и глушит водку, при свечах.

Потом орет, болит живот.

И слуги бегают вокруг ворча.

Потом они за ней бегут.

Она привозит первача.

И пьют вдвоем. Она: - ты жгут.

На шее у меня сидишь тихонько.

- Ну ладно, Ира, ты не кипишуй.

Вот допишу одну статью о Пегове,

С душой спокойной, в мир иной уйду.

- На кой он тебе сдался, Пегов?

- Не ведаю, но он живой.

Он деловой. Я у него обедаю.

И в карты режется, как никто другой.

- Какой кошмар.

Да ты в него влюбился.

- Да, есть немного.

Я ж на это заводной.

- Да лучше бы ты в детстве утопился.

- Ну прекрати. Я, без тебя, тут чуть живой.

- Но я и в женщину влюбился.

- Дотронулся. Она прикинулась святой.

- Пощечину влепила?

- Ну, не громко.

- А ты ухаживал? Цветы дарил?

- Нет. А разве для любви-то надо?

- Да не мешало бы.

Уж сбагрить бы тебя скорей.

- Куда прикажете, мадам? Как прежде, в бак?

- Туда бы можно, но в подвале веселей.

Семья такая.

Разговор двух дурней.

А польза от их детей какая?

- Они другие, смешаны с отцами.

У брата, психа, нет детей.

Поместье-то ему принадлежит, однако.

- Он свое имеет. Три завода. Отец оставил.

Думал, для его уж, сыновей.

- Не будет он с племянником бодаться.

Скорее, уж, наоборот.

Ему захочется наследникам отдаться.

И состояние, на их оставить оборот.

Не одному же в старости скитаться.

Ведь, не с кем справить Новый год.

Жены-то нет и нет сестры, а может статься,

Еще найдется ему кто?

- Он очень жаден.

Не умеет целоваться.

Ухаживания ставит колуном.

Зато, любитель был, с сестрой подраться.

- Кошмар какой-то.

Вот дурдом.

Да, в завершение той темы,

Скажу спокойно, их на слом.

Вот так закончилась поэма,

Под названием Недуг.

По ней подруги, сразу видно,

Кто морально болен, кто есть друг.

Карусели

Мы в деревне были смелы,

Так как хворь нам надоела.

Пели, прыгали, плясали,

И тайком любовь встречали.

Был однажды инцидент.

Он пропал, а она нет.

Он прошел сквозь ливень с грозой,

А она стояла с позой.

Он спросил: - мне не верна?

- Почему же? Я жена.

- Но жена, везде за мужем

Поспевает, как всегда.

- Да, но ты еще не муж,

Ну а я послушна, чушь.

- Так давай же разойдемся.

- Да, конечно, так и буш.

Правила с поверьем были.

Как семья пройдет сквозь ливень,

Так и венчаны они.

А, они вот не прошли.

Долго ль времени тянулось,

Только грянула весна.

И ребята потянулись

За невестами от сна.

Встали в ливень друг за другом,

А девчонки в другой ряд.

И конечно подсмотрели,

Кто им нравится подряд.

За одним не стал никто.

Он не сеял там добро.

За девицей постоял,

И скотиною назвал.

Все боялись оскорбления.

Был он страстен сверх терпения.

Но одна, все ж встала в пару,

Так как ей не перепало.

Встала в круг с ним невзначай,

А у бывшего печаль.

Знать, его не величай,

А с другим сквозь ливень, в рай.

И пошла забота в нем,

А родился ли он днем?

Почему вторая пара

Не дается в дождь с огнем?

И пошел он к бабке Дусе.

- Что, мол Дуся, есть на мне?

Дуся головой качала.

- Есть лишь порча, при луне.

- Да сними ты с меня порчу.

Я, ей богу, заплачу.

- Ладно, привезешь подводу

Красноватого кирпичу.

- Где ж такого откопаю?

- Это дело не мое.

Мне б избу теперь поставить.

Холодно, терпи с мое.

Вот и вышел он оттуда.

Вроде был заказ, а вроде нет.

Ну а Дуся труд свершила,

И таила тот секрет.

Стал он радовать девчат,

И по любу стало вместе,

С той, что первой не пошла.

Стал жених он, да она невеста.

Стали деток нянчить вместе,

Да житье пошло на спад.

То спесива, то дурлива,

Уж не знал, когда напад.

Он опять поплелся к Дусе.

А она сказала вдруг: -

Я ж сказала тебе плату.

Вот он камень, вот он пруд.

- А я думал, отказала.

- Я работу соткала,

Но работникам сказала,

И кирпичики нашла.

- Закажи что-то другое,

Что полегче мне найти.

- Я бы с радостью, да в горе

Мне самой бы не войти.

Чародейство не простое.

Дело надо соблюсти.

Если кладбище мы строим,

То по камню разгрести.

- Я кладбище не хотел.

Не заказывал его я.

- Я ж построила его,

По заказу твоей мамы.

А, теперь вот разобрать

Мне понадобилось сразу.

- Что ты мелишь? Мать в могиле.

- Ушла, не хотя тебя рожать.

Тятя твой ее оставил.

Я заказ и приняла,

Что б тебя не родила.

Ты, не прост, я поняла.

Там запрет поставил кто-то.

Знать ее пришлось убрать,

Коль не хочет тебя брать.

Ну а тут, отец вернулся,

Как узнал, что ты уж есть.

Вот вы двое и живете,

А теперь и жинка есть.

У нее второй в животе.

Вот и нервная она.

У нее на обороте

Та же, с твоей матерью волна.

- Так сними ее сейчас же.

Не возьму я на себя.

- Как на себя? Я же в обороте.

Так давай уж на меня.

- В обороте. Хм. Ты в пролете.

- Почему же? – Ты мужик.

Здесь по женщинам замена.

- Как замена? Раз и вжик?

- Именно. Из родни ищи подмену.

- Кто ж пойдет во гроб стремглав?

- Может кто-то согласится,

Кому жизнь уж не мила.

Только Таня, что болеет, моя младшая сестра.

- Ну что, Таня подходящая.

А чем болеет-то?

- Не знаю я. Что-то смердящее.

- Когда-то на нее слила я что-то.

- Да как ты свет выносишь здесь?

- Нормально.

Не мне же панихиды ваши несть.

- Ну ты же порчи делаешь уж машинально.

- И что? Вот ты пришел

И гладкий, и красивый.

Работу заказал, монеты не принес,

А тоже рассуждаешь, как правдивый.

Вы все горазды обвинять,

А ведь тебя бы не было,

Не убей я твою мать.

И про отца не забывай, что это быдло.

Из-за него ведь мать твоя завыла.

И отреклась от родов, от дитя.

Я, грешным делом, уж забыла,

Пока не вспомнила тебя.

- Ну, а сестру за что?

- А как же? Она же на постой пришла ко мне,

Что б присушить тебя однажды.

- Я отказала. Брат тебе.

- Ну брат я ей положим сводный.

- Я знаю, нече тыкать мне.

- Тогда не понимаю твоей хорды.

- Да внучка моя мается по те.

- Ты что-то завралась. Какая внучка?

- Да та, что троюродная тебе сестра.

- Галина? Что ж не сказываешь мне? А ну ка,

Поведай то, что было, хоть бы до утра.

- А вот, что было. По приданию,

Отец твой должен жить со мной.

А он уперся в твою матерь дланью,

Как будто весел и бурлив он с ней умом.

Я, с горя, его и от сушила,

И превратила в овощ к ней.

Затем, сама к нему ходила,

Но он не стал ко мне добрей.

Он словно чувствовал подставу.

И, я любила горячо,

А он, как лед, к любви моей уставу.

Как пень, а я воткнулася в его плечо.

Короче, не пойми, не разбери.

И я перебухтела всю программу.

Свалила на мамашу горсти тьмы,

Ну а тебя, с изъяном все ж оставим.

Он встал. – Я понял твой секрет.

Расхитить все из рода.

Затем убить. Их уже нет.

Да чтоб рожали все урода.

И лишь одна ты весела,

А остальные вокруг плачут.

Но, убери ты колдовские удила.

- Я так живу, и не могу иначе.

- Понятно. Ты колдунья хоть куда,

Но знаешь, есть еще такие,

Что запросто сметут таких, когда

Запрос получат в их плезире.

- Да, знаю. Можно побороться,

Но не подставлю я себя.

- Ну а кого, к примеру, как придется?

- Ну, например, тебя.

Ты парень ровный, сильный, смелый.

И не стесняюсь никого,

Поскольку я в роду имею место.

Коль заберут, я отниму.

- Ты справедлива, а я нет.

Но это, твоя точка зрения.

Я думаю, что черен твой портрет.

Должна ты умереть без трения.

- Ты что, убить меня пришел?

- Нет, а токмо, поговорить на тему.

- Какую? Да уж все.

Поговорили. И ножом проткнул ей темя.

И он пропел ей сразу тризну,

И свечку в доме загасил.

Сказал: - змее нет в роду места.

Уж от тебя и нету сил.

Затем к Галине побежал.

Она, как раз, рожала тоже.

Клубок ей бабкин передал.

Она взяла. Он ей пришелся стоже. (впору)

Домой пришел, там выбелены стены.

И воя нет, и плача нет.

Все тихо, мило и спокойно.

Жена вздыхает: - ты пришел, мой свет.

Так жизнь пошла своим пределом.

И только Гале невдомек,

Что нету хуже канители,

Чем черный родовой клубок.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге