А я строкою захлебнусь устало…

Преддверие

Я один.

Пустота отлилась в изваянье.

Это конь. Грива пепельна. Площадь буграми.

Я один.

Полый оттиск, каверна, зиянье.

Виноградная шкурка в асбестовой рани.

Тонет в капле зрачка все земное сиянье.

Запевает петух – и запев долговечней гортани.

Я один.

Забываются, город, твои плотоядные трупы.

Глохнет гомон зевак – муравьями кишащие рты.

Мертвый цирк обмерзает, растут ледяные уступы,

капители безжизненных щек. Я озноб пустоты.

Я один.

С этим полым конем, изваянием ветра.

Вестовой моей жизни, бессильной поднять якоря.

Я один.

Нет ни нового века, ни нового света.

Только синий мой конь и заря.

Федерико Гарсиа Лорка

Капли осени

Закровенели капли красных ягод

На зелени устало запыленной,

Уже давно от лета отделенной

Цепочкой мешкотных осенних тягот.

И в танго вьется с ветром лист-летяга –

Кручиной, городом не утоленной,

Пронзительно, прощально охмеленный –

На фоне выцветшего небостяга.

Ты смотришь с осторожною улыбкой

В лицо осенней медленной печали

На улице, в безвременье бегущей.

Толпа ее не захлестнула гущей.

Она проста в своем первоначале

На грани недосказанности зыбкой…

Сонет зимнего одиночества

Вновь темнота подкатывает к сердцу.

Ложится небо, всхлипнув, прямо в слякоть

И хочет по-осеннему заплакать.

А в душу падает щепоткой перца

И жжет ее дряхлеющую мякоть

Пустое одиночество. Инерций

Болото и слова, как горстка шлака –

Простая западня для иноверца.

Саднит на донце дня смешная вера

И что-то, что изгой зовет любовью,

И безнадежности осадок вялый.

Ушел последний зритель из партера.

Пора. Закат клонится к изголовью,

А я строкою захлебнусь устало…

Темный сонет

С небосклона в хрипящем молчанье на город пикирует тьма.

Задыхаются и умирают огни.

Шевельнись только, руку ты тьме протяни,

И начнут исчезать безвозвратно дома.

В этой тьме ты легко и уверенно сходишь с ума,

А безумие – самый могучий магнит,

Позовет и касанием нежным пленит.

От отчаянья душу мою сохранит

Его вечная кутерьма.

И сквозь снег вдруг увижу я лица всех тех,

Кто пытался оставить мне слово свое,

А потом – пустота, что слепа и нема.

Для нее в этом городе нет ни препон, ни помех.

У нее не утянет добычу ночное ворье.

Ну а я… просто выйду на свет из тюрьмы…

Смертный сонет

Снег пробил сединой черноту постаревшей земли,

И хрипит в ее легких болезнью смертельной зима.

Время-лекарь, ругаясь, уже исписало тома,

Изучая все хвори, что нынче над нею прошли.

И уходят в последний поход облака-корабли,

Острым килем цепляя прощально пустые дома,

Станут лед нашей памяти в тяжкой работе ломать,

Чтоб забыли мы радости, что в пустоту утекли.

Умирая, я выпущу прошлое в небо синицей из рук,

Чтоб в зрачках остывала устало полей седина,

Чтоб дыхание спящих деревьев застыло вдруг льдинкой в груди.

И победную песню споет мной натянутый лук,

И закончится в вечности наша земная война,

И весну попрошу я последним биением крови: Приди!

Сонет ненужной строки

Ненужная строка осиротела,

И рифма дребезжит трамваем старым.

Слова, как люди, не находят пары.

Смысл мается вне слов душой без тела.

Ветрами смерть разбойничьи свистела,

Играя в милосердие и кары.

Лишь тьма со мною говорить хотела,

Ложась на ледяные тротуары.

А я, не верящий в слова-товары,

Все брел сквозь снег – вперед, без всякой цели

И лепетал разрозненные строчки,

Которые упорно не срастались,

Но плакали навзрыд у мертвой ели.

Я ж, иссушенный правдой одиночки,

Просил, чтобы со мной они расстались.

Сонет навязчивых снов

Снег, полную луну зажав в ладонях,

Как в зеркало, в нее всю ночь глядится.

Изменчив ветер – то больная птица,

То яростных коней полночных конюх.

А я во сне один иду бульваром.

Деревья говорят со мной негромко.

Все впереди: шальных времен поломка

И ранящие жизнь навылет свары.

Но грусть и одиночество вступили

В свои права. А наяву – метели.

Они от снов меня не откупили

И не смогли б, коль даже б захотели.

И плачет снег моим злосчастным прошлым –

Когда трагичным, а когда и пошлым.

Холодный сонет

Со снежной улицы холод

Без спроса в сердце заходит

И бьет по нему, как молот.

В ночи луна колобродит,

Как пьяный бродяга-волот,

Беспутной верный породе.

Мне кажется даже вроде

Утих непрерывный голод –

Тоска по зеленым веткам,

По сказкам, что дарят травы,

По шорохам жаркой ночи.

Я прочь от себя по меткам

На днях, что злей и короче,

Бегу сквозь снега заставы.

Бесслезный сонет

Ночами часто снится, что я плачу,

Но слезный дар в обломках дней утерян.

Я взвешен и исчислен, и измерен,

И для слезинки слишком мало значу.

А в снах, похоже, слез расчет примерен,

И часто мое горло жжет удача,

И в святости слезы я вновь уверен.

Бесслезность по утрам свободу прячет

Собою быть, и я, себя лишенный,

Пытаюсь за сухой укрыться строчкой.

Но мертвому сухому глазу солнца

В засохших строфах виден я до донца.

Остаток жизни, купленной в рассрочку,

Уже не оплачу я – иссушенный.

Сонет опоздавшего

Я прихожу, когда закрыты двери,

И в окнах свет заботливо потушен,

А темнота чешуйчатую тушу

Затаскивает в опустевший скверик.

И вновь осознаю я в полной мере,

Что грубо лад вечерний мной нарушен,

Что снова где-то потерял я душу,

Что только в ветре быть могу уверен.

А ветер ворожит на перекрестках

Дорог, которым время оборваться,

И пустошами выжженными бродит,

И кудри его в звезд упавших блестках.

Он к ивам тщетно лезет целоваться

И чушь им несусветную городит.

Когда в Начале судьбы назначались,

Мы оба с пустотою повенчались.

Сонет-видение

Я видел, как на звездную дорогу

Во мгле ступил Земли последний житель,

Оправив в трех местах прожженный китель.

А солнце свою дальнюю берлогу,

Дымами зачерненную обитель,

Покинуть для прощанья не хотело.

Что ж, может весть к нему не долетела.

Слепой дракон – тухлятины любитель –

Для завтрака отрыть пытался тело.

И призраки заученно плясали

В руинах, что живых не раз спасали.

Теперь там смерть разбойничьи свистела.

Волков железных дэвы выпасали

На улицах покинутых селений…

Вот подвигов итог и преступлений.

Сонет затерявшейся любви

Любовь не отделить от снегопада.

Она давно устало вмерзла в зиму,

А над землей – буран с горчинкой дыма,

И в ветре – неизбывный запах чада.

А в мире уж ни склада и ни лада.

На сценах дней идет неутомимо

Одна и та же мертвых пантомима.

Зима сулит всем мертвецам награды.

Понятно, что они стараться рады.

А нищенка-любовь в метелях тает,

Отметив путь кровавыми следами

Стоп, острым льдом израненных глубоко.

Но лишь луна своим холодным оком

В глухой ночи следы ее читает

И помнит о прочитанном годами.

Сонет ожидания на пороге

Я сижу у смерти на пороге,

Жду хозяйку. Мне она знакома.

Жаль, ее не оказалось дома.

Уходить? Уже устали ноги.

Было время, я искал предлоги,

Чтоб на пике нового излома

И в моменты полного разгрома

Вдруг ее не встретить на дороге.

Но когда, ославленный зимою,

Должен в темноте бродить с сумою,

Тщетно грея ледяные строчки,

Лучше уж с усталостью немою

В тягостном безлюдье одиночки

Все ж в конце строфы поставить точку.