Аборт мачехи

Аборт мачехи

«Орхидея»

Мой идеал у райских врат

разгуливает по манежу.

К ногам я припаду как раб

и низкий им поклон отвешу.

Желанием объять томим:

снимать детали туалета…

Хочу звеном стать составным

в хореографии сюжетов.

Взгляд изумрудных её глаз,

одежды тонкая кисея…

Согласие или отказ?

Я жду ответа, цепенея.

«Виолетта»

Она наглоталась таблеток и в ванной

сидела, рыдала о жизни поганой.

Отец походил её на неандертальца:

щетина, неправильный прикус и пальцы…

И пальцы те знать не желали отказа,

коварны, губительны как метастазы.

Их сила росла – неприятие тоже,

слезою стекая на тонкий лён кожи.

Точёные ножки, фигура как ваза…

Сорвать плод физалиса он смог не сразу.

Отец выжидал, как насытится соком

дочуркино тело, чтоб вставить жестоко.

А матушка, что пребывала в запое,

узнав, так расстроилась; пить стала вдвое

больше обычного и по спирали,

но писем в бутылке ей боги не слали.

Спи, девочка, сном, где ударами плети

накажешь отца – в Преисподнюю метит.

О смерти узнаем мы завтра в газете.

Нет гаже истории на белом свете…

«Диетолог»

Я в прошлом видный диетолог,

но знать не знал, что так умру:

банан, вонзив стекла осколок,

с меня снять вздумал кожуру.

«В долгий путь»

Затряслись в ознобе руки,

предвкушая овердозу.

Сомневаемся друг в друге,

но загнать словно занозу,

закатав рукав рубахи,

умоляем трусовато.

Кислота как Нагасаки,

расщепит на части атом.

Потревожь рассудка омут,

низведи нас в знаменатель.

Сутью мирозданья тронут

обморочный обыватель.

Вшитые под кожу вены

разбухают черви точно.

Полозом ползут на стены

из лакун межпозвоночных.

Разум в долгий трип отправлен

за периметр сущей óси.

В мир, где нет вражды и травли,

смерти, где нет лютой вовсе.

«Кузьмич»

Той ночью лунный серп светил печально и уныло,

но вкрадчиво внимал он и следил за некрофилом.

Кузьмич землицу стылую рыхлил как будто плугом.

Лопаты рукоять в руках, а с уст слетает ругань.

«Оторва из богатеньких, с инъекциями ботокса!

От Гришки, гроботёса, я слышал, не испортился

твой лик за сутки первые в прямоугольном ящике.

Посмертно поухаживали за тобой заказчики.

Ох, ёпт, мать твою за ногу, на атласной подушечке

лежит в сорочке беленькой блудница с моей улочки.

Вместо желёз молочных – импланты! – я потискаю,

а после в лоно рыжее нырну с усердной чисткою.

Я жировоск слижу с бедра, личинок сон нарушив.

И от белья освобожу, изящных кружев, рюшей.

А то, что побледнела кожа от гнилостного запаха

я во вниманье не беру, лишь попрошу: подмахивай».

Но мыслей смелых хоровод взмах оборвал дубины.

Над распростёртым Кузьмичом и затхлой домовиной

стоял Григорий, он же Гришка, гроботёс со шрамом.

Он тоже вознамерился полакомиться дамой.

«В психбольнице»

Засыпаю в психбольнице,

слышу как исподтишка,

стонут тихо половицы

под стопой покойникá.

За личиной санитара –

помыслы он скрыл свои –

тьма в глазах, в руке – огарок

парафиновой свечи.

Вымарав чернильной кляксой

каждый сантиметр стен,

продолжает издеваться

ночь в сумбуре мизансцен.

В белом, словно он апостол,

требуя без волокит,

голос, как змеиный госпел

зачарованно звучит:

« – Не противься процедуре,

пациент проблемный наш.

Без того набедокурил!

Главный врач на карандаш

случай твой, как уникальный

среди прочих картотек,

взял. Вердикт документальный:

ты – особый человек.

Знай же, нашему престижу

позавидует любой.

Метод нов, но занял нишу,

встав железною стеной

между наработок в прошлом,

устаревших, грубых схем

и леченьем, что взъерошит

медицину насовсем.

У науки наконец-то

шанс заесть психоза прыть.

Через год-другой по-светски

будешь гоголем ходить».

Расстоянье сократилось.

Óтпер служащий замок.

« – Право, не впадай в немилость,

нет у нас инъекций впрок.

Выходки твои былые

повлияли на бюджет.

Сыворотки в истерии,

сколько вылил ты в клозет?

Подобру ли, поздорову

процедуру провернём?

Нет? Я вынужден сурово

силой взять или числом».

Низкой музыкою ветра

в комнату зашёл сквозняк.

Физию жмурá бесследно,

чтоб не испугать меня

заменил благопристойно

на румяное лицо.

Складно, вкрадчиво, спокойно

говорил, пока рысцой

не накинулся по-зверски,

руку заломив назад.

По одной из моих версий

содержал шприц опиат:

психики вскрывает панцирь

и ломает жадно твердь,

зрительных галлюцинаций

насылает круговерть.

Унеслись ориентиры,

как подействовал укол.

Улыбнулся; вижу шире

зубьев острый частокол.

Не впервой за день отравой

разум мой им на прицел

брать обманом всем составом,

учиняя беспредел.

К завтраку аж спозаранку

приносила медсестра

мне с цикутой наперстянку –

голь на выдумку хитра.

Но я стерву рассекретил.

Ногти ей переломал.

Навязали морок черти,

выжил, мол, я из ума.

Стены в бороздах царапин.

Пол заплёванный слюной,

Каждому, кто время тратил,

я давал кулачный бой.

Зомби хочет поживиться,

демон – жаждет завладеть.

Нелюди и кровопийцы,

я вам не остатка снедь.

Чтобы вы не откололи,

голова моя трезва!

***

Призраки с ухмылкой в холле,

засучили рукава.

«Презентация»

Если на страшном суде

спросят за мой беспредел,

без оправдания старцам отвечу,

рос, мол, в неполной семье.

Скромен в быту был и прост.

Не задирал кверху нос.

Я не кружился с пороками в танце

и не спешил на погост.

Так повелось в роду,

ел в основном я еду:

тушки в скорлупах и трупов останки;

не прикопав их в саду.

Но сердца предсмертный стук

услышав, как понял вдруг:

в жизни моей божествами стали

Зак, Маяковский, Бурлюк.

«Лора»

Мертвецов хоронят скоро

в респектабельной семье.

Например, гроб с Палмер Лорой

опускали на ремне

два печальных квотербека

школы городской в Твин Пикс.

Две гвоздики с человека,

горсть земли и взгляды вниз…

В носовой платочек прячут

грустного лица овал,

люди, что с самоотдачей

ставили ей высший балл

вечерами в час свиданий

между ленчем и восьмью.

Школьница без нареканий

обращалась в фурию́.

Бабочкой под кокаином,

выпростав из рукава

крылья, чтобы быть любимой,

улетала к островам

райских рощ, где жвала вольно

слизывали сладкий мусс,

чтоб забыться в неге томной,

смерть испробовав на вкус.

Мелкой россыпью осколков

образ в горожан проник.

В память врежется надолго

суетной блондинки лик.

«Война»

Застрявший в голове патрон

доказывает: рядом – трупы.

Не писан более закон.

Мы с точностью заводов Круппа

в своём диагнозе верны.

Шлём весточку печали мамам,

проникнув в подсознание, сны,

рассказывая им о главном:

иголкой льда февраль накрыл,

не предложив бойцам ночлега.

Война нас сбросила в обрыв,

тела укутав грязным снегом.