Развод и замуж за спасателя

Глава 1

Развод и замуж за спасателя

Глава 1

— Полина Викторовна, блестящая речь! Я так рада, что вы согласились выступить…Пойдемте

пригубим шампанского в честь такого события, — улыбается мне Анна Земская, организатор

симпозиума по интенсивной терапии.

— Благодарю Анна Сергеевна, но я поеду. Работа не ждет, — отмахиваюсь, прикрываясь

операционной.

На самом деле, я не люблю все эти встречи в коктейльных платьях с гордо поднятыми головами.

Здесь практически каждый второй лицемер, и все то, что они говорят нужно делить на два.

Однако, отказаться выступить с речью являясь ведущим реаниматологом элитной клиники, я не

могла. Илья бы точно не простил.

Вспоминаю то, как муж уговаривал меня пойти и обещал даже график мне подстроить вместе с

совместным отпуском. Которого у нас не было года так два…

Илья первоклассный хирург. На самом деле, невзирая на то, что я реаниматолог, он многому

меня научил. Если уж кого и звать богом швов, так это точно он.

Прощаюсь с организаторами и коллегами, а затем тихонечко сбегаю. Когда оказываюсь на улице,

радуюсь, еще не севшему солнцу, и натянув солнечные очки иду к машине.

Муж наверняка еще на работе, плановых операций сегодня не было, значит зарыт в бумагах.

Когда включается экран в машине, встроенный навигатор предлагает выбрать маршрут.

Высвечиваются два пути: дом и работа.

По плану можно было бы приготовить ужин и дождаться Илью дома. Или поехать к нему,

пересесть в одну машину, оставив вторую у клиники, и сходить в ресторан. Или вместе заехать

в магазин?

Удобство, когда работаешь с мужем, то, что вам всегда по пути.

Палец замерев у экрана, выбирает путь, нажав на кнопку работа. И я включая какую-то

спокойную радиоволну выруливаю в поток машин.

Илья довольно притязательный в еде, и очень любит запеченую рыбу с тар-таром, поэтому мы

можем поехать в его любимый ресторан на набережной. Я бы, если честно, съела кусок мяса, и

салат с ростбифом…В плане обедов и ужинов у нас всегда так. Помню, как перед свадьбой семь

лет назад, мы буквально бились за то, что будет на столах.

Семь лет, а ощущение, как вчера.

Нет, безусловно мы изменились, стали где-то жестче, притерлись друг к другу. Опять же

выросли профессиональнее, потому что вместе с ординатуры пошли работать. Тем не менее, как

однажды сказал мой муж, наш брак это тихая гавань после напряженных будней в операционной.

И я согласна.

Помимо того, что мы можем спорить на счет пациентов, он всегда поддерживает меня и

помогает, когда на меня находит легкая паника в критический момент.

Правда, такое было однажды, когда у меня изначально были сомнения в отношении падающего

давления, и мы могли бы не допустить остановку сердца, если бы я послушала себя.

С тем пациентом все в порядке, операция была успешной, однако этот случай научил меня

слышать свою интуицию.

Вот и сегодня с самого утра, я то опаздываю, то забыла про критически низкую отметку

бензина в баке. И даже сейчас, когда симпозиум прошел, я отстрелялась, а внутри все равно

напряжение.

Въезжаю на парковку клиники спустя час с лишним, и когда выхожу, довольная своей идеей о

спонтанном свидании, убираю ключи от машины в клатч.

Прямиком иду к лифту, коротко кивнув в сторону администратора. А когда наконец, оказываюсь

на пятом этаже, то глянув в отражение поправляю чуть сбившиеся рыжие локоны, и платье.

В коридоре звук моих каблуков без бахил раздается с глухим стуком, и когда я подхожу к

кабинету, то уже улыбаюсь в предвкушении нашей встречи.

— Сюр… — открываю дверь, а звук теряется где-то в гортани: — Приз.

Илья развалившись на своем кожаном диване сидит со спущенными штанами, а над его пахом

усердно работает наша медсестра Алина.

— Ты…

Слова буквально застревают в горле, зато девица, увидев меня вспыхивает красным цветом и

утирает рот рукой.

Фу. Мерзость.

— Поль, только не устраивай истерик, — он неторопливо поправляет свою рубашку, которую я

утром гладила: — И дверь закрой, а то кто-нибудь увидит.

От такого похабства и наглости я буквально задыхаюсь.

— Илья, ты за кого меня принимаешь? — шиплю я наконец осознавая, что он, черт возьми,

делает и что говорит: — Ты…

Перевожу глаза на девицу, что сжавшись в комок сидит на диване.

— А ты думала по карьерной лестнице пойти?! — голос вибрирует напряжением и становится

жестче: — Только вот Илья Николаевич не участвует в кадровых расстановках с младшим

персоналом, Алиночка. Это тебе к Вере Ивановне, только с ней рот для слов использовать

нужно, а не для…

— Полина. — резкий голос Ильи перебивает меня, и я скрещиваю руки на груди презрительно

усмехаясь в ожидании: — Я шесть часов собирал по кускам пациента, мне нужно было сбросить

напряжение. К нашей семье это не имеет никакого отношения. Алина, можешь быть свободна.

Он буднично застегивает свой ремень, глядя на меня исподлобья. Я даже не в силах ахнуть,

просто хлопаю глазами от такой шоковой терапии.

Качаю головой, потому что в голове вспыхивают вопросы: а сколько таких было? После каждой

операции? Или только когда тяжелые?

А кто я? Статусная жена реаниматолог, с которой не стыдно ходить под руку…?

О боже.

Киваю сама себе и достаю из сумки бейдж клиники, а затем и стягиваю обручальное кольцо.

— Хорошо, Илья, — шлю в него фальшивую улыбку: — Сбросил напряжение? Молодец. А теперь

можешь сбросить со счетов и нашу семью.

Оставляю на полке стеллажа вещи и разворачиваюсь, чтобы открыть дверь.

— Полина, не смей вот так уходить, мы не договорили….

— Я подаю на развод, и увольняюсь, Илья Николаевич.

Глава 2

Как доезжаю до нашей квартиры, даже не помню.

А свое состояние могу описать, как наркоз. Я абсолютно не понимаю почему, но у меня нет

слез. Просто какой-то бушующий адреналин в крови от того, как цинично и просто все оказалось

для него.

Наш брак, о котором я вот…сколько час назад…рассуждала.

Тихая гавань…Серьезно?!

Усмехаюсь качая головой, и тру глаза.

Квартира в своей ослепительной чистоте, глянцевая плитка, светлый дуб…все в лучших

дизайнерских традициях, а внутри пустота. Место, которое я еще вчера любила сегодня отдает

какой-то гнилью. Пахнет искаженным идеальным миром. И для кого

идеален, теперь стало понятно.

Встаю с банкетки молочного цвета, и громко стуча каблуками по паркету двигаюсь в спальню.

Когда раскрываю широкие двустворчатые двери гардеробной, свет автоматически включается.

Взгляд тут же ведет направо, где висят идеально отутюженные и отпаренные костюмы, рубашки,

свитера. Все идеально…От темного к светлому…

Чувствую как злость обрушивается на меня с эффектом бетонной плиты. Буквально придавливает

грудь до невозможности дышать.

Но меня уже не остановить.

Пять минут, чтобы вернуться на кухню, взять мусорные пакеты, а затем еще десять, чтобы

скинуть все эти идеальные вещи и затолкать в мешки. Комкая и сминая, чтобы просил своих шлюх

выглаживать ему все эти ткани.

Резать не буду, потому что львиную долю этого добра покупали мы вместе. Да и едва ли одежда

виновата, что носит ее мерзавец.

Когда несколько баулов собраны, я тащу их по полу с противным шелестом на всю квартиру.

Правда, не успеваю даже выйти в коридор, как слышу щелчок замка.

— Вот, — не останавливаюсь, буквально выкидывая все это в прихожую: — Я тебе даже помогла.

Не благодари.

Илья снисходительно смотрит на мешки, затем на меня. А после с совершенно спокойным видом

кладет ключи на тумбочку, стягивает свое пальто…Этот вид грязного победителя раздражает до

кончиков ногтей.

Я готова вцепиться ему в волосы за эту пустоту и боль, что раскурочивают внутренности.

Только он не увидит ни одной моей слезинки.

— Подумай дважды, Полина, — начинает он медленно выполняя свои рутинные действия: — Тебе же

и гладить потом.

Не удерживаю звучный смешок, глядя на то, как он расстегивает запонки и наконец,

останавливается напротив меня.

— После сегодняшнего шоу, я больше никогда не буду гладить тебе твои рубашки.

— Я же сказал, это исключительно в целях…

— Да-да, чтобы рука со скальпелем не дрогнула, Илья, перестань, — я даже морщусь от того,

насколько мне противно:— Это дешево и грязно…ты хотя бы постыдился прямо в клинике, — качаю

головой и киваю на мешки: — Но уже неважно…забирай свои вещи и выметайся.

Он на секунду хмурится, и делает еще шаг ко мне.

— Не подходи ко мне.

— Поля, ты серьезно думаешь, что при разводе эта квартира останется тебе?

— Раздел имущества будет пополам. Она куплена в браке, брачного договора нет, делим и

расходимся как корабли.

Пока я чеканю каждую букву, он качает головой.

— Нет, милая. Не выйдет. Мы этот день с тобой забудем и продолжим…

— Хватит! — резко обрубаю его: — Я тебе не твои шлюхи, и терпеть не буду. Не уйдешь ты,

хорошо…я не буду закрываться в комнате. Но по праву половина здесь принадлежит мне, и мой

адвокат завтра положит иск с этим требованием.

Хватаю пальто, заметив как расширяются его ноздри. Он засовывает руки в карманы, наблюдая

за моими действиями.

— Полина. Ты и сама знаешь, что ничего у тебя не выйдет.

— Это мы еще посмотрим, Илья. Ты сам говорил, что женат на лучшем реаниматологе…или это

тоже ложь, как и весь наш брак?! — резко оборачиваюсь на него.

— Прекрати. Остановись! Если ты выйдешь за эту дверь, тебя не возьмут ни в одну клинику.

Будешь начинать с нуля, как обычный рядовой сотрудник! Полина!

Что он говорит мне дальше, я уже не слышу, потому что дверь с громким хлопком закрывается,

а я стремительно влетаю в лифт. Его створки плавно смыкаются, отрезая меня от моего насквозь

гнилого брака.

Только сейчас, когда кабина бесшумно скользит вниз, я позволяю себе выдохнуть. Воздух со

свистом вырывается из легких, царапая горло. Наркоз постепенно начинает отпускать, и на его

место приходит жгучая, пульсирующая боль, отдающая куда-то под ребра.

Обычный сотрудник, значит?

Усмехаюсь, глядя на свое бледное отражение в зеркальной панели лифта. Илья слишком привык к

стерильности своих элитных клиник. Он забыл одну простую вещь, я по профессии не боюсь ни

чужой грязи, ни чужой крови. Плотнее запахиваю пальто и решительным шагом выхожу из подъезда

прямо под ледяной ветер. Он бьет в лицо, путая волосы и высушивая глаза, в которых так и не

появилось ни одной жалкой слезинки.

Глава 3

— Полина Викторовна, здравствуйте, это Светлана, Ильинская больница, вы были…

— Да, да, здравствуйте.

Застываю прямо посередине дороги.

— К сожалению, ваша кандидатура нам не подходит. Мы вынуждены отказать вам…

Дальше я уже не слушаю, прикрываю глаза и отключаю вызов.

Это пятый отказ.

И это пять мест, в которые я бы с удовольствием устроилась.

Он прямо слово свое держит. Мужской поступок.

Хочется от досады себя пожалеть, но я снова делаю шаг и подхожу ближе к центру катастроф.

Две государственные больницы, которые были вчера, полагаю, тоже откажут, потому что у него

достаточно связей и там. А вот здесь…здесь он не властен.

Это спасатели, это люди которые трудятся в полевых условиях. Федеральный центр медицинских

катастроф…а Илья, он царь в стерильно чистой и комфортной обстановке.

Остается вопрос подойду ли я им, и справлюсь ли? Но отчего-то кажется, что это абсолютно

иной уровень.

Поправляю свой строгий костюм, переступая наконец двери здания.

Меня провожают куда-то в коридор, где я вижу, как догадываюсь, других кандидатов.

Я прекрасный специалист своего дела…правда, как бы я ни была уверена в себе, когда ты

каждый день встречаешься лбом со стеной, эта уверенность понемногу испаряется.

И только знание, что руки Ильи не доберутся досюда, дают мне возможность не впадать в

панику.

— Полина Викторовна…Черкасова?

— Я, — встаю, поправив пиджак, и меня провожают в кабинет.

Здесь пахнет старой мебелью и мужским парфюмом.

— Присаживайтесь, — говорит мне мужчина лет пятидесяти: — Я начальник отдела кадров в

данном учреждении, Афанасий Витальевич.

— Очень приятно.

— Я не буду ходить вокруг да около…Если все в вашем резюме чистая правда, то у меня к вам

только один вопрос.

С легкой улыбкой киваю.

— Как после медицинского симпозиума на межрегиональном уровне вы оказались здесь? — он

разводит руками, и снимает очки.

Его прищуренный взгляд явно готовится читать мой ответ, как детектор лжи. Но я и не

собиралась врать, это кредо моего «мужа».

— Поверьте, я и сама еще позавчера не знала, что окажусь здесь.

— Тем интереснее услышать ваш ответ.

Он хмуро смотрит, а я набираю в легкие воздух.

— У вас ведь вакансия Старшего бригады, верно? Я на это

операционная вокруг меня сменится на нетривиальные условия, это скорее плюс к моему резюме и

опыту.

— И тем не менее, что подтолкнуло вас? Вы ведь понимаете, наша структура платит меньше, чем

вы получали ранее, если исходить из финансового вопроса. А если рассматривать сторону

благородства…и желания помочь людям, то в нашем варианте гораздо больше летальных случаев…

Опускаю взгляд на руки, которыми всегда гордилась сидя в своем просторном кабинете.

— Может быть, хочу проверить себя на прочность?

— О, это вы по назначению пришли, уважаемая Полина Викторовна.

— У меня действительно есть причины, почему я сегодня здесь и они относятся к той стороне

моей жизни, которую я никак не соотношу с работой. Но что действительно важно, — сейчас я

твердо глядя в глаза мужчине говорю чистую правду: — Если я смогу спасать еще больше людей

отсюда, если есть хоть толика вероятности, что я стану здесь нужной, как думаете, я выберу

лощеный кабинет с плановыми дорогостоящими операциями?

— То есть деньги для вас не играют роли? Вы не подумайте, я спрашиваю не для того, чтобы

вас задеть… В нашем мире, к сожалению, сейчас жить не так-то просто.

— Не переживайте, у меня есть вклад, который выручит меня в трудную ситуацию, — улыбаюсь

мягко.

И это правда. Открывала я его не так давно, но кое-какие сбережения есть. Они и помогают

сейчас искать жилье, чтобы сменить номер в отеле.

Вероятнее, будь я в финансовой яме, то мне было бы страшнее, но это бы не отменило моего

решения о разводе.

— Принято, Полина Викторовна. Завтра у вас пробная смена. Если вы проявите себя способной

работать в экстренных условиях, и сможете расположить к себе команду, кто я такой, чтобы вам

мешать.

Он вновь надевает очки, а я не скрывая вздоха облегчения и улыбки, встаю с кресла.

Выхожу за дверь, теперь уже позволяя себе, наконец, расслабиться.

Теперь уже плевать на отказы с больниц, главное, что мне есть куда выходить завтра.

Да, эта неизвестность немного пугает, но это гораздо лучше, чем искать того, кто захочет

противостоять Илье.

Возвращаюсь в отель с прекрасным настроением. Все получается: встреча с хозяином сьемной

квартиры назначена на среду, если все сойдется, то я там и останусь, ФЦМК ждет моих навыков,

чтобы выдать окончательный вердикт, а адвокат, предвосхищая битву за площадь, планирует

работу над разводом.

Вхожу в широкие двери небольшого отельного комплекса. Да вот только настроение сразу

падает.

Он сидит в кресле, неподалеку от стойки ресепшен, лениво перелистывая страницы какого-то

журнала. Вскидывает свои глаза как только слышит звук моих каблуков о глянцевую плитку. Я же

гордо держу голову, посылая вежливую улыбку администратору.

— Здравствуйте, ключ от пятьсот седьмого, пожалуйста.

Стою спиной к нему, но чувствую его взгляд. Илья буквально пытается им уничтожить.

— Полина.

— Ты зря приехал. — забираю ключи со стойки, и не глядя на него, иду в сторону лифта: — И

на твоем бы месте, я не испытывала судьбу.

Наконец, смотрю в его глаза.

— Поля, — он стоит с прищуренным взглядом, засунув руки в карманы: — Я понимаю, что ты зла,

но не устраивай детский сад. Это. Ничего. Не. Значит. Я не позволю тебе водиться со всякими

отбросами, — последнее он намеренно произносит по слогам: — Ты привыкла к комфорту и

стерильности, через неделю в грязи и с мужиками в берцах, ты взвоешь и сама прибежишь ко

мне. А я подожду.

Качаю головой с горькой усмешкой на губах. Явно уже откуда-то выяснил куда меня взяли на

пробную смену.

Делаю шаг ближе к нему, не скрывая презрения.

— Вот именно, что твои слова теперь ничего не значат. — цежу, вкладывая в каждый звук

собственную злость.

Его напряженная челюсть будто сейчас треснет, а глаза сканируют мои, пытаются

загипнотизировать, чтобы я стала послушной зайкой. Но для этого у него теперь есть

прелестная нимфа.

Глава 4

Вчерашняя стычка с Ильей сделала свое. Спала я отвратно, и потому всю дорогу до работы я

пытаюсь сосредоточиться, и сконцентрироваться на сложный день.

Первый день ведь всегда такой, и неважно врач ты высшего разряда или продавец.

В каждой больнице свои порядки, пускай и относятся они к общепризнанным нормам. А уж тем

более в такой структуре как федеральный центр медицинских катастроф, вообще отдельный

регламент.

Выхожу из машины, и прежде, чем войти внутрь, загадываю желание, чтобы у меня все сегодня

получилось.

Как только ноги оказываются в помещении, в ноздри ударяет запах старой мебели и табака. А

еще как будто пахнет машинным маслом.

Озираюсь, наблюдая зонирование, правда даже несмотря на то, что стоят явно стены из

гипсокартона, помещение в принципе больше похоже на ангар.

Хочу уточнить, где находится бригада медиков, с которыми я буду теперь работать. Но только

грузно спешащий мимо меня мужчина в форме МЧС даже не обращает внимания на мою попытку.

Вдалеке, в узком коридоре, замечаю девушку, которая собирает какие-то документы. Двигаюсь

туда, поправляя свою сумку на плече.

— Здравствуйте, я Полина Викторовна, старший врач…

— А, — она бегло оглядывает меня с ног до головы: — Ильич, глянь, наш-то прав был. — она

кричит кому-то вкладывая в слова неизвестный мне смысл: — Я Жанна, здесь у нас спасы, — она

кивает на дверь, за которой я замечаю, как несколько человек тестируют огромные

гидравлические кусачки, больше похожие на челюсти механического динозавра.

Замираю на секунду, ошарашенно наблюдая, как легко эти стальные лезвия перекусывают толстый

металлический прут.

— Твои вот там, — она указывает в другую сторону, где виднеется отдельный вход.

— Спасибо.

Бросаю короткую улыбку и спешу в сторону заветной двери. Правда не успеваю я и трех шагов

сделать, как на все здание раздается сигнал тревоги. Подскакиваю на месте, озираясь по

сторонам.

В одно мгновение все приходит в движение. Несколько человек выбегают с теми же ножницами,

на ходу натягивая костюмы.

— Тревога! Первая бригада на выезд! Код красный!

— Эй, ты в первую бригаду! — Жанна дергает меня за рукав, и я ей киваю, ускоряясь: — Бегом

в боксы! Иначе эти психи без тебя уедут! — она тянет мне обьемную куртку и показывает в ту

сторону, откуда я пришла.

Перехватываю спецовку, которая весит, кажется, целую тонну, и на ходу вдеваю руки в рукава.

Бегу сама не зная куда,

Чёрта с два я сорву свой первый вызов.

— Где, мать вашу, медики?! — ревет кто-то рычащим, злым басом.

Вылетаю в холодный ангар к желтому кузову реанимобиля и тяжелому спецтранспорту МЧС.

— Я врач! — подрываюсь к высокому мужчине.

Он вздергивает бровь, хмуро усмехнувшись.

— Где ты шастаешь? Счет на секунды. — мрачно тянет он и разворачивается.

От такого «теплого» приема, я теряюсь. В клинике даже хирурги со мной не смели так

общаться.

Но, безусловно, здесь и не клиника.

Я сглатываю возмущение, запрыгиваю в салон реанимобиля, и с грохотом затягиваю за собой

сдвижную дверь.

Внутри уже сидят двое фельдшеров в такой же форме, как на мне.

— Всем добрый день, я Полина, старший врач, — тяжело дыша, пытаюсь сразу наладить контакт.

— Привет, док, — отзывается высокий худощавый парень, проверяя укладку: — Я Ваня, можно

просто Сокол. А это Петруха. — он показывает на блондина рядом с собой, тот мне кивает: —

Зря ты Макара разозлила, он на вызов идет всегда как на войну.

Не успеваю даже отойти от их «позывных».

— Макара? — переспрашиваю я.

— Командира спасов, — блондин кивает в сторону кабины спецтранспорта, где скрылся тот самый

суровый мужлан: — Да ты не дрейфь, док. Босс нормальный, просто не выносит, когда время

утекает сквозь пальцы.

Киваю, цепляясь за поручень, когда машина с ревом вырывается из гаража.

— Если честно, — ровно произношу я, восстанавливая дыхание: — Мне не помешает краткая

инструкция, как здесь всё устроено. Желательно до того, как мы прибудем на место.

— Значит так, Полина Викторовна, — Сокол натягивает синие нитриловые перчатки, перекрикивая

вой сирены: — Правило на совместных вызовах одно, и оно написано кровью. Спасы командуют

периметром, мы — пациентом.

— То есть? — хмурюсь я, проверяя замки на тяжелой оранжевой укладке.

— То есть, пока Макар не даст зеленый свет, в зону поражения не лезть. Как бы страшно там

кто ни хрипел. Его ребята фиксируют машину, режут металл, снимают клеммы с аккумуляторов,

чтобы мы не взлетели на воздух вместе с каретой. Если металл гнется, а ты полезешь — Макар

тебя сожрет. Он на технике безопасности помешан.

Я стискиваю зубы. Не то, чтобы я злюсь, но…

— Я в медицине катастроф планирую работать не для того, чтобы стоять в сторонке и смотреть,

как у пациента наступает клиническая смерть.

Петр, второй фельдшер, лишь многозначительно переглядывается с этим Соколом.

— Просто не лезь поперек батьки, Полина Викторовна. Себе дороже.

Машину резко дергает вправо, визг тормозов бьет по барабанным перепонкам. Приехали.

Что ж, сначала спасем людей, а потом разберемся с остальным.

Глава 5

Дверь машины отъезжает в сторону, и в салон врывается ветер, смешанный с едким запахом

жженой резины, разлитого антифриза и крови.

Спрыгиваю на асфальт, на ходу подхватывая свою пятнадцатикилограммовую укладку.

Жесткое лобовое, легковушку буквально вмяло под грузовик. Передняя часть машины

превратилась в гармошку.

Из красной машины МЧС уже высыпали спасатели. Тот самый Макар командует ими, перекрикивая

шум трассы. На нем тяжелая боёвка, в руках рация, он словно регулировщик в этом филиале ада.

— Башмаки под колеса! Собирай гидравлику! Срезать стойки, крышу убираем! — рычит он, и его

люди действуют с пугающей синхронностью.

Я подлетаю ближе к покореженной легковушке и заглядываю в разбитое окно.

Водитель зажат панелью.

Лицо серое, грудная клетка не двигается, на шее вздулись вены.

Точно напряженный пневмоторакс. Воздух скапливается в плевральной полости, сдавливая легкие

и сердце.

У него даже нет минут, пока они будут аккуратно резать крышу.

— Ваня, готовь декомпрессионную иглу и катетер! — кричу я, делая шаг к искореженной двери.

Не успеваю я занести ногу над битым стеклом, как меня грубо дергают назад.

Широкая ладонь в тактической перчатке мертвой хваткой впивается в капюшон моей куртки. Сила

рывка такая, что я отлетаю на шаг и врезаюсь спиной во что-то твердое.

— Куда лезешь?! — голос этого устрашающего Макара звучит над самым моим ухом, от страха

заставляя внутренности на секунду сжаться: — Машина нестабильна! Жди!

— У него остановка дыхания! — я выкручиваюсь из его хватки, разворачиваясь к нему лицом.

Мы с грозным дровосеком оказываемся непозволительно близко. Запах бензина будто поджигает

собственный адреналин.

— Через полминуты он будет трупом! Мне нужен доступ!

Карие, почти черные глаза командира вспыхивают глухой яростью.

— Если этот кусок железа сорвется с моста, трупами будете вы оба! Это моя зона, а ты не

лезь.

Его тон, этот ледяной контроль... всё это мгновенно бьет по моим оголенным нервам. Внутри

вспыхивает слепая, чистая злость, да какого черта!

Моя задача сделать все возможное, чтобы помочь.

— А пациент — мой, — чеканю я ему прямо в лицо.

Ощущение, что здесь все вспыхнет не из-за дыры в бензобаке, а от этого упрямого

противостояния между нами.

Я резко бью его по руке своей укладкой. Этот медведь от неожиданности чуть разжимает

пальцы, но мне хватает этой доли секунды.

Ныряю под спасательную ленту и протискиваюсь в изуродованный дверной проем, прямо на

засыпанное стеклом сиденье пассажира.

Острые края металла распарывают рукав моей куртки, но плевать. У меня есть лишь несколько

секунд.

За спиной слышится отборный, тяжелый мат, но я концентрируюсь на том, что должна сделать.

— Петр, иглу мне, быстро! — ору я фельдшеру, нащупывая второй межреберный промежуток на

груди водителя.

В эту же секунду покореженный кузов издает тошнотворный скрежет, металл проседает,

накреняясь.

Я понимаю, что проем, в котором я нахожусь, начинает схлопываться. Инстинкт самосохранения

орет бежать, но пальцы уже зажимают иглу.

В следующее мгновение дневной свет будто закрывает огромная тень.

Бросаю быстрый взгляд в сторону, но ненавистный МЧСник не вытаскивает меня за шкирку,

вместо этого он сам вваливается в салон.

Упирается ногами в пол, а плечами и спиной вминается в проседающую крышу.

О боже…

Его мышцы напрягаются так, что я действительно слышу треск ткани боёвки. Но он физически,

на одной только нечеловеческой силе блокирует сдвиг металла, становясь живым распорным щитом

надо мной.

— Коли, мать твою! — хрипит он сквозь стиснутые зубы, удерживая вес машины.

Киваю, и молча всаживаю иглу в грудную клетку водителя. Раздается характерный свист

выходящего воздуха, а пациент судорожно делает первый самостоятельный вдох.

Его грудь опадает, лицо начинает розоветь, а я тихо выдыхаю.

Ледяной пот прошибает кожу,

спасателя находится в жалких десяти сантиметрах от моего. Я вижу каждую каплю пота на его

лбу, глубокий шрам у виска и темный огонь в глазах.

Он тяжело дышит, его грудь вздымается, задевая мое плечо.

Мы фактически зажаты в тесной железной коробке вместе с полумертвым пациентом.

— Ты отбитая наглухо, Черкасова, — выдыхает он низко.

И в этом голосе я слышу только мрачное, тяжелое обещание проблем.

— А ты отличный домкрат, командир, — приподнимаю подбородок выше и огрызаюсь пересохшими

губами, не отводя взгляд.

Воздух между нами коротит, ощущение будто даже запах гари чувствуешь. Мы прожигаем друг

друга глазами, и я осознаю, что мои будни, если я все-таки останусь, будут крайне

насыщенными.

Однако, какая бы тут иерархия не была, у каждого из нас свой кодекс.

Глава 6

В салоне реанимобиля пахнет кровью и медикаментами.

Моя стихия и единственное место, где нет чужой ярости и моего собственного страха.

— Дофамин, быстро! — командую фельдшеру, вглядываясь в цифры на мониторе.

Водитель гонит по встречке под вой сирены, машину бросает из стороны в сторону, но я стою

на ногах уверенно. Я качаю этого парня всю дорогу до больницы, буквально зубами вырываю его

у смерти, компенсируя кровопотерю, контролируя трубку ИВЛ.

Когда мы влетаем в приемный покой дежурной травматологии и я передаю каталку местным

реаниматологам — он живой. Стабильно тяжелый, но живой.

— Отличная работа, — бросает хирург приемного, забирая пациента.

Я киваю, стягиваю окровавленные перчатки и бросаю их в пакет для утилизации. Руки больше не

дрожат, а внутри только звенящая пустота и глухая, свинцовая усталость.

Первое дежурство в ФЦМК выпотрошило меня до дна. Вновь иду обратно, а уже через сорок минут

наша «Газель» заруливает в огромный ангар базы.

Я вываливаюсь из кабины, чувствуя только одно желание залезть под горячий душ, чтобы смыть

с себя этот бесконечный день. Смыть запахи, которые въелись прямо в кожу.

«Пиши рапорт, док...»

Рычащий голос командира спасателей снова звучит в голове.

Самодур. Неандерталец с гидравликой.

Я плохо ориентируюсь на базе, утром я даже и не увидела, где женская раздевалка. Брожу по

длинному коридору, пытаясь найти автомат с кофе. Из открытых дверей сушилки тянет влажным

паром и дешевым мылом.

Наконец, замечаю мигающую панель автомата.

— Первое дежурство — и сразу под завалы? С боевым крещением, док.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной стоит высокий блондин в чистой темно-синей форме

спасателя. Идеально выбрит, уверенная улыбка, оценивающий взгляд, медленно скользящий по

моей фигуре от растрепанных волос до грязных штанов медицинского костюма.

Я его не знаю. Утром было слишком много людей, кто находился здесь, а поговорить я ни с кем

особо даже не успела.

— Спасибо, — сухо отвечаю я, забирая пластиковый стаканчик с обжигающим эспрессо.

— Глеб, — он протягивает руку совершенно не похожую на те огромные, в шрамах ручищи, что

выдернули меня из покореженной машины: — Командир второй бригады ПСО. А вы, стало быть,

Полина Викторовна. Новенькая, сбежавшая из элитной клиники в наши грязи.

Он прислоняется плечом к автомату, перекрывая мне дорогу.

— Весь эфир гудел, — усмехается он: — Наш Макар орал так, что у диспетчеров уши

закладывало. У него пунктик на устав, он скорее даст пациенту остыть, чем разрешит нарушить

ТБ.

Я хмурюсь, слушая речи этого человека. Мне неприятен его тон и нарушение личных границ. Я

могу быть недовольна командиром отряда за его грубость, но мы с ним только что вытащили

человека с того света.

— Я сама разберусь с тем, кто на меня орет, позволите пройти?

Глеб не двигается, его улыбка становится шире, а взгляд откровенно сальным.

— Да бросьте, Полина. Зачем терпеть такое отношение? Вы наверняка сидели в чистеньком

кабинете и принимали пациентов в красивых палатах, так что работать с…некомпетентными

сотрудниками… — он театрально вскидывает брови: — Моя бригада всегда открыта для таких

красивых врачей. Со мной вам не придется слушать приказы матом.

Он делает шаг ближе, еще наглее нарушая мое личное пространство.

— Может, выпьем кофе где-нибудь не в этом гараже? Я знаю отличный способ снимать

адреналиновый стресс после первой смены.

Я набираю в грудь воздуха, чтобы жестко поставить этого пикапера на место, но даже не

успеваю произнести ни слова.

— Отойди от нее.

Голос бьет хлыстом, низкий, хриплый и пробирающий до костей. Мы оба резко поворачиваем

головы.

Тот самый командир стоит в дверях раздевалки. На нем только черная влажная футболка,

облепляющая мощный торс, и форменные штаны. Волосы мокрые после душа. Шрамы на предплечьях

кажутся белыми полосами на фоне напряженных мышц.

Он смотрит на этого Глеба так, что температура в коридоре, кажется, падает ниже нуля.

Блондин медленно выпрямляется, улыбка сползает с его лица, но он не спешит отступать.

— А то что, Соболев? — Глеб кривит губы: — Рапорт на меня напишешь? Я знакомлюсь с

новенькой. Пытаюсь, между прочим, сгладить впечатление от базы после того, как ты на нее

сорвался.

Макар делает шаг вперед, как танк, готовый снести любое препятствие.

Его взгляд скользит по Глебу, а затем останавливается на мне. И в этом взгляде столько

темного бешенства, что у меня холодеет внутри.

Командир второй бригады медленно выпрямляется. Улыбка сползает с его лица, но он не спешит

отступать.

Макар подходит вплотную, настолько близко, что я чувствую жар, исходящий от его влажной

кожи. Не говоря ни слова, он просто задвигает Глеба плечом, физически вставая между нами.

— Твоя смена сдана, Ковалев, — голос Макара звучит тихо, но от этого ледяного тона по

позвоночнику бегут мурашки: — Иди в сушилку. И чтобы в радиусе пяти метров от моих людей я

тебя больше не видел.

Глеб поднимает руки, сдавая назад.

— Понял-понял, командир, — бросает он, отступая на шаг. — Твоя территория. Не кипятись.

Блондин стреляет в меня последним сальным взглядом:

— До встречи, Полина Викторовна.

Разворачивается и уходит по коридору, стараясь не терять достоинства, но шаг у него слишком

быстрый.

Мы остаемся вдвоем.

Только я, Макар и гудение кофейного автомата.

Я выдыхаю, собираясь сказать дежурное «спасибо», хотя он снова повел себя как диктатор. Но

не успеваю, он поворачивается ко мне. Ярость в его глазах никуда не делась — теперь она

направлена на меня.

— Ты совсем идиотка? — рычит он, нависая надо мной так близко,

воды, стекающую по его шее: — У тебя смена закончилась сорок минут назад. Какого черта ты

здесь стоишь и развешиваешь уши?

Вся моя благодарность сгорает в секунду. Откат от адреналина, дикая усталость и его

несправедливые обвинения сливаются в один взрывоопасный коктейль.

— Я ждала кофе! — рявкаю я, сжимая пластиковый стаканчик так, что горячие капли

выплескиваются на пальцы: — И я не развешивала уши! Я собиралась послать его к черту, пока

вы, командир, не влезли со своей невоспитанностью.

— Правда? — он издевательски выгибает бровь: — Не сильно против ты была, Черкасова. Решила,

что и здесь, как в своей элитной клинике можно крутить интрижки?

Эти слова бьют прямо в солнечное сплетение, даже чуть выше в свежую рану.

Интрижки.

Мой муж затащил шлюху прямо на свой рабочий стол. А этот неандерталец смеет обвинять меня в

том же самом?!

Я делаю шаг навстречу, сокращая жалкие сантиметры между нами. Мне плевать, что он вдвое

больше и плевать на его авторитет.

— Слушайте меня, командир, — шиплю я ему в лицо, дрожа от бешенства: — Я пришла сюда

работать, вытаскивать людей из того дерьма, из которого ты их вырезаешь. И я буду это

делать, нравится тебе это или нет. А с кем я говорю, как я говорю и где я стою — не твое

собачье дело! Ты мне не муж и не нянька! Понял?

Макар смотрит на меня сверху вниз. Его челюсти сжаты так плотно, что ходят желваки. Я жду,

что он сейчас заорет или прямо тут напишет идиотский рапорт. Но он делает совершенно

непредсказуемую вещь.

Он медленно поднимает руку.

Я инстинктивно вскидываю подбородок, готовая отбиваться, но его жесткие, шершавые пальцы

лишь перехватывают мое запястье — то самое, где я сжимаю стаканчик с кофе.

Его хватка стальная, но неожиданно осторожная. Большой палец на секунду задерживается на

моей пульсирующей вене.

— Если только ты пришла сюда играть в игры, Черкасова, — голос Соболева падает до опасного,

вибрирующего шепота: — Увольняйся завтра же. Здесь люди дохнут, пока такие, как мой коллега

перья распускают. Но ты в моей бригаде...и ты подчиняешься моему уставу. Не имеет значения:

на выезде ты или на базе.

Он отпускает мою руку так же резко, как и схватил.

Окидывает меня тяжелым взглядом с ног до головы, словно ставя невидимую печать после слов.

— Иди в душ, — приказывает он сухо: — От тебя несет бензином и кровью.

Он разворачивается и уходит по коридору, широкими шагами меряя пространство.

А я остаюсь стоять у автомата и тяжело дышу. Мое запястье горит от его прикосновения, а

сердце колотится так, будто я только что пережила еще один вызов.

Глава 7

Спина гудит так, будто по ней проехался асфальтоукладчик. Я стягиваю форменную куртку,

бросаю её на стул в комнате отдыха и с наслаждением растираю затекшую шею. Первый день на

базе выжал из меня все соки.

Здесь пахнет крепким дешевым кофе, чем-то неуловимо тревожным и запахом постоянной

готовности.

— Живая? — раздается от дверей бодрый голос.

Я оборачиваюсь и вижу Жанну, ту самую девушку-спасателя, которая утром, под вой сирены,

буквально вытолкала меня к нужной машине. Сейчас на ней нет тяжелой боевки, только форменная

футболка, подчеркивающая крепкие плечи.

— Относительно, — вымученно улыбаюсь я, подходя к кулеру за водой: — Пытаюсь вспомнить, как

сгибаются ноги.

Жанна усмехается, наливая себе кофе в пластиковый стаканчик.

— Для первого дня ты отлично держишься, док. Я думала, после утреннего замеса ты сама

рапорт на стол положишь. У нас тут мясорубка та еще.

— Не дождетесь, — я делаю большой глоток холодной воды.

— Соболев тоже так решил, — Жанна приваливается плечом к стене и делает глоток своего кофе:

— Он тебе лист стажировки подписал. Минут двадцать назад видела, как он бумагу старшему

смены передал. Галочка стоит, допуск к самостоятельной работе есть.

Я чуть не давлюсь водой, закашливаюсь, прижимая ладонь к груди.

— Серьезно? — хриплю я, недоверчиво глядя на нее: — Он же весь день смотрел на меня так,

будто я бомба замедленного действия.

Жанна тихо смеется.

— У Соболя на всех такой взгляд. Он параноик по части безопасности, но профи сечет сразу. А

ты сегодня пацана с того света достала. Так что выдыхай, док, ты в обойме.

Но выдохнуть мне не дают. Очередной вызов срывает нас с базы за час до конца смены.

Обрушение строительных лесов на реконструируемом объекте.

Двое пострадавших.

Мы прибываем на место почти одновременно с красным фургоном спасателей. Я выскакиваю из

реанимобиля, на ходу застегивая каску. В ушах шумит адреналин, но я жестко торможу себя.

Никакой самодеятельности.

Останавливаюсь ровно за красно-белой лентой ограждения, вместе с Петром готовя укладки и

носилки. Я вижу, как ребята Макара работают в облаке цементной пыли. Сам он, темная, мощная

фигура в грязной боевке отдает короткие приказы. Они разбирают завал с пугающей, слаженной

скоростью.

Наконец, нам выносят первого пострадавшего. Я мгновенно включаюсь в работу.

Обезболивание, фиксация, воротник Шанца, капельница.

Я действую строго по протоколу, не лезу в зону обрушения, дожидаюсь, пока спасатели сами

передадут мне второго.

Идеальная работа по всем правилам безопасности.

Когда тяжелые двери нашей машины захлопываются за носилками, я на секунду оборачиваюсь.

Макар стоит в нескольких метрах. Снимает тяжелые краги, его лицо перепачкано пылью, челюсти

плотно сжаты.

Я смотрю на него, внутренне ожидая хотя бы короткого кивка. Подтверждения, что я всё

сделала правильно.

Он ловит мой взгляд, делает шаг навстречу. Его глаза, как два куска темного льда.

— Ремешок на каске болтается, — голос командира звучит ровно, но от этой холодности мороз

дерет по коже.

Он протягивает руку и грубо, в одно движение, затягивает фиксатор под моим подбородком так,

что я едва не прикусываю язык.

— Один прилетевший сверху кирпич, и нам придется вызывать вторую бригаду уже для

реаниматолога. Включай голову, Черкасова.

Он разворачивается и уходит к своей машине, оставляя меня стоять с пылающими щеками.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Непробиваемый диктатор. Ощущение, сто его план в том, чтобы я ушла, словно для него я

ходячая проблема.

Но как я и сказала Жанне, не дождетесь, товарищ командир.

Смена заканчивается поздно вечером. Я заказываю такси до отеля.

Нужно еще пролистать объявления об аренде квартир, а завтра у меня

на окраине.

Жить на чемоданах в гостинице больше невыносимо.

Такси тормозит у стеклянных дверей отеля. Я вылезаю из машины, чувствуя, как гудят ступни.

На мне всё еще рабочие штаны со светоотражающими полосами и темная водолазка. Волосы собраны

в растрепанный пучок.

Я хочу только одного — встать под горячий душ и смыть с себя запах крови, пыли и чужого

страха.

Но моим планам не суждено сбыться.

Когда я захожу в ярко освещенное лобби, то снова вижу его.

На кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидит Илья. Идеально скроенный дорогой костюм, ни

единой складки. Запястье охватывают швейцарские часы.

Он выглядит так, словно сошел со страниц глянцевого журнала, и на фоне уставшей, пропахшей

гарью меня, этот контраст бьет по глазам особенно больно.

Илья поднимает взгляд, замечает меня и медленно встает. На его лице появляется

снисходительная, мягкая улыбка. Та самая, которой он всегда пользовался, чтобы сгладить

углы.

— Боже, Полина, — он качает головой, подходя ближе.

В нос ударяет запах его селективного парфюма. Раньше я любила этот запах, а теперь тошнит.

— На кого ты похожа?

— Что ты здесь делаешь, Илья? — мой голос звучит сухо и бесцветно.

У меня абсолютно нет сил на скандалы.

— Приехал забрать свою жену, — он пытается взять меня за руку, но я резко отступаю назад: —

Поль, ну хватит. Поиграла в обиженную девочку, понюхала жизнь на дне, и достаточно.

Возвращайся домой, я заказал столик в твоем любимом ресторане.

Я смотрю на него и не верю своим ушам.

— Поиграла? — тихо переспрашиваю я: — Ты думаешь, моя работа — это игра?

— Я думаю, что это истерика, — Илья пожимает плечами, окидывая взглядом мою грязную форму:

— Ты блестящий врач, Полина. А сейчас ты выглядишь как... чернорабочая. Месишь грязь с

мужиками в спецовках, зачем тебе это? Чтобы мне что-то доказать? Я всё понял. Я был неправ,

оступился. Давай закроем эту тему.

Слова Ильи звучат ровно, и до зубовного скрежета логично, как диагноз.

Для него измена на рабочем столе с медсестрой — это просто "оступился".

Мелкая погрешность.

А то, что я сегодня вытаскивала людей с того света — это истерика.

Перед глазами вдруг встает лицо Соболева: грязное, суровое, прокопченное дымом. Человека,

который ненавидит меня, но грубо затягивает мне каску, потому что ему не плевать, выживу я

или нет.

— Мы ничего не будем закрывать, Илья, — я смотрю ему прямо в глаза, чеканя каждое слово: —

Я не вернусь. Мой адвокат отправит тебе документы на развод. А теперь уйди, я хочу спать.

Я делаю шаг к лифтам, но Илья вдруг перехватывает меня за локоть. Его пальцы сжимаются,

причиняя мне боль. Вся его мягкость слетает в одно мгновение, обнажая холодного,

расчетливого эгоиста.

— Ты не поняла, Полина, — его голос падает до угрожающего шепота, а глаза сужаются: — Ты

без меня — никто. Я уже закрыл тебе двери в лучшие клиники города. Думаешь, я позволю своей

жене мотаться по помойкам и позорить мою фамилию?

Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит её слишком крепко.

— Отпусти.

— Я перекрою тебе кислород, — цедит Илья, наклоняясь к моему лицу.

В его глазах плещется темная злоба человека, у которого забрали любимую игрушку.

— Ты вылетишь со своей базы спасателей так же быстро, как устроилась. Я сделаю всё, чтобы

ты сама приползла ко мне, умоляя вернуть твою прежнюю жизнь.

— Я уже все слышала, прибереги свои угрозы, — выплевываю я и собирая остатки сил, вырываю

локоть из его хватки.

Ухожу, но чувствуя спиной его тяжелый, полный обещаний взгляд. Мои руки дрожат от ярости, а

внутри рождается ледяная, злая уверенность.

Я больше не та удобная жена, которой он привык управлять. И если он думает, что сможет меня

сломать, то он сильно ошибается.

Глава 8

Утренний развод на базе пахнет крепким дешевым кофе, выхлопными газами и машинным маслом.

Я стою в шеренге медиков, кутаясь в форменную куртку с красными светоотражателями, и

пытаюсь согреть ледяные пальцы. Полчаса назад, прямо перед построением, мне звонил мой

адвокат. Заявление о разводе официально зарегистрировано. Раздел имущества в виде нашей

роскошной квартиры и участка за городом, куда вложены деньги моих родителей, обещает быть

грязным и долгим.

Адвокат предупредил, что мой муж рвет и мечет.. Он явно считал, что это просто

показательное выступление, а не настоящая операция по извлечению ненужного органа.

Я поднимаю подбородок и смотрю прямо перед собой. Пусть делает что хочет, моя жизнь

развернута на столько градусов, сколько не бывает.

Макар Соболев стоит напротив, во главе своих «дровосеков».

Высокий, массивный, в черной тяжелой боёвке, он слушает дежурного диспетчера со скучающим,

каменным лицом.

Но я кожей чувствую, как его тяжелый взгляд периодически скользит по нашей шеренге и

спотыкается на мне.

Он смотрит так, словно я пятно на его идеальном протоколе безопасности.

В его глазах читается глухая неприязнь. Наверняка жалеет, что вообще подписал мне допуск, и

ждет малейшей ошибки, чтобы с треском вышвырнуть из своего квадрата.

Еще бы знать за что он так, за то, что я женщина? Или он никак не может забыть мой первый

выезд? А может это исключительно, не знаю, из-за цвета волос. Надо у Жанны узнать, как её

здесь встречали, может тогда я разгадаю этот ребус…

— И к административным вопросам, — вместо диспетчера, голос начальника базы, полковника

Савченко, с которым меня знакомил руководитель отдела кадров, эхом разносится под сводами

ангара, заставляя всех собраться: — В связи с расширением полномочий Федерального центра

медицины катастроф, к нам прикреплен новый руководитель медицинского направления. Он будет

курировать протоколы экстренной хирургии и взаимодействие бригад на выезде.

Я хмурюсь, обычно такие должности занимают седые профессора, которые не вылезают из

кабинетов Минздрава.

— Прошу любить и жаловать, — Савченко делает шаг в сторону, освобождая проход: — Илья

Николаевич.

Мое сердце останавливается.

Просто перестает биться, пропуская удар, затем второй, а потом срывается в бешеный,

тошнотворный ритм.

Из-за спины начальника выходит мой муж.

Бывший муж.

Илья выглядит так, словно сошел с обложки журнала о частной медицине.

Идеально сшитый темно-синий костюм, белоснежная рубашка, ни единой складки. На фоне

прокопченного ангара, грязных пожарных рукавов и тяжелых фургонов он смотрится как

инородное, стерильное тело.

Но он чувствует себя победителем. Он получил иск о разводе и нанес ответный

Его взгляд мгновенно находит меня в строю медиков. Уголок его губ дергается в

снисходительной, мерзкой полуулыбке.

«Я перекрою тебе кислород, Полина. Посмотрим, как долго ты продержишься в этой грязи без

моей защиты».

Его угрозы в отеле теперь обрели реальную форму.

Он купил себе должность в моем аду, только бы доказать, что я от него никуда не денусь.

— Доброе утро, коллеги, — голос Ильи звучит мягко, но с той самой профессиональной

надменностью, которую я так хорошо знаю: — Я изучил вашу статистику. Могу сказать, что время

реагирования оставляет желать лучшего, а процент выживаемости при сочетанных травмах мы

будем поднимать жесткими методами. С сегодняшнего дня протоколы оказания помощи

пересматриваются. Никакой самодеятельности.

По рядам медиков проходит недовольный гул. Врачи, которые каждый день вытаскивают людей с

того света на трассах, не любят, когда их учит жизни лощеный хирург из элитной клиники.

— И это касается не только врачей, — Илья переводит взгляд на шеренгу МЧС: — Я требую от

спасателей прекратить относиться к телам пострадавших как к кускам мяса, которые нужно

просто вырезать из металла. Деблокада должна проводиться с учетом медицинских рисков, а не

вашей скорости на секундомере. Командиры смен, жду ваши отчеты к обеду.

Ангар на секунду погружается в мертвую тишину.

Я инстинктивно перевожу взгляд на Соболева.

Макар не меняется в лице. Он даже не шевелится. Но воздух вокруг него словно уплотнился,

будто запахло озоном перед грозой.

Он медленно, очень медленно скрещивает на груди мощные руки.

— Отчеты командиров смен ПСО сдаются начальнику базы, — голос Макара звучит низко, как

рокот заведенного дизельного мотора.

Никакого крика. Только абсолютная, железобетонная уверенность хозяина территории.

— А деблокада проводится так, чтобы крыша не рухнула на голову вашим врачам.

Илья прищуривается, он не любит, когда его эго задето. Тем более он не привык, чтобы ему

перечили люди, которых он считает обслуживающим персоналом.

— Я — руководитель направления, — холодно чеканит Черкасов: — И если я скажу, что вы будете

резать машину по миллиметру, чтобы не задеть артерию пациента, вы будете резать ее по

миллиметру.

Соболев делает один ленивый шаг вперед, отделяясь от своей шеренги.

— Вы, Илья Николаевич, можете командовать клизмами в своем кабинете, — он не повышает

голос, но его слышит каждый человек в ангаре: — А в красной зоне решаю я. И если машина

горит, мы вырвем двери вместе с вашим пациентом, чтобы он не сгорел заживо. Вопросы есть?

Илья бледнеет от бешенства.

В частной клинике за такой тон командира спасов бы уже уволили. Но здесь, на базе, слова

Соболева, считай, закон, оплаченный кровью, полковник Савченко в подтверждение кашляет в

кулак, явно пряча усмешку.

— Я думаю, вопросы взаимодействия мы обсудим в рабочем порядке, — быстро вмешивается он,

пока дело не дошло до открытой войны: — Разойдись по машинам. Смена началась.

Шеренги приходят в движение, я разворачиваюсь, чувствуя, как дрожат колени, и иду к своему

желтому реанимобилю.

Мне хочется проснуться, чтобы это оказалось сном. Чтобы не видеть, что Илья достал меня

даже здесь.

Я почти дохожу до машины, когда слышу за спиной звук шагов.

— Полина.

Илья стоит в двух шагах, заложив руки в карманы брюк. Он понижает голос, чтобы никто не

слышал, и на его лице снова появляется та самая снисходительная улыбка.

— Я же говорил, что ты не спрячешься, Поль, — мягко произносит он: — Думала, бумажка от

адвоката меня напугает? Ты же умная девочка. Заканчивай этот цирк с разводом и сиренами,

возвращайся домой. Иначе я сделаю так, что каждый твой выезд будет превращаться в служебное

расследование.

— Ты не начальник направления, Илья, — цежу я сквозь зубы: — Ты просто грязный манипулятор,

который не может смириться, что жена вышвырнула его из жизни после измены.

Улыбка сползает с его лица, глаза становятся холодными, как у рептилии. Он делает шаг ко

мне, открывая рот, чтобы ответить, но внезапно между нами вырастает широкая синяя спина с

надписью МЧС.

Соболев проходит мимо, словно случайно задевая новое руководство своим тяжелым плечом.

Илья, который вдвое уже, пошатывается, едва не потеряв равновесие.

— Извиняйте, Илья Николаевич, — бросает он, даже не обернувшись: — У нас тут техника

тяжелая, неровен час отдавит ногу. Встаньте за желтую линию, пока костюм не испачкали.

Илья скрипит зубами, поправляя пиджак, а я растерянно смотрю вслед удаляющемуся Соболеву.

Глава 9

Илья не врал, когда обещал превратить мою жизнь в ад.

Он не стал кричать или устраивать сцен у всех на виду. Он просто использовал систему.

За последние два часа я побывала в его новом, пахнущем дорогой кожей и свежей краской

кабинете уже трижды.

— Форма номер сто десять заполняется синей ручкой, Полина, а не черной, — мягко, почти

ласково произносит Илья, отодвигая от себя стопку моих карт вызовов за прошлые пару дней. —

И здесь нет подписи старшего фельдшера. Это нарушение протокола отчетности.

Я стою перед его столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Илья, ты прекрасно знаешь, что на трассе, когда у тебя пациент с артериальным

кровотечением, цвет ручки — это последнее, о чем думает врач.

— Я знаю, что порядок должен быть во всем, — он откидывается в кресле, сцепив пальцы

домиком: — Ты хотела работать в «поле»? Работай. Но отчетность будет идеальной. Иди и

переписывай, жду исправленные карты через двадцать минут. Иначе я оформлю выговор за

служебное несоответствие, третий выговор и ты вылетаешь отсюда.

Он смотрит на меня взглядом хищника, загнавшего жертву в угол. Он ждет, что я сломаюсь,

попрошу пощады. Но главное, скажу, что возвращаюсь домой.

Я молча забираю стопку карт, разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

В коридоре меня начинает трясти. Не от страха, а от бессильной, удушающей ярости. Я иду на

общую кухню базы, единственное место, где сейчас может быть пусто.

Бросаю проклятые бумажки на стол, подхожу к дешевой гудящей кофемашине и просто упираюсь

лбом в прохладный пластик корпуса.

Закрываю глаза и шумно, со свистом выдыхаю сквозь сжатые зубы.

Господи, как же я устала доказывать, что я существую отдельно от него. И как он не

понимает, что после всего, я больше не его жена, не его кукла, которую он пытается дергать

за ниточки.

Слышу как позади раздаются тяжелые, размеренные шаги.

Я не успеваю отстраниться от кофемашины, когда на кухню

неизменных форменных штанах и черной футболке, обтягивающей широкие плечи.

Грозный командир спасов останавливается у входа, его взгляд мгновенно сканирует кухню:

разбросанные по столу карты вызовов с красными пометками Ильи, мои руки, сжатые в кулаки, и

мою жалкую позу.

Я кажется даже не дышу, ожидая очередной язвительной фразы. Сейчас он скажет что-то про

«нежных врачей из частных клиник», которые ломаются от первой бумажки.

Но Соболев молчит.

Он просто подходит к кофемашине, оттесняя меня в сторону своим огромным плечом, берет

пластиковый стаканчик и нажимает на кнопку эспрессо.

— Сломаешь аппарат — будешь сама варить кофе на всю смену в турке, — ровным, ничего не

выражающим голосом бросает он, глядя, как тонкая струйка кофе льется в стакан.

Я сглатываю ком в горле, пытаясь взять себя в руки.

— И он будет гораздо вкуснее, — глухо говорю я, собирая карты со стола.

В этот момент над дверью вспыхивает красная лампа, а из динамика под потолком раздается

резкий, бьющий по нервам голос диспетчера:

«Код красный. Множественное ДТП на сороковом километре трассы. Пассажирский автобус и две

фуры. Бригаде МЧС номер один и реанимации — выезд немедленно!»

Я замираю с кипой бумаг в руках.

Автобус и фуры — это натуральная мясорубка.

Сердце моментально переключается в рабочий ритм, но в голове бьется приказ и угрозы с

выговором.

Если я уеду, он использует это, чтобы уничтожить меня.

Соболев одним глотком выпивает обжигающий кофе, сминает стаканчик и бросает его в урну. Он

поворачивается ко мне, в его глазах нет ни грамма сомнений, только стальная, пронзительная

жесткость командира.

И мне кажется, что он видит мои колебания, как и эти чертовы бумажки, в которые я

вцепилась.

Макар делает шаг ко мне, выхватывает из моих рук стопку отчетов и небрежно швыряет их

обратно на стол.

Листы разлетаются по воздуху и столу.

— Там люди в металле зажаты, док, — чеканит он так, что холод ползет по спине: — Твои

бумажки никого не спасут.

— Но приказ Черкасова... — начинаю я.

— В красной зоне приказы отдаю я, — Макар нависает надо мной, отрезая все пути к

отступлению: — А я приказываю тебе сесть в машину. Живо!

Это рявканье действует лучше любой пощечины. Мысли об Илье мгновенно испаряются, выжженные

авторитетом Соболева. Коротко киваю, принимая приказ, и запихивая подальше уязвимость,

которую Черкасов намеренно вытаскивает из меня.

Глава 10

Вызов — это всегда хаос, запах жженой резины, пробитого дизеля и железистый привкус крови

во рту.

Сороковой километр трассы выглядит как зона боевых действий.

Пассажирский автобус лежит на боку, смятый фурой, как дешевая консервная банка.

Визг сирен разрезает морозный воздух.

Я выскакиваю из желтого реанимобиля, на ходу натягивая перчатки. Петр тащит тяжелую

оранжевую укладку и кислородный баллон, а Соболев и его «дровосеки» уже там.

Они работают с пугающей, механической точностью. Никакой суеты.

Командир отдает короткие команды, и спасатели мгновенно фиксируют покореженный остов

автобуса ступенчатыми «башмаками», чтобы многотонная махина не рухнула на нас в процессе

деблокады.

— Док! Сюда! — голос Макара перекрывает скрежет металла.

Я ныряю под смятую крышу кабины фуры. Водителя зажало рулевой колонкой и приборной панелью.

Месиво из пластика и металла сдавило ему таз и ноги.

Лицо серое, дыхание поверхностное. Травматический шок третьей степени.

Если мы не вытащим его прямо сейчас, он умрет от кровопотери и болевого шока.

Я протискиваюсь в узкую щель между креслом и искореженной дверью.

Макар оказывается прямо за моей спиной. От него пышет жаром, гарью и тяжелой мощью.

— Воротник Шанца, быстро, — командую я фельдшеру, фиксируя шею пострадавшего: — Готовь

вену. Толстый катетер, восемнашку. Начинай лить кристаллоиды на максимальной скорости, иначе

мы потеряем давление! Трамадол в вену, кубик.

Я работаю на автомате, пальцы скользят в крови, пока я пытаюсь наложить жгут на зажатое

бедро, до которого едва могу дотянуться.

Макар включает гидравлический расширитель — тяжелый желтый аппарат, похожий на гигантские

клещи.

— У тебя две минуты, — хрипит он над моим ухом: — Я начинаю отжим торпеды. Металл пойдет

вверх, может лопнуть стекло. Голову прячь.

— Давай! Я держу его! — кричу я, зажимая кровоточащую рану на плече водителя.

Макар заводит «клюв» расширителя между рулевой колонкой и стойкой.

Раздается жуткий скрежет рвущегося металла. Стекло водительской двери с треском разлетается

на тысячи осколков.

В ту же секунду Макар наваливается на меня сверху, накрывая своей тяжелой, прочной боёвкой.

Искры от резака и стеклянная крошка барабанят по его спине и шлему, не задев меня даже

краем.

Я задыхаюсь от неожиданности и адреналина, но чувствую себя в абсолютной, железобетонной

безопасности.

— Пошел, пошел, пошел! — рычит Соболев своим парням, и приборная панель со стоном отходит

на спасительные пятнадцать сантиметров: — Забирай его!

Мы вытаскиваем водителя на жесткий спинальный щит.

Синергия идеальная.

Нам будто не нужно слов. Соболев физически оттесняет зевак и полицию, пока я стабилизирую

пациента для транспортировки.

Только когда двери реанимобиля захлопываются за моим фельдшером и пациентом, я приваливаюсь

спиной к желтому борту машины и сползаю по нему вниз.

Дышу так, словно пробежала марафон.

Руки по локоть в чужой крови.

Макар подходит ко мне, он снимает каску, вытирая грязной перчаткой пот со лба.

В его глазах словно больше нет той глухой ненависти. Привычная суровость, да.

— Давай в машину, — бросает он, но голос звучит иначе.

Мягче.

— Поехали на базу.

Когда мы возвращаемся в ангар, адреналин начинает отпускать, оставляя после себя сосущую

пустоту и дрожь в коленях.

Я иду к раковине в коридоре, чтобы смыть запекшуюся кровь с лица и рук.

Макар идет в нескольких шагах позади, стягивая тяжелую куртку.

Мы не успеваем дойти до раздевалок.

Навстречу нам из административного крыла выруливает Илья.

Он всё в том же идеальном костюме, но лицо искажено яростью. В его руках мои неисправленные

карты вызовов.

— Полина! — его голос режет слух, как стеклорез:— Ты проигнорировала прямой приказ

руководителя направления. Ты уехала на вызов, бросив документы.

Я останавливаюсь, вытирая мокрые руки о бумажное полотенце.

— Там был красный код, Илья, — мой голос звучит хрипло и абсолютно безжизненно: — Я спасала

человека с раздробленным тазом.

— Меня не волнует, кого ты там спасала! — рявкает он, теряя свою лощеную маску: — На базе

есть другие бригады! Ты подчиняешься мне. И раз ты не

от дежурства. Сдай ключи от укладки и иди пиши объяснительную!

Я смотрю на него и чувствую тошноту.

Мой муж.

Гениальный хирург, который когда-то клялся защищать меня, теперь готов лишить меня права

спасать жизни ради своего уязвленного эго.

Я уже открываю рот, чтобы послать его к черту и бросить бейдж ему в лицо, когда Соболев

делает шаг вперед.

Он просто встает между нами.

Огромный, грязный, пахнущий гарью и железом командир спасов заслоняет меня от Черкасова.

Я замираю.

Зачем ему это?

Одно дело вызовы, где от нас зависит исход и сердцебиение. Другое дело здесь встрять в

конфликт с начальством.

— Она ни от чего не отстранена, — голос Макара звучит тихо, но от этого тона у меня екает

сердце.

Илья переводит бешеный взгляд на Соболева.

— Не лезь не в свое дело! Это мой сотрудник!

Илья цедит сквозь зубы, но взгляд его направлен прямо на меня.

— Она член моей экстренной бригады на выезде, — чеканит Макар, нависая над Черкасовым.

В воздухе буквально летят искры от их столкновения.

— И пока смена не закрыта, она находится в моем квадрате. Попробуешь её отстранить за то,

что она поехала — я напишу рапорт министру о том, что ты саботируешь спасательные операции

ради своих бумажек.

Илья задыхается от возмущения.

Его скулы покрываются красными пятнами.

Он окидывает Макара ненавидящим взглядом, а затем снова переводит глаза на меня.

И в этом взгляде Ильи мелькает что-то странное — острая, колючая подозрительность, словно

он увидел что-то.

— Я уничтожу твою карьеру, Соболев, — шипит Илья.

— В очередь встань, — Макар криво усмехается.

Он даже не смотрит на меня, просто бросает через плечо.

— Иди в комнату отдыха, док. Выпей кофе, твои бумажки подождут.

Соболев разворачивается и тяжело шагает в сторону душевых, оставляя Илью стоять посреди

коридора с бесполезными отчетами в руках.

Я и сама непонимающе смотрю в широкую спину с яркими буквами на темной ткани.Что за

акт доброй воли? Или ненависть к лощеным пиджакам выше ненависти ко мне?

Глава 11

Тяжело опускаюсь на продавленный дерматиновый диван в углу общей кухни. Здесь нейтральное

место всей базы.

Руки всё еще немного дрожат после выезда и стычки с Ильей. Я заставляю себя сделать глоток

обжигающего, горького кофе из пластикового стаканчика.

Но моя тишина длится недолго.

Дверь распахивается, и на кухню вваливается шумная компания спасателей со второй смены. Они

громко смеются, обсуждая какую-то поломку на базе.

Один из них, тот самый Глеб Ковалев. Высокий, с наглой, открытой улыбкой, с которой зазывал

в свой отряд.

Он отделяется от группы и целенаправленно направляется к автомату с кофе, прямо напротив

моего дивана.

В отличие от Соболева, от которого веет мрачной угрозой, этот командир спасов излучает

самоуверенность сытого кота. Именно такую, которую хочется обойти стороной.

Он нажимает кнопку на автомате, а затем поворачивается ко мне, опираясь бедром о

столешницу.

— А вот и наша новенькая, Полина Викторовна, — он скользит по мне откровенно оценивающим

взглядом: — Врач, которая не боится лезть под фуры и посылать начальство из Минздрава.

Впечатляет.

Я устало прикрываю глаза. Меньше всего мне сейчас хочется участвовать в разговоре. Тем

более таком, который напоминает дешевый флирт.

— Слухи здесь разносятся быстрее, чем диспетчер объявляет вызов, — сухо отзываюсь я.

— Это закрытая база. Здесь нет секретов, — он делает шаг ближе, нарушая мои личные границы.

От него пахнет чем-то сладковатым, даже слишком, учитывая ту мужскую силу, которая должна

быть у него.

— Не надумала ко мне в команду, док?

—Нет, — коротко отвечаю я, не убирая стаканчик от лица, словно это щит.

— Хм, жаль, — Глеб усмехается, наклоняясь чуть вперед. — Я то ведь знаю, что ты за врач

врач и чья, оказывается, жена. Только, честно говоря, не понимаю, как такой бриллиант мог

оказаться в этой грязи? Но я чертовски рад, что ты здесь. В нашей берлоге не хватает женской

красоты.

Его тон сальный, липкий. Он буквально уверен в своей неотразимости самца, будто для него

женщина это лишь трофей.

— Дистанцию соблюдайте, — я чеканю каждое слово, сдвигаясь к самому краю дивана: — Жена или

нет, вас не должно волновать. Я здесь работаю, а не ищу впечатлений.

Глеб тихо смеется, ничуть не смутившись.

— Ух, колючая какая. Мне такие нравятся. И все таки не оставляя надежды, ты приходи, покажу

тебе, как спасатели умеют снимать стресс после смены.

— Вторая бригада уже расслабляется?

Низкий, рокочущий голос бьет по нервам, как разряд дефибриллятора.

Мы с Глебом одновременно оборачиваемся.

В дверях стоит Макар Соболев.

Он уже переоделся в чистую форменную футболку и темные штаны. Взгляд тяжелый,

непроницаемый.

Он смотрит на Глеба так, словно тот грязное пятно на идеальной репутации МЧС.

Улыбка Ковалева становится кривой, даже вызывающей.

— Да ладно тебе, Соболев. Не душни. Смена только началась, пьем кофе. Дай с красивой

женщиной пообщаться, — он бросает взгляд на меня и подмигивает: — Хотя, в твоем лексиконе

даже слова такого нет.

Сейчас точно что-то будет.

Вокруг все замолкают, утыкаясь носами в свои телефоны, а Макар медленно проходит на кухню.

Воздух вокруг него мгновенно тяжелеет.

Соболев останавливается всего в полуметре от своего коллеги.

Они одного роста, но Макар кажется массивнее, опаснее.

Как каменная глыба против дорогого спорткара.

— Кухня — это место для приема пищи и короткого отдыха, — ледяным тоном произносит Макар,

не сводя немигающего взгляда с Глеба: — А не полигон для пикапа. Твои парни еще не проверили

гидравлику после утренней тренировки. Займись делом, пока я не вписал это в журнал передачи

смен.

Ковалев напрягается, его челюсть дергается, но идти на открытый конфликт он не решается. И

это даже ожидаемо.

Сила Соболева не только в этой ауре, не в мощи, а в том, что он видит свою работу. В том,

что не проверь они снаряжение, это может стоить кому-то жизни.

Смотрю на этого нелюдимого неандертальца, и вдруг понимаю его. Не полностью, но в его

отношении к таким вещам, я согласна.

— Какой же ты уставной, Соболев, — цедит командир второго отряда, отступая на шаг.

Он двигается на выход, даже не бросив на меня и взгляда, собирает свою застывшую бригаду и

они быстро покидают кухню.

Я остаюсь на диване одна, глядя в спину Соболева.

Он берет

Его движения резкие, точные.

— Спасибо, — тихо говорю я: — Хотя, я бы и сама справилась.

Макар поворачивается ко мне. Его лицо ничего не выражает, абсолютная, непробиваемая броня.

— Я это сделал не для тебя, — ровно отвечает он: — На базе должна быть дисциплина. Мне не

нужны интрижки, сплетни и петушиные бои между сменами. Ты здесь для того, чтобы спасать

людей. Он — чтобы резать металл. Всё остальное оставляйте за периметром.

Он отпивает горячий чай, глядя на меня так пристально, что мне становится не по себе.

Внутри вновь клубится возмущение, которое вызывает только этот человек.

Встаю с дивана, с силой ставлю стаканчик на столешницу.

— Я не собираюсь крутить никакие интрижки, — цежу глядя прямо в его глаза: — Для командира

ты не слишком проницательный, товарищ Соболев.

Вижу как дергаются его желваки на скулах. Только он берет свою чашку и делает еще один

глоток своего чая.

— А для врача ты слишком эмоциональна, Черкасова, — тянет он в ответ.

Вскидываю голову выше, упрямо глядя в его глаза.

— Пусть так, — киваю: — Я хотя бы человек, а не ходячий протокол.

Макар резко подается вперед, вставая вплотную ко мне.

— Если не хочешь стать местным развлечением на радость своему «начальству», — то, как он

говорит последнее слово, убеждена, несет совершенно иной подтекст: — То держись подальше от

второго отряда.

Хочу закатить глаза и уйти уже, только мне не дает его рука, которая вдруг обхватывает мою.

Горячая,шершавая, она держит крепко, но не грубо, и от этого контраста по коже бегут

мурашки.

Дыхание вдруг сбивается, в висках стучит кровь, но я невозмутимо смотрю в лицо этого

бездушного сухаря.

— Ты забыла свой стаканчик, — он наклоняется ближе.

Его голос звучит ниже обычного, а взгляд на мгновение задерживается на моих губах.

— Здесь правило: каждый сам убирает за собой.

Мысленно я кричу ему, что он творит… Что себе позволяет?

А на деле мне хочется вырвать руку, но я замираю, завороженная этой странной близостью.

В груди что-то сжимается — то ли гнев, то ли что-то совсем иное, пугающее своей новизной.

Стрельнув глазами на край стола, я одним движением сминаю стакан с остатками невкусного

кофе, и бросаю в урну.

— Доволен? — почти шиплю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Он молчит, лишь чуть ведёт головой вбок.

Его пальцы на мгновение сжимаются сильнее, будто непроизвольно, а затем отпускают.

Этот короткий момент кажется вечностью.

Черт его знает, что он сейчас думает. А вот я думаю, что хочу кого-нибудь избить.

И этот кто‑нибудь остается позади, когда я пулей вылетаю из кухни, чувствуя спиной его

тяжелый взгляд.

Глава 12

Замок в новой квартире поддается мягко, с тихим щелчком. Я проворачиваю ключ, толкаю

тяжелую дверь и шагаю в прихожую.

Здесь пахнет свежим ремонтом, некрепким кофе и свободой.

Никаких компромиссов.

Просторная студия в хорошем районе с панорамными окнами и минималистичным интерьером.

Я уже оплатила аренду на полгода вперед, а дальше суд разделит нашу общую квартиру пополам,

и я куплю свое жилье.

Бросаю сумку на консоль, стягиваю кроссовки и прохожу на кухню. Нажимаю кнопку на

кофемашине.

Тихий гул аппарата нарушает идеальную тишину квартиры. Я прикрываю глаза, наслаждаясь

моментом абсолютного спокойствия.

Телефон в кармане джинсов вибрирует, разбивая тишину.

На экране высвечивается имя моего адвоката.

Вадим Петрович.

— Да, Вадим, добрый вечер, — я нажимаю кнопку ответа, подставляя чашку под носик

кофемашины.

— Добрый, Полина Викторовна. У меня для вас не самые приятные новости, — его голос звучит

сухо, без предисловий: — Ваш супруг перешел в наступление. Сегодня я получил копию

встречного искового заявления.

Моя рука замирает в воздухе.

— Встречного? — я хмурюсь: — Квартира куплена в браке, я имею законное право на свою

половину, и мы уже подали на раздел. Что он там оспаривает?

— Илья Николаевич оспаривает не ваше право на квартиру, Полина Викторовна. Он требует

признать его долги общими семейными обязательствами.

Кофемашина пищит, наливая темный эспрессо.

Я чувствую, как внутри зарождается неприятный, колючий холодок.

— Какие долги? У нас не было никаких кредитов.

— У вас не было. А вот клиника за последние три года взяла два крупных займа на закупку

оборудования. Оформлены они были на него как на физлицо в период вашего брака. Сумма

колоссальная — около двадцати миллионов рублей.

Воздух в светлой кухне внезапно становится слишком тяжелым.

— Он вешает на меня свои корпоративные долги?! — чеканя каждое слово, спрашиваю я: — Я не

имею к клинике никакого отношения!

— Его юристы будут бить на то, что доходы от клиники шли в общий семейный бюджет, а значит,

и долги делятся пополам. Если суд признает их общими, ваша половина квартиры просто уйдет в

счет погашения этих займов. И вы еще останетесь должны. Более того, господин Черкасов подал

ходатайство о наложении ареста на все ваши личные банковские счета, включая добрачный вклад,

в качестве обеспечительной меры.

Я опираюсь ладонью о прохладную столешницу.

— Он хочет заблокировать мои деньги.

— Именно. Это классическая схема изматывания. Он намеренно лишает вас финансовой

независимости, чтобы заставить отказаться от претензий на квартиру. Он гениальный хирург со

связями в Минздраве и очень дорогими адвокатами. Нам нужно готовиться к долгой, грязной

войне. Я пришлю документы на почту. И, Полина Викторовна… не делайте резких движений. Сейчас

любая ваша оплошность сыграет ему на руку.

Он отключается.

Я стою в тишине, а кофе остывает в чашке.

Арест счетов. Потеря квартиры. Долги.

Я закрываю глаза, Илья не просто хочет сохранить свои деньги.

Он хочет отрезать мне кислород. Он знает, что моя независимость держится на моем личном

вкладе, и бьет наотмашь.

«Подумай дважды, Полина. Тебе же их потом и гладить».

Его голос звучит в голове, вызывая физическую тошноту.

Он уверен, что, оставшись с пустой зарплатной картой реаниматолога МЧС и угрозой миллионных

долгов, я сломаюсь. Испугаюсь и сама приползу к нему, умоляя всё отменить.

Я подхожу к раковине, выливаю эспрессо и умываю лицо ледяной водой.

На следующее утро, переступая порог ФЦМК, я держу спину идеально ровной.

Маска холодного профессионализма приклеена намертво.

В ангаре как и всегда пахнет дизелем, резиной и, сегодня еще сыростью. Никто здесь не

должен знать, что моя выверенная жизнь превращается в судебный кошмар.

медицинского направления.

— Док! — Глеб, командир второй бригады, выныривает из-за реанимобиля, поигрывая рацией.

Его взгляд липко, по-хозяйски скользит по моей форме.

— Сегодня дежурим в одном квадрате. Сможем… обсудить тактику. И не только.

— Глеб, если у тебя нет остановки сердца или открытого перелома — освободи траекторию, —

сухо отрезаю я, даже не сбавляя шаг.

— Колючка, — он усмехается: — А мне тут нашептали, что ты просто перенервничала. Илья

Николаевич очень за тебя...

— Мой бывший муж может идти к черту вместе со своими переживаниями.

— Некрасиво, Поль.

У меня внутри всё обрывается.

Знакомый, наигранно спокойный голос звучит прямо из-за желтого борта скорой.

Я оборачиваюсь.

Илья.

В идеально сидящем костюме, под которым скрывается водолазка из тонкой кашемировой шерсти.

На фоне грубого бетона ангара и суровых спасателей в боевках он выглядит так, словно сошел с

обложки Forbes.

Глеб благоразумно растворяется в пространстве.

Илья подходит ближе.

В его взгляде нет злости, только снисходительная, удушающая жалость.

— Прекрасно выглядишь. Съемная квартира идет тебе на пользу, — он останавливается в

полуметре от меня.

Мои пальцы до побеления сжимают ручку медицинской укладки.

— Зачем ты повесил на меня долги клиники? — спрашиваю тихо, чтобы не привлекать внимание

базы.

Илья нерасторопно поправляет манжету пиджака.

— Я не вешал. Это закон, Полина, семейный кодекс. Мы были в браке, доходы были общими,

расходы — тоже. Адвокаты делают свою работу.

— Разделив и заморозив мои личные сбережения?

— Мера обеспечения иска, — он слегка пожимает плечами, будто речь идет о погоде: — Суды

могут длиться месяцами. На что ты будешь жить всё это время? На ставку полевого врача,

катаясь по грязи? Ты не вытянешь этот марафон. Зачем тебе это?

Он делает еще один шаг.

— Забери заявление, Поль. Возвращайся домой. Я отзову иск в ту же минуту, и мы всё забудем.

Тебе не нужно ничего доказывать...

— Отойдите от машины.

Слова ложатся между нами грубо и тяжело.

Мы оба оборачиваемся.

В нескольких шагах стоит Соболев.

В темной футболке, обтягивающей широкие плечи, и форменных брюках. На его руках

поблескивает техническая смазка.

Лицо Соболева абсолютно непроницаемо. Но смотрит он на Илью так, как смотрят на кучу

строительного мусора, перегородившую проезд.

— Вы что-то хотели, Соболев? — Илья выпрямляется, мгновенно включая тон вышестоящего

руководства: — У нас с Полиной Викторовной личный разговор.

— Личные разговоры ведут в кабинетах, — голос Макара звучит как работающий дизельный

двигатель: ровно, мощно и безэмоционально: — А здесь желтая зона. Территория выезда

экстренных бригад, посторонним находиться запрещено.

Он лениво переводит взгляд на меня.

Жесткий, сканирующий.

Вспоминая нашу последнюю стычку, я чуть выше поднимаю подбородок. А он секундным взглядом

фиксирует мои побелевшие костяшки на сумке и сухо бросает:

— У вас выезд через три минуты, док. По машинам.

Я выдыхаю, чувствуя, как спадает удавка с горла.

— Принято.

Я обхожу Илью, даже не взглянув в его сторону, и забираюсь в салон реанимобиля.

Дверь за мной захлопывается с тяжелым лязгом.

Я не прячусь за Соболева, просто я использую его чертов устав, чтобы передохнуть.

Глава 13.

Я ненавижу этот день.

Начиная с того момента, как терминал в пекарне трижды выдал сухой писк отказа, и заканчивая

взглядом Глеба, который с барского плеча оплатил мой кофе.

«Карты заблокированы» .

Слова Вадима Петровича звучали в голове набатом всю смену.

Илья не блефовал.

Он нажал на кнопку, и система послушно отрезала меня от моих же денег. В кошельке

оставалось три тысячи наличными. На эти деньги мне нужно было жить, пока Вадим Петрович не

снимет арест.

Дом, где мое новое жилье, сдали недавно, половина квартир ещё пустует. А еще и лифт,

обшитый фанерой, чтобы рабочие не поцарапали зеркала, тащится на мой пятнадцатый этаж целую

вечность.

Я прислоняюсь лбом к прохладной фанере.

Усталость наваливается свинцовой плитой. Двенадцать часов на ногах, два тяжёлых вызова и

постоянное, фоновое ожидание нового удара от Ильи.

Двери лифта разъезжаются, я выхожу в полутёмный коридор и иду к своей квартире.

Вставляю ключ в замок. Поворачиваю. Ключ делает пол‑оборота и застревает намертво.

Я дёргаю его на себя.

Влево. Вправо.

Металл скрипит, но не поддаётся.

— Да что б тебя, — шиплю я сквозь зубы, дёргая сильнее.

Замок издаёт противный хруст.

Я с ужасом понимаю, что если дёрну ещё раз, ключ просто сломается внутри.

Вызов мастера будет стоить минимум пять тысяч против остатков в моем кошельке.

Математика простая и беспощадная.

Я прислоняюсь к двери, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли. Нет, Полина, не

сейчас. Не здесь. Не из‑за какого‑то замка.

Горло перехватывает спазм.

Я прислоняюсь спиной к стене рядом с дверью и медленно сползаю вниз, на корточки.

Прячу лицо в ладонях.

Шаги на лестничной клетке я слышу не сразу, кто‑то поднимается по ступенькам, а не едет на

лифте.

Тяжёлые, размеренные шаги.

Я поднимаю голову, спешно стирая влагу с ресниц.

Из лестничного пролёта выходит…Соболев.

В полутьме коридора он кажется ещё больше, занимая собой всё пространство. В руке он держит

бланк, который я вообще-то сдала.

Я замираю, сидя на корточках у своей двери.

Соболев останавливается в нескольких метрах от меня. Его взгляд сканирует коридор, затем

опускается на меня.

Тёмные глаза сужаются.

— Учения проводишь, док? — его голос звучит низко, резонируя от бетонных стен.

Я медленно поднимаюсь на ноги, отряхивая джинсы.

— Что вы здесь делаете? — мой голос звучит хрипло: — Как вы узнали адрес?

— В базе данных личного состава. Это не секретная информация, — он делает шаг ко мне. — Я

приехал передать документы. Ты забыла на базе бланк отчёта по ДТП.

Я хмурюсь, точно помню, что сдавала все бланки старшему смены. Смотрю на мятый лист,

который явно выступает в роли предлога…

Но сейчас у меня нет сил спорить.

— Спасибо, — я протягиваю руку.

Макар не шевелится, его взгляд смещается за моё плечо, на торчащий в замке ключ.

— Проблемы? — он кивает на дверь.

— Нет. Всё в порядке.

— Поэтому ты сидишь на полу в подъезде? — в его тоне нет насмешки.

Только холодная, профессиональная констатация факта.

— Замок немного заело, — я скрещиваю руки на груди, принимая оборонительную позу: — Я

сейчас вызову мастера, спасибо за документы,

Мужчина тяжело вздыхает, сбрасывает спортивную сумку с плеча, расстегивает молнию и достаёт

оттуда небольшой баллончик с технической смазкой и плоскогубцы.

— Отойди, док, — коротко командует он.

— Я сказала, что вызову мастера! — мой голос срывается, выдавая напряжение: — Не нужно мне

помогать!

Я хочу отказать.

Хочу крикнуть, что справлюсь сама. Но слова застревают в горле, потому что я не справлюсь.

Не сегодня, и как будто он это знает.

От этого становится ещё больнее из-за этой беспомощности.

— Отойди, Полина, — он делает шаг вперёд, его тон не терпит возражений: — Вызов

медвежатника обойдётся дороже, чем ты можешь себе позволить прямо сейчас.

Я замираю, как от удара.

— Откуда… откуда вы знаете?

— Я командир отряда, — Макар отстраняет меня рукой, почти не касаясь, но заставляя

отступить: — И моя задача сделать все, чтобы завтра на выезде у тебя не дрогнули руки от

нервного истощения или мне опять придется оттаскивать тебя за периметр.

Слушаю его слова, догадываясь, что Глеб сделал из своей помощи шоу.

Соболев подходит к двери, пшикает смазкой в замочную скважину. Берёт ключ плоскогубцами и

делает короткое, выверенное движение.

Замок тихо щёлкает, и дверь открывается.

Командир спасов вытаскивает ключ, кладёт его мне на ладонь и заходит в квартиру первым, как

к себе домой.

— Идёмте, Полина Викторовна. — небрежно бросает он: — Посмотрим, что ещё у вас здесь

сломано.

Я стою в коридоре, глядя на его широкую спину.

Моя броня, которую я так тщательно выстраивала, дала трещину. И этот суровый, пропахший

гарью мужчина только что пробил в ней брешь размером с дверной проём.

Я переступаю порог будто не своего дома.

— У меня всё работает, — говорю я, закрывая за нами дверь.

— Увидим, — Макар проходит на кухню, включает свет.

Оглядывает пустые столешницы, голый стол. Затем подходит к раковине и открывает кран.

Вода идёт тонкой струйкой, смеситель начинает противно гудеть.

— Фильтр забит, — констатирует Соболев.

Он поворачивается ко мне.

— Чай есть? Или ты питаешься только гордостью?

Я сглатываю ком в горле. Чувствую себя крайне паршиво.

— Чай есть. В шкафчике.

— Отлично. Ставь чайник.

Он достаёт из своей спортивной сумки разводной ключ и лезет под раковину.

Раздаётся глухой хлопок, затем шипение. Макар морщится, вытирает руки о джинсы.

— Фильтр был забит, я временно установил кусок трубки. Завтра закажу новый.

Его знание тонкостей сантехники удивляет меня больше, чем сама помощь. Я смотрю на него, не

в силах пошевелиться.

Илья бы вызвал мастера и устроил скандал управляющей компании.

Макар Соболев просто откуда ни возьмись появился и чинит мне трубы. Молча.Без лишних

слов и дешёвых понтов.

Я нажимаю кнопку на чайнике.

Когда вода закипает, Макар вылезает из‑под раковины. Включает кран — вода бьёт ровной,

мощной струёй.

Он моет руки, вытирает их бумажным полотенцем. Берёт чашку, которую я ему протягиваю.

Мы стоим на тесной кухне.

Я спиной к холодильнику, он опираясь бедром о столешницу.

В воздухе висит густое, почти осязаемое напряжение.

— Завтра утром, — Макар достаёт из кармана визитку и кладёт её на стол: — Тебе позвонит

человек, Александр. Он юрист. Из тех, кто не боится адвоката Черкасова.

— Я не смогу ему заплатить, — тихо говорю я, глядя на строгий чёрный шрифт на белом

картоне.

— Он работает за процент от выигранного дела.

Я поднимаю взгляд на Макара.

— Зачем ты это делаешь? — мой голос звучит едва слышно: — Ты меня терпеть не можешь, мы же

даже не друзья.

Макар ставит чашку на стол, делает шаг ко мне.

Пространства между нами почти не остаётся.

— Если бы я тебя терпеть не мог, док, — его голос звучит низко, вибрируя где‑то у меня

внутри, — Я бы не приехал и не стал бы звонить юристу.

Он смотрит мне в глаза.

Тяжело. Внимательно.

И в этом взгляде нет ни капли жалости. Только абсолютная, пугающая уверенность и что‑то

ещё…уважение?

— Прекращай строить из себя терминатора, Полина. Илья тебя сожрёт, если ты будешь играть по

его правилам.

Он отстраняется и идёт к выходу.

— Спокойной ночи, Полина, — бросает он, не оборачиваясь.

Входная дверь захлопывается, я остаюсь одна в своей новой квартире. Кран больше не гудит.Замок

исправен.А на столе лежит визитка юриста.

Глава 14. Макар

— Отложи гидравлические кусачки, Романов, — резко бросаю подопечному. — Сначала проверь

напорный рукав на машине, соединение на третьем сегменте разгерметизировалось. Я двадцать

минут назад об этом говорил.

Спас коротко кивает, откладывает инструмент и выбегает из зала.

Тру лицо рукой. Пятая смена подряд, пора бы взять отгул.

— Полина Викторовна! — доносится голос диспетчера из‑за двери.

Инстинктивно шагаю к проёму, облокачиваюсь на косяк и скрещиваю руки на груди.

Диспетчер что‑то объясняет Полине, та кивает. Выглядит чуть отдохнувшей, хотя даже

усталость не затмевает этой рыжей искры в её глазах.

Смотрю на женщину, вспоминая её вчерашнее удивление. Ковалёв — тот ещё болтун, а Черкасова

про него ни черта не знает. Он ведь теперь героем себя мнит, из‑за какого‑то кофе.

Док протягивает руку за бумажками, а сама ищет чужой взгляд, который, кажется, доставляет

ей дискомфорт.

Хочется усмехнуться, но я сохраняю невозмутимость.

Полина, наконец, ловит меня с поличным.

Зрачки расширяются, она едва заметно кивает, показывая, что заметила.

Диспетчер отходит от нее, а она делает шаг в мою сторону. Но не успевает, её окликает новый

начальник медицинского направления.

Тот стоит, засунув руки в карманы, с видом победителя.

Раздражение поднимается волной, но я подавляю его. Наша новенькая отворачивается, и я вижу,

как вздымается её грудная клетка на вдохе.

Черкасов подходит к ней, она выпрямляется, подбородок поднимается выше.

Упрямая. Но с таким мужиком рядом и не такой станешь…

Усмешка трогает губы, потому что даже понимая, что силы не на её стороне, она продолжает

стоять.

Это восхищает. И раздражает.

Отталкиваюсь от стены, в голове уже выстраивается план. Интересно, как отреагирует наш

именитый хирург…

Кивнув Жанне, направляюсь к ним.

Полина меня не видит, зато замечает Черкасов. Он мгновенно напрягается, поправляет рукав

своей белоснежной рубашки.

Франт. Такие у нас долго не держатся. Нужен свой, кто понимает, что здесь главное отнюдь не

безупречный вид.

К тому же, очевидно, он не работать пришел. Это-то и вызывает желание выдворить его отсюда

за шкирку.

— Доктор Черкасов, —

Викторовне?

Она вздрагивает и ошарашенно поворачивается.

Я не реагирую на её изумление, наблюдая лишь за тем, как меняется лицо Черкасова.

В зале будто становится тише.

Все наверняка наблюдают за этой сценой.

— Соболев, — цедит он, — вы вмешиваетесь не в своё дело.

Вскидываю бровь.

— Служба безопасности имеет прямое отношение к безопасности персонала, — спокойно отвечаю.

— Или вы считаете иначе?

Полина пытается освободиться от неловкой ситуации:

— Макар, всё в порядке, мы просто…

— В порядке будет, когда мы разберёмся с приоритетами, — перебиваю я. — Здесь не место для

личных бесед во время дежурства.

Вижу, как Черкасов стискивает зубы, а его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

— Полина Викторовна, зайдите ко мне после смены, — бросает он.

Я прищуриваюсь, чуть склонив голову.

Чувствую её напряжение, вижу, как она ищет ответ, но моё поведение сбивает её с толку.

Меня оно тоже сбивает. С того момента, как эта сумасшедшая бросилась к машине, готовой

сорваться…

Внезапно раздается резкий сигнал тревоги, и голос диспетчера разносится по всему помещению:

— Пожар, улица Васильева, дом 15, пятиэтажный жилой дом, третий этаж. Есть пострадавшие,

минимум двое. Угроза распространения огня на соседние квартиры. Сбор на выезд через две

минуты. Бригада Соболева и медики.

Полина резко выпрямляется, её рука непроизвольно тянется к бейджу с именем. Вокруг

начинается суета и подготовка.

— Всё потом, — коротко бросаю я, уже на ходу доставая рацию. — Полина Викторовна, готовь

своих. Через минуту у машин.

Она кивает, мгновенно переключаясь на рабочий режим.

— Петя, собери набор для ожоговых. — говорит она в рацию: — Проверь дефибриллятор и

кислородные баллоны.

Черкасов все это время молча наблюдает, засунув руки в карманы.

Я бросаю последний взгляд на Полину, её лицо теперь сосредоточено и профессионально.

Никаких эмоций, только работа. Так и должно быть.

— В машину, док, — киваю ей. — Пробки задержат нас минут на пятнадцать, а это уже критично.

Она молча кивает и быстрым шагом направляется к выходу, на ходу отдавая последние

распоряжения своей бригаде.

Иду в другую сторону за снаряжением. Всё личное остаётся позади. Сейчас есть только работа.

Глава 15

Реанимобиль дергается, прорываясь сквозь плотную пробку на проспекте. Вой сирены бьет по

нервам, Петя напротив меня молча перебирает ампулы с адреналином, а меня до сих пор мелко

трясет.

И не только от вызова.

Перед глазами всё еще стоит лицо Ильи в ангаре — самодовольное, надменное. В своей

идеальной белоснежной рубашке он пришел показать, кому я теперь принадлежу.

Пришел добить после того, как вчера заморозил мои личные счета и вывесил на меня

корпоративные долги своей клиники.

Я достаю из кармана телефон. Экран светится коротким сообщением от Александра, юриста, чью

черную визитку вчера вечером Макар безапелляционно оставил на моем кухонном столе и кому

сегодня утром я звонила.«Добрый день. С адвокатами Ильи пообщался, процесс запущен.»

Я блокирую экран.

Вчера Илья выбил у меня почву из-под ног. Я сидела на полу съемной квартиры у сорванного

крана, готовая сломаться. А Соболев просто зашел, проигнорировал мою колючую гордость, молча

залез под раковину с гаечным ключом, а потом разрушил финансовую удавку моего бывшего мужа,

по сути, одним звонком.

И сегодня в холле…Макар даже не повысил голос. Он использовал устав как бетонную плиту, о

которую Илья просто расшибся.

Машина резко тормозит, так, что я едва не слетаю с кресла.

— Прибыли! — орет водитель.

Распахиваю двери.

В нос тут же бьет удушливый запах горелого пластика и старой проводки. Улица Васильева в

дыму. Из окон третьего этажа валит густой черный смог.

Слева с ревом паркуется тяжелый красно-белый фургон. Соболев выпрыгивает из кабины на ходу.

В боёвке, в каске, без единой лишней эмоции, как идеальная машина.

— Док, разворачивайтесь за цистерной! — его голос прорезает треск раций и шум насосов. —

Заходим! Двое внутри!

Мы с Петей вытаскиваем носилки, дефибриллятор и укладку.

Секунды ожидания тянутся как резина. Я ненавижу стоять снаружи, когда там, в эпицентре,

плавятся легкие.

Через бесконечные восемь минут из черного зева подъезда выныривают фигуры. Двое спасателей

тащат женщину. Следом появляется Макар, а на его руках — подросток.

Лицо мальчишки серое от сажи, грудная клетка не двигается.

— Сюда! — кричу я.

Макар опускает парня на наши носилки. Сам дышит так, словно пробежал марафон с бетонным

блоком на плечах.

— Термический ожог дыхательных путей. Без сознания, — хрипит он, отступая на полшага.

Я падаю на колени. Зрачки расширены.

— Остановка! Петя, качай!

Петя скрещивает руки на груди парня, начинает компрессии.

Я хватаю ларингоскоп и трубку. В горле пациента месиво из копоти и отекшей слизистой.

Запах горелого мяса и волос бьет в ноздри.

Толпа зевак, прорвав хилое оцепление, подается вперед. Какая-то женщина истерично визжит,

пытаясь броситься к носилкам прямо под мои руки.

— Назад!

Рев Макара перекрывает сирены.

Он делает шаг, закрывая нас своей широкой спиной. Расставляет руки в прокопченных

перчатках, превращаясь в монолитную живую стену между мной и толпой.

— Адреналин пошел! — кричит Петя.

— Трубка в трахее, давай мешок! — я перехватываю Амбу, жестко вкачивая кислород в спавшиеся

легкие.

Раз. Два. Три.

На мониторе дергается кривая.

Есть пульс. Нитевидный, слабый, но есть.

— В машину его, живо! — командую я, срываясь с колен.

Парни Соболева помогают закинуть носилки в салон. Петя прыгает следом. Я задерживаюсь у

открытых дверей на секунду — просто чтобы выдохнуть и стереть грязным рукавом едкий пот со

лба.

Макар стоит в метре от меня.

Он стянул каску, по лицу текут грязные ручейки пота, на скуле кровоточит свежая ссадина, а

на куртке осел серый пепел.

Он тяжело сглатывает, глядя на меня. Наши взгляды сталкиваются.

Нас обоих еще кроет адреналиновым штормом от успешной реанимации. Эта дикая, животная

химия, которая бывает только когда вытаскиваешь кого-то с того света.Мое сердце

бьется о ребра так сильно, что болит грудина.

В глазах Макара нет ни романтики, ни мягкости. Только жесткий мужской фокус. Хищный,

оценивающий, от которого внутри всё мгновенно стягивается в тугой узел.

Он не тянет ко мне руки, не говорит пошлых фраз про испачканное сажей лицо.

— Езжай, Полина, — произносит он хрипло, тяжело дыша. — Довези его.

— Довезу, — так же хрипло отзываюсь я.

Я захлопываю

капельницей, а сама чувствую, как дрожат мои пальцы.

И дело не в отходящем адреналине.

Глава 16.

Смена заканчивается в восемь. Я сдаю укладки в аптечную, расписываюсь в журнале и чувствую,

как меня начинает накрывать.

Адреналин после пожара окончательно схлынул, оставив вместо себя тяжелую, свинцовую

пустоту. Мышцы ноют, в горле першит от гари, а в голове непрерывной лентой крутятся утренние

угрозы Ильи.

Юрист с визитки, Александр, обещал заняться моими заблокированными счетами, но пока я не

получу бумаг на руки, этот дамоклов меч никуда не денется.

Илья привык играть грязно, когда дело касается его комфорта и ущемленного эго.

Я выхожу на парковку, кутаясь в куртку от промозглой мороси. Достаю ключи от машины, но

пальцы слушаются плохо. Мысль о том, что сейчас придется рулить по пробкам в пустую, чужую

квартиру, вызывает тошноту.

— Док, — раздается низкий, знакомый голос.

Я вздрагиваю.

Соболев стоит у своего внедорожника, засунув руки в карманы темной куртки. На скуле всё еще

заметен след от сажи, который он не до конца смыл в душе.

— Макар? Ты почему еще здесь?

— Оставь машину, — он кивает на мою малолитражку, игнорируя вопрос. — Ты на ногах не

стоишь. Подвезу, заодно доделаю кран. Деталь купил.

Я хочу привычно ощетиниться. Сказать, что справлюсь сама, что мне не нужна нянька, что кран

может подождать до завтра.

Но смотрю на его широкие плечи, вспоминаю, как он держал толпу на пожаре, и вся моя броня

рассыпается в пыль.

Я просто киваю и иду к его джипу.

В салоне тепло и пахнет терпким парфюмом Макара, смешанным с кожей сидений. Этот запах

странным образом успокаивает.

Я отворачиваюсь к окну, глядя на смазанные дождем огни проспекта, и незаметно для себя

расслабляюсь.

— Александр звонил? — нарушает тишину Макар, когда мы встаем на светофоре.

Его голос звучит ровно, но я чувствую на себе его тяжелый взгляд.

— Только утром. Сказал, что готовит запросы. Но Илья… — я замолкаю, пытаясь подавить дрожь

в голосе. — Адвокат Ильи намекнул, что они хотят повесить на меня недостачу клиники. Если

они заморозят счета на время следствия, я не смогу оплатить даже эту съемную квартиру.

Я ненавижу звучать жалко. Ненавижу быть жертвой. Но рядом с Макаром почему-то невозможно

притворяться железной леди.

— Саня их выпотрошит, — жестко чеканит Соболев. — Если твой бывший думает, что связи спасут

его от уголовки за клевету, он идиот.

— Ты не знаешь Илью. У него везде свои люди.

— В моем мире, Полина, связи не останавливают кувалду, — он бросает на меня короткий,

темный взгляд.

Загорается зеленый, и машина срывается с места.

— А кувалда сейчас у нас.

Мы поднимаемся на мой этаж молча. Я открываю дверь, и мы заходим в стылую, пропахшую чужим

ремонтом квартиру.

Макар не ждет приглашения. Скидывает куртку на пуфик в прихожей, проходит на крошечную

кухню и достает из кармана какую-то латунную деталь.

— Сделай кофе, — бросает он, забираясь под раковину.

Это звучит не как просьба, а как приказ.

Приказ, который парадоксальным образом возвращает мне равновесие. Я включаю чайник, достаю

чашки. Звук гаечного ключа, которым Макар орудует под раковиной, заполняет гнетущую тишину

квартиры.

— Готово, — он поднимается на ноги, отряхивая джинсы.

Кухня здесь небольшая, метр на метр. Когда Макар выпрямляется, он заполняет собой всё

пространство.

Я оборачиваюсь от столешницы с двумя дымящимися чашками в руках. Он стоит непозволительно

близко.

Я поднимаю глаза и натыкаюсь на его взгляд.

Тяжелый. Внимательный.

Без малейшего следа той холодной субординации, которой он прикрывался на базе.

Я протягиваю ему чашку. Его пальцы накрывают мои костяшки. Кожа к коже.

Меня словно бьет током, горячим и острым. Я резко втягиваю воздух, но руку не одергиваю.

Соболев забирает кофе, ставит его на столешницу рядом со мной, не разрывая зрительного

контакта.

Он делает полшага вперед.

Его аура, состоящая из подавленной силы и мужского голода, обрушивается на меня, лишая

кислорода.

Я оказываюсь прижатой спиной к холодному краю раковины. Бежать некуда.

Его рука ложится на столешницу в сантиметре от моего бедра. Я чувствую жар его тела. Смотрю

на жесткую линию его челюсти, на губы, которые сейчас находятся слишком близко. Внутри всё

сжимается в тугой, пульсирующий узел.

Я чуть приподнимаю подбородок, не отводя глаз. Принимая этот немой вызов.

Резкий, пронзительный рингтон телефона разбивает напряжение вдребезги.

Мы оба вздрагиваем. Макар стискивает зубы, его глаза на секунду темнеют от глухого

раздражения. Он с трудом отстраняется, доставая телефон из кармана.

Я отворачиваюсь, судорожно делая глоток обжигающего кофе, чтобы скрыть дрожь.

— Да, — хрипло бросает Макар в трубку.

Я замираю, вслушиваясь в его односложные ответы. С каждым его «понял» и «когда» воздух на

кухне становится всё тяжелее.

Макар сбрасывает вызов, лицо у него такое, словно он готов голыми руками крошить бетон.

— Что случилось? — мой голос звучит неестественно тонко.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжелый, почти пугающий своей холодностью.

— Черкасов оформил на тебя поручительство по кредиту клиники. За неделю до того, как ты

подала на развод.

У меня подкашиваются ноги. Я опираюсь о столешницу, чтобы не упасть.

— Но я ничего не подписывала… Это невозможно.

— Там твоя подпись, Полина, — жестко обрывает Макар. — Саня получил копию договора. Нужно

доказать, что это подделка, иначе…

Макар многозначительно замолкает, а чашка в моих руках мелко дрожит. Из-за задетого эго

Илья не просто хочет меня разорить, он решил меня уничтожить.

Глава 17. Макар

Я смотрю, как Полина вцепляется побелевшими пальцами в край раковины. Ее зрачки

расширяются, затапливая темным радужку. Она тяжело сглатывает, и этот звук в повисшей тишине

кухни кажется оглушительным.

— Но я ничего не подписывала… Это невозможно, — шепчет она, глядя куда-то сквозь меня.

— Там твоя подпись, Полина, — говорю я жестко.

Голос звучит ровно, хотя внутри у меня всё стягивается в тугой, ледяной узел.

Ситуация дерьмовая. Дерьмовее не придумаешь.

Она моргает, словно пытаясь отогнать морок. Глаза стекленеют.

Я вижу, как запускается механизм психологического отката.

Адреналин от пожара, выматывающая смена, мое присутствие, а теперь — контрольный выстрел от

бывшего мужа.

Мозг просто отказывается переваривать такой объем угрозы.

Ее накрывает.

— Значит, он всё спланировал, — медленно, на

заявления… Он знал, что я уйду. Он специально ждал.

— Это классика, — хмуро констатирую я, глядя на ее дрожащие плечи. — Загнать в угол,

отрезать ресурсы. Сделать так, чтобы ты приползла обратно на коленях, потому что тебе не на

что будет жрать.

Полина резко вскидывает голову, ее спина выпрямляется, как стальная струна.

Инстинкт самосохранения активирует привычную, бронированную маску. Защитная реакция,

которую она использует каждый раз, когда ей больно. Не нужно быть гением, чтобы это понять.

— Спасибо за раковину, Макар, — ее тон становится сухим и ломким, как прошлогодний

тростник.

Она делает шаг назад, увеличивая дистанцию. — Деталь можешь включить в счет. Дальше я сама.

Уходи.

Я молчу, просто стою и смотрю на нее.

Двадцать минут назад она в огне и дыму вытаскивала пацана с того света, не дрогнув ни

единым мускулом.

А сейчас стоит посреди этой крохотной кухни, обхватив себя руками за плечи, и пытается

доказать мне, что она терминатор.

Меня накрывает глухой, тяжелой злостью.

— Сама? — медленно переспрашиваю я.

Делаю шаг вперед, а она инстинктивно вжимается в столешницу.

— И как ты сама разберешься, Полина? Наложишь жгут на кредитный договор? Проведешь СЛР

банковскому счету?

— Я найму адвоката! — вспыхивает она.

На глаза набегают злые слезы, но она упрямо смаргивает их.

— Я обращусь в полицию, я подам встречный иск, я…

— За какие деньги ты его наймешь? — бью я фактами, не повышая голоса.

Моя задача сейчас заземлить ее, выбить из истерики логикой.

— Твои счета уже пусты, Илья не идиот, он нанял стервятников. К утру у тебя заблокируют

даже новую зарплатную карту. Тебе не на что будет заправить машину, не говоря уже о

нормальной защите в суде.

Она открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле.

Осознание реальности бьет ее под дых, плечи опускаются.

Она отворачивается, закрывая лицо руками, и я слышу судорожный, прерывистый вдох.

Желание сократить оставшиеся сантиметры между нами, прижать ее к себе, смять эти дурацкие

стены и просто забрать всю эту грязь на себя, становится почти физически невыносимым.

У меня зудят костяшки пальцев от потребности разнести этому подобию мужика челюсть.

Но я не двигаюсь с места.

Если я прикоснусь сейчас к женщине она воспримет это как жалость. Как слабость, как

подтверждение того, что она жертва.

А она не жертва.

Я отворачиваюсь к столешнице, сгребаю свои инструменты в сумку.

Беру чайник, подставляю под кран, который теперь не течет, и нажимаю тумблер.

Шум закипающей воды разбивает гнетущую тишину.

В навесном шкафчике нахожу коробку с дешевым чаем в пакетиках.

Бросаю один в чистую кружку, щедро сыплю туда три ложки сахара.

— Пей, — я ставлю горячую кружку перед ней на стол.

Полина отнимает руки от лица и непонимающе смотрит на дымящуюся жидкость.

— Я не хочу. И я не пью сладкий.

— Выпьешь, глюкоза снимает шок. Это медицинский факт, док, ты должна это знать лучше меня.

Она сжимает губы, но берет кружку обеими руками.

Ее пальцы дрожат так сильно, что темная жидкость плещется о края. Она делает короткий

глоток, морщится от приторного вкуса, но послушно делает еще один.

Я прислоняюсь поясницей к подоконнику, скрестив руки на груди.

Внимательно сканирую каждое движение.

— А теперь слушай меня внимательно, — мой голос звучит без эмоций, только протокол. — Мой

юрист уже взял твое дело. Он не бесплатный адвокат из конторы за углом, он акула, которая

жрет таких, как твой бывший, на завтрак. Денег с тебя никто не требует, я ему заплачу.

Она вскидывает глаза.

— Я не просила милостыню, Макар. Я отдам всё до копейки, как только разморозят счета.

— Сначала выживи, потом будешь гордость показывать, — чеканю я в ответ. — Он уже запросил

копии у нотариуса, который заверял эту липу. Завтра утром ты поедешь к нему. Повезешь все

старые документы, где есть твоя реальная подпись. Права, старые договоры, хоть студенческий

— всё, что найдешь.

Полина опускает кружку, дрожь в руках немного унялась. Щеки обретают бледный, но живой

оттенок.

Она смотрит на меня долго, не мигая. И в этом взгляде больше нет фальшивой отстраненности.

В нем растерянность, перемешанная с тупой, ноющей усталостью.

— Зачем тебе это? — тихо спрашивает она. — Зачем ты влезаешь в это? Илья начальник нашего

направления, он может создать тебе огромные проблемы в МЧС.

Я усмехаюсь, отталкиваясь от подоконника.

— Если бы я боялся проблем от кабинетных крыс, я бы не работал в красной зоне.

Я делаю к ней шаг, останавливаясь вплотную.

Опускаю руку на столешницу рядом с ее запястьем. От нее пахнет дождем, больницей и ее

кожей. Таким тонким, горьковатым ароматом, который мой нос только и чует последние две

недели.

— У тебя дежурство закончилось. Сейчас ты идешь в душ, смываешь с себя эту гарь и ложишься

спать. Поняла?

Она коротко кивает, не опуская глаз.

— Хорошо.

Я закидываю сумку с инструментами на плечо и иду в прихожую. Полина выходит следом,

облокотившись о дверной косяк.

В тусклом свете люстры она выглядит разбитой, но живой.

— Макар, — зовет она, когда я накидываю куртку.

Я оборачиваюсь, держа руку на ручке двери.

— Спасибо. За кран. И…за юриста.

— Завтра в восемь я заеду за тобой. Будь готова, — жестко отвечаю я, обрывая все попытки

перевести разговор в сентиментальное русло.

Я переступаю порог, захлопываю за собой дверь и жду, пока в замке со скрежетом не

провернется ключ.

Только после этого я разворачиваюсь и тяжело спускаюсь по пыльной лестнице подъезда.

Воздух на улице сырой, промозглый.

Дождь бьет по крыше моего джипа. Я сажусь за руль, но двигатель не завожу, достаю телефон

и, игнорируя время, набираю номер Сани.

Гудки идут долго и наконец, связь обрывается щелчком.

— Ты время видел, Соболев? — хрипит в трубке заспанный голос друга.

— Саня, мне нужны варианты, и они нужны мне вчера.

В трубке слышен тяжелый вздох.

— Варианты такие, Макар: этот Черкасов не идиот, он подстраховался. Нотариус, который

заверил эту липу не случайный человек с улицы. Я пробил его контору, это карманный юрист,

который уже дважды проходил свидетелем по мутным делам с банкротствами, но каждый раз

выходил сухим из воды.

— Значит, у него есть цена, — чеканю я. — Или страх. Что на него есть?

— Пока

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть. Эта гнида бьет по базам, он хочет выжечь землю

вокруг нее, чтобы она сломалась.

— Хорошо. Завтра утром мы привезем тебе образцы ее подписи. Делай графологическую. Или как

там это правильно, а с нотариусом… — я делаю паузу, барабаня пальцами по рулю.

Взгляд цепляется за окно ее кухни, где гаснет свет.

— Скажи мне, где обитает этот нотариус. Я хочу с ним познакомиться.

— Соболев, не дури. — Голос Сани становится стальным. — Если ты начнешь ломать ему пальцы,

ты сядешь, а дело Полины развалится в суде. Оставь его мне, я найду, за что его дернуть.

— Я не собираюсь его бить, — завожу двигатель, мотор отвечает тихим рычанием.

— Я просто задам ему пару вопросов о правилах пожарной безопасности в его офисе. Уверен, у

него там много нарушений.

Я отбиваю вызов и бросаю телефон на соседнее сиденье.

Товарищ решил поиграть в игры, пользуясь своим глянцевым статусом и связями. Посмотрим, как

он будет отбиваться от грязи, которую мы обязательно найдем.

Глава 18

Ровно в восемь ноль-ноль под окнами моей съемной квартиры раздается короткий,

требовательный сигнал клаксона.

Я стою у зеркала в прихожей, застегивая куртку. В зеркале отражается женщина с бледным

лицом и темными тенями под глазами, но спина прямая.

Никакой паники.

Всю панику я оставила вчера на кухне, когда пила омерзительно сладкий чай под тяжелым

взглядом Соболева.

Я сгребаю со стола папку со старыми документами. Договор на аренду, какие-то старые

квитанции — всё, где есть моя подпись. Моя реальная подпись, а не та заковырка, которую Илья

подсунул своему нотариусу.

Спускаюсь вниз, черный внедорожник Макара припаркован прямо у подъезда, перегородив выезд

чужой машине.

Ему абсолютно наплевать, он сидит за рулем, мрачно глядя перед собой.

Я открываю пассажирскую дверь и сажусь в прогретый салон. Запах терпкого парфюма и тепла

мгновенно окутывает меня, заставляя мышцы, сведенные утренним холодом, расслабиться.

— Доброе утро, — говорю я, пристегивая ремень.

Макар переводит на меня свой сканирующий взгляд. Он не спрашивает, как я спала, хотя по

моему лицу и так всё понятно. Он просто заводит двигатель и кивает на папку в моих руках.

— Всё собрала?

— Да. Договор, медсправки, права.

— Отлично. — Он переключает передачу, и джип тяжело срывается с места. — Нас ждут.

Мы едем молча.

Это не гнетущая тишина, от которой хочется спрятаться. Это тишина, в которой не нужно

фальшивить.

Впервые за долгое время я не пытаюсь заполнить пустоту правильными словами.

Я смотрю на его профиль, жесткую линию челюсти, глубокую морщину между бровями…и физически

ощущаю ту бетонную стену, которую он возводит между мной и Ильей.

Контора юриста находится в центре, но это не пафосный офис в стеклянной башне Сити.

Это старое здание с толстыми стенами, массивными дубовыми дверями и полным отсутствием

глянца.

Сам Александр Петрович — это крепкий мужчина с цепким взглядом, причем абсолютно лишенный

адвокатского лоска.

Он берет мою папку, быстро пролистывает документы, сравнивая подписи с копией

поручительства.

— Ну, что я могу сказать, — хмыкает он, бросая бумаги на стол. — Рисовали качественно, но

торопились. Наклон букв слишком ровный, Илья твой, видимо, решил сэкономить на хорошем

художнике.

— Экспертиза это докажет? — я подаюсь вперед, вцепившись пальцами в край стола.

— Экспертиза докажет, — спокойно отвечает адвокат. — Проблема в том, что на нее уйдет

время. А твои счета уже заблокированы по судебному предписанию.

— И что мне делать? Все мои сбережения заморожены, мне нужно платить за квартиру, за

бензин…

— Я решу вопрос с бензином, и с квартирой, — глухо бросает Макар.

Он стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на улицу.

— Сань, мне нужен этот нотариус.

— Не лезь к нотариусу, Соболев, — морщится юрист. — Я сам его дожму. У меня есть выходы на

его бывшую жену, она знает, где он прячет черную бухгалтерию, дайте мне пару дней.

— У Ильи этих дней нет, — тихо, но твердо говорю я. — Он появится сегодня, я знаю его. Э

Александр Петрович смотрит на меня прямо и твердо, потом переводит взгляд на Макара.

— Держи «периметр», желательно подальше от Черкасова. Если он спровоцирует скандал, это

пойдет в минус на суде.

Макар не отвечает, он просто смотрит на меня так, что у меня по спине пробегает горячая

дрожь.

На базу мы приезжаем к полудню, моя смена еще не началась, но я должна забрать форму и

проверить укладки.

В ангаре привычный хаос, запах солярки, лязг гидравлики, громкие голоса спасателей. Я уже

даже привыкла к этому, иду к шкафчикам, пытаясь настроиться на работу, но у входа в «желтую

зону» замираю.

Илья.

Он стоит посреди коридора в своем безупречном пальто, выделяясь на фоне грязных боёвок и

синих костюмов, как инородное пятно.

Он держит в руках бумажный стаканчик с кофе и снисходительно улыбается, что-то выговаривая

нашему диспетчеру.

Увидев меня, Илья расплывается в еще более широкой улыбке. В ней столько ядовитого

торжества, что меня начинает тошнить.

— Полина Викторовна, — громко, так, чтобы слышали все вокруг, произносит он. — Как чудесно,

что вы уже здесь. А я как раз хотел поинтересоваться, как продвигается оплата

ваших…обязательств.

Я замираю, в ангаре мгновенно становится тише. Спасатели, проверяющие снаряжение,

оборачиваются в нашу сторону.

— Мне не о чем с тобой говорить, Илья, — я делаю шаг в сторону, пытаясь обойти его, но он

преграждает мне путь.

— Ошибаешься, дорогая, — он понижает голос, но в нем звенит металл. — Тебе есть о чем со

мной говорить. Твои счета заблокированы, квартиру ты потеряешь через месяц. Я даю тебе

последний шанс, Поля. Забираешь заявление о разводе, подписываешь отказ от претензий на

клинику — и я, так уж и быть, покрою твой долг.

Я смотрю в его лощеное, самодовольное лицо, и внутри меня не остается ничего, кроме

ледяного отвращения.

Как я могла прожить с этим человеком столько лет? Как могла не замечать этой гнили?

— Я скорее буду ночевать на вокзале, чем вернусь к тебе, — чеканю я, глядя ему прямо в

глаза.

Илья бледнеет, его губы искривляются в злой усмешке.

— Какая гордость… Посмотрим, что ты запоешь, когда к тебе придут приставы.

Он не

Тяжелая рука в черной тактической перчатке опускается на плечо Ильи. Не просто опускается,

впечатывается с такой силой, что дорогой кашемир трещит, а сам Илья инстинктивно проседает,

теряя равновесие.

Стаканчик с кофе выскальзывает из его пальцев, расплескивая коричневую жижу по начищенным

туфлям.

— Ты оглох, Черкасов? — Голос Макара звучит низко, с хриплым, вибрирующим рычанием, от

которого будто в воздухе рябит. — Она сказала, ей не о чем с тобой говорить.

Макар стоит прямо за его спиной.

Он не в форме, в той же темной куртке и джинсах, что и утром, но от него исходит

подавляющая угроза, что пространство вокруг нас словно сжимается. Ангар наблюдает, спасатели

откладывают инструменты, внимательно глядя на эту сцену.

Илья дергается, пытаясь сбросить руку Макара, но хватка Соболева похожа на стальные тиски.

— Убери руки, Соболев! — шипит Илья, бледнея от ярости и унижения. — Это семейные дела, не

лезь, куда не просят. И вообще, ты нарушаешь субординацию. Я руководитель…

— Ты клоун в дорогом пальто, — перебивает его Макар, делая полшага вперед.

Теперь он нависает над Ильей, и разница в их габаритах становится пугающе очевидной.

— А это — моя территория. В желтой зоне посторонним находиться запрещено.

— Я не посторонний! Я…

— Ты никто, — чеканит Макар, и в его тоне нет ни капли эмоций, только холодный,

безжалостный факт.

Он наконец отпускает плечо Ильи, но лишь для того, чтобы встать между ним и мной, закрывая

меня своей широкой спиной.

Абсолютный, непробиваемый щит.

— Твои грязные игры с подписями и карманными нотариусами закончились. Мой юрист уже пустил

кровь твоей шарашкиной конторе. Заявление на подлог лежит там, где надо. Еще раз подойдешь к

ней, еще раз попробуешь угрожать…

Макар чуть склоняет голову, глядя на Илью сверху вниз.

— …и я забуду про устав. Я просто сломаю тебе обе руки, а без них ты даже ручку не

удержишь, не то что скальпель.

Илья открывает рот, но слова застревают в горле.

Он смотрит на Макара, потом переводит затравленный взгляд на меня.

В его глазах плещется паника, он привык давить связями, деньгами, статусом. Но сейчас перед

ним стоит грубая, физическая сила, которой плевать на его банковский счет. И Илья это

понимает. Он понимает, что Макар не блефует.

— Вы об этом пожалеете. Оба, — выплевывает Черкасов, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Он разворачивается и быстро, почти срываясь на бег, идет к выходу из ангара.

Я стою, не в силах пошевелиться, глядя на широкую спину Макара.

Внутри меня всё дрожит от отхлынувшего адреналина, но это уже не страх. Это странное,

жгучее чувство абсолютной защищенности.

Макар поворачивается ко мне. Его лицо всё еще жесткое, челюсти сжаты, в глазах темнеет

шторм.

— С тобой всё в порядке? — глухо спрашивает он.

Я киваю, сглатывая ком в горле.

— Да.

Он смотрит на меня еще секунду, словно убеждаясь, что я не вру. Затем его взгляд

смягчается, жесткая линия губ чуть расслабляется.

Он протягивает руку и большим пальцем, шершавым от мозолей, стирает невидимую пылинку с

моей скулы.

Жест настолько интимный, настолько собственнический, что у меня перехватывает дыхание.

— Иди переодевайся, док, — тихо говорит он. — Скоро выезд.

Я разворачиваюсь и иду в раздевалку, чувствуя его тяжелый, горячий взгляд спиной.

Глава 19. Макар

Сирена обрывает мысли, как удар кнута.

«ДТП. Трасса М-4. Массовое. Есть зажатые», — хрипит голос диспетчера.

Я защелкиваю карабин на боёвке, на ходу подхватывая каску.

Адреналин привычно бьет по венам, вытесняя всё: и глянцевую рожу Черкасова, и мысли о

судах, и тот момент, когда я коснулся Полины.

Сейчас есть только протокол, металл и время, которое всегда работает против нас.

Выбегаю в ангар, парни уже запрыгивают в красную «тяжелую» АСА. Следом из своего отсека

вылетает Полина, на ней ярко-желтая куртка, а в руках тяжелая укладка реаниматолога.

Она собранная, взгляд колючий, движения выверенные. Никакого следа той женщины, которая

утром дрожала в моей машине.

Наши взгляды пересекаются на долю секунды.

Я коротко киваю, она робко отвечает тем же.

— По машинам! — рявкаю я, запрыгивая в кабину.

Трасса встречает нас месивом из искореженного металла и мокрого снега.

Фургон влетел в отбойник, а за ним, как костяшки домино, собрались еще три легковушки.

Вокруг хаос, следы от вытекшего бензина, а запах антифриза и паленой резины режет ноздри.

— Петров, гидравлику ко второй машине! Соколов, огнетушители наготове! — раздаю команды,

оценивая обстановку.

Самая тяжелая ситуация в легковой «Шкоде», которую смяло между фургоном и отбойником.

Передняя часть превратилась в гармошку. Водитель без сознания, зажат рулевой колонкой и

покореженной панелью.

Я подбегаю к машине, выбиваю остатки бокового стекла.

— Док! Сюда!

Полина уже рядом, проскальзывает под мою руку с грацией кошки. Она не тратит время на

лишние движения, мгновенно фиксирует шею водителя воротником, проверяет пульс.

— Жив. Пульс нитевидный, тахикардия, подозреваю внутреннее кровотечение. Мне нужен доступ к

грудной клетке, Макар. И быстро.

— Даю доступ, — хриплю я.

Я беру в руки гидравлические кусачки, привычные сорок килограммов чистой мощи. Инструмент

гудит, вгрызаясь в искореженный металл стойки.

Искры летят во все стороны.

Я встаю так, чтобы закрыть Полину собой, принимая на спину боёвки ледяную крошку и осколки

стекла.

Мы работаем в абсолютном тандеме. Мне не нужно говорить ей, чтобы она убрала руки, она

будто сама чувствует ритм моей работы. Ей не нужно просить меня изменить угол, я вижу, куда

ей нужен доступ, и режу металл именно там.

— Осторожно, напряжение в металле! — кричу я, когда стойка наконец поддается.

Металл со скрежетом расходится, Полина мгновенно ныряет в образовавшуюся щель.

Я вижу ее профиль, напряженную линию губ, точные движения пальцев, вводящих катетер в вену

пострадавшего.

В этом аду из крови, криков и грязи она выглядит так органично, так правильно, что у меня,

мать его, перехватывает дыхание.

Она не приложение к глянцевому хирургу, она наша, настоящий боец.

На деблокаду уходит долгих двенадцать минут.

Когда мы наконец вытаскиваем водителя и перекладываем на носилки, Полина вся измазана в

чужой крови и мазуте, её желтая куртка потемнела от грязи. Она тяжело дышит, провожая

носилки к реанимобилю, а потом оборачивается ко мне.

В ее глазах плещется дикий адреналин, тот самый, который сейчас выжигает и меня изнутри.

Мы стоим посреди трассы, окруженные мигалками и сиренами, и смотрим друг на

Между нами словно больше нет стен.

— В машину, — хрипло говорю я.

Обратный путь на базу проходит как в тумане. Я загоняю АСА в ангар, глушу двигатель, парни

расползаются по душевым.

Я иду в сторону умывальников, стягивая на ходу тяжелую боевку. Руки гудят от вибрации

гидравлики, а в горле першит от гари.

Полина стоит у раковин в техническом коридоре. Она уже сняла куртку и сейчас, закатав

рукава синей формы, яростно оттирает руки от крови и мазута жесткой щеткой.

Я подхожу сзади, звук моих шагов тонет в шуме воды. Останавливаюсь в полуметре от нее,

смотрю на напряженную линию ее шеи, на влажные пряди волос, выбившиеся из хвоста.

Она поднимает голову и видит мое отражение в мутном зеркале над раковиной.

Замирает.

Вода продолжает с шумом литься в металлическую раковину, но для меня этот звук исчезает.

Я делаю шаг. Один. И пространство между нами схлопывается.

Кладу руки ей на талию, чувствуя сквозь тонкую ткань формы жар ее тела. Полина шумно

втягивает воздух, но не отстраняется. Напротив, она чуть откидывает голову назад, словно

сдаваясь.

Я наклоняюсь, упираясь лбом в ее висок. От нее пахнет антисептиком, потом и чем-то

неуловимо сладким, чисто женским.

— Макар… — выдыхает она.

В ее голосе нет протеста, только звенящее, отчаянное напряжение.

Я должен бы сдержаться, но черт возьми. Разворачиваю ее к себе резко и жестко.

Ее бездонные глаза, в них плещется тот же голод, что сжирает меня последние недели.

Это как сигнал, я не спрашиваю разрешения, не даю ей времени на сомнения.

Мои руки ложатся на ее лицо, большие пальцы скользят по скулам, пачкая бледную кожу сажей.

Я наклоняюсь и накрываю ее губы своими.

Это не нежный поцелуй из романтических фильмов. Это взрыв, будто столкновение двух людей,

которые слишком долго шли по краю.

Полина отвечает мгновенно, так жадно и отчаянно. Ее руки взлетают к моим плечам, пальцы

впиваются в ткань футболки.

Я прижимаю ее к краю раковины, отрезая пути к отступлению, вторгаясь глубже, требуя

большего. Вкус ее губ смешивается с привкусом пепла и адреналина.

Я отрываюсь от нее на секунду, тяжело дыша. Смотрю в ее потемневшие глаза.

— Твоя квартира тебе больше не нужна, — хриплю я, глядя на ее покрасневшие, припухшие губы.

— Сегодня ты едешь ко мне.

И это не вопрос.

Глава 20

Я стою посреди комнаты своей съемной квартиры, сжимая в руках спортивную сумку, в которую

полчаса назад лихорадочно побросала вещи.

За моей спиной молча возвышается Макар. Он не торопит. Просто стоит, привалившись плечом к

дверному косяку, и занимает собой всё пространство, не оставляя мне воздуха для сомнений.

В голове бьется паническая, пульсирующая мысль: «Что я творю?»

Я взрослая, рациональная женщина, врач, привыкший действовать по жестким протоколам. Я

официально, по бумагам, которые сейчас лежат у судьи, еще замужем. Мой муж грозит мне

уголовной статьей.

А я стою здесь, собирая вещи, чтобы переехать к мужчине, которого знаю несколько недель.

Мужчине, чьи губы до сих пор горят на моих, а руки оставили саднящие следы мазута на моей

скуле.

Я должна была остановиться еще там, в техническом коридоре базы. Я должна была оттолкнуть

его, сказать правильные слова об уставе, корпоративной этике и не вовремя вспыхнувших

эмоциях.

Но я не оттолкнула.

Потому что, когда он прижал меня к раковине, все правильные слова сгорели дотла.

Остался только оглушающий, пульсирующий инстинкт. Животная потребность быть там, где

безопасно.

Быть с тем, кто не лжет.

— Испугалась? — раздается от двери низкий, ровный голос Макара.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Он смотрит на меня внимательно, без давления.

— Рационализирую, — честно признаюсь я, отпуская ручки сумки.

Сумка с глухим стуком падает на пол.

— Макар, это сумасшествие. Я все еще жена Ильи по документам, у нас на носу суды,

экспертизы. Добавь к этому нарушение субординации на базе… Мы ведь оба понимаем, чем это

грозит, если кто-то узнает.

Он отталкивается от косяка и медленно подходит ко мне.

— Чем? — спокойно спрашивает он, останавливаясь в шаге. — Тем, что Илья будет брызгать

слюной? Он и так это делает. Тем, что кто-то будет шептаться у кулера? Плевать.

— Это неправильно, — упрямо повторяю я, скорее для себя, чем для него. — Я не прыгаю из

одних отношений в другие, я так не умею. Я привыкла все контролировать, понимать, куда я

иду…

— Док.

Он поднимает руку и легко, почти невесомо касается моей щеки.

Этот жест, такой контрастный с его обычным жестким контролем, мгновенно сбивает мою

защитную аргументацию.

— Ты пыталась контролировать свой идеальный брак. Помогло это тебе, когда Черкасов решил

снять напряжение в своем кабинете?

Я вздрагиваю, словно от пощечины. Обида вспыхивает мгновенно, но Макар не дает мне

отстраниться. Его пальцы скользят на затылок, удерживая меня на месте.

— Я не пытаюсь тебя уязвить, Полина, — голос Макара звучит глухо и серьезно. — Я говорю

факты. Ты можешь сколько угодно прятаться за протоколами и правилами, но прямо сейчас

реальность такова: Илья хочет тебя уничтожить. А я — нет.

Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде нет ни капли фальши, которую я привыкла считывать у

Ильи.

— Я не предлагаю тебе «отношения», Полина. Я забираю тебя туда, где безопасно. Пока мой

юрист не решит вопрос с судами, ты будешь под моей защитой. А с тем, что произошло в

коридоре… — его взгляд на секунду опускается на мои губы, и у меня внутри всё сжимается в

горячий узел. — С этим мы разберемся потом, если ты сама этого захочешь.

Он дает мне выбор…

Властный, прямолинейный дровосек, привыкший рубить металл на куски, оставляет мне

пространство для маневра.

Я смотрю на его лицо, на тонкий шрам у виска, на упрямую линию челюсти, на темные,

выцветшие от копоти глаза.

Я понимаю, что Илья, с его идеальным статусом и связями, никогда не смог бы дать мне и

сотой доли той надежности, которая исходит от этого человека.

Я делаю глубокий вдох.

— Сумка тяжелая, — тихо говорю я. — Там много книг.

Уголок губ Макара едва заметно дергается вверх.

Он молча наклоняется, без видимых усилий подхватывает сумку одной рукой, а другой берет

меня под локоть, направляя к выходу.

Дорога до его дома проходит в молчании, но это уже не напряженное молчание утра,

осязаемое ожидание.

Макар живет не в новом престижном ЖК, а в крепкой кирпичной сталинке, неподалеку от

развязки, ведущей к базе.

Его квартира — это точное отражение его самого.

Много пространства, мало вещей. Кирпичные стены, темное дерево, массивный кожаный диван,

окна без штор.

Никаких лишних деталей, никакого визуального шума. Идеальная стерильность, но не

больничная, а спартанская.

— Ванная прямо по коридору. Полотенца в шкафчике, — Макар бросает мою сумку у дивана. —

Будешь кофе?

— Да, — киваю я, чувствуя себя странно неуместной в этой мужской берлоге.

Я скрываюсь в ванной, включаю воду, смотрю в зеркало.

Кожа бледная, на скуле всё еще виден слабый темный след, там, где он провел большим пальцем

в ангаре. Я тру это место водой, но след словно въелся под кожу.

Когда я выхожу, в квартире пахнет свежесваренным кофе. Макар стоит на кухне, опершись о

столешницу, на нем уже простая серая футболка, подчеркивающая рельеф плеч.

Он смотрит, как я подхожу, беру кружку, делаю нервный глоток.

Тишина становится невыносимо плотной.

Адреналин от выезда окончательно отступает, оставляя место чему-то другому. Чему-то

тягучему, тяжелому, опасному.

Я ставлю кружку обратно на стол, звон керамики по камню кажется оглушительным.

— Ты сказал… — я поднимаю глаза на Макара, и мой голос предательски дрожит. — Что мы

разберемся с этим потом…если я захочу.

Макар замирает, а его глаза темнеют, превращаясь в два черных омута.

А я глядя на него, понимаю, что моя рациональность…она сдалась.

— Сказал, — хрипло подтверждает он.

— Я не хочу потом, Макар, — слова вырываются быстрее, чем я успеваю включить свою

рациональность.

Он отталкивается от столешницы.

Делает шаг. Второй.

— Док, — выдыхает он мне прямо в губы, и в этом единственном слове звучит рык человека, чей

контроль дал трещину. — Ты понимаешь, что назад пути не будет? Я не Черкасов, я не играю. И

я свое не отдам.

— Не отдавай, — шепчу я, вцепляясь пальцами в его футболку.

Его руки сминают меня, прижимая к себе с такой силой, словно хотят вплавить в свою грудную

клетку.

Поцелуй обрушивается как лавина: дикий, жадный, сметающий последние остатки моей правильной

жизни.

Илья, суды, клиника, базы — всё это исчезает, растворяется в тяжелом, темном жаре.

Я отвечаю ему так же неистово, растворяясь в мужчине, который пахнет гарью, кофе и

абсолютной безопасностью.

Глава 21

Моя правильная, выверенная жизнь рушится прямо здесь, на прохладной каменной столешнице его

кухни.

И я сама помогаю ей сгореть.

Поцелуй Макара не оставляет мне пространства для мыслей.

В нем нет ни капли той выверенной, эгоистичной эстетики, к которой меня годами приучал

Илья. В нем чистый, неконтролируемый мужской голод и тяжелая, всепоглощающая власть.

Его губы сминают мои, властно, жадно, словно он чувствовал эту жажду неделями и теперь

дорвался до источника.

Мои пальцы судорожно путаются в его волосах на затылке. Я отвечаю ему с такой же отчаянной

потребностью, чувствуя, как внутри плавится тот ледяной ком, который я носила в себе с

момента измены Черкасова.

Макар с глухим рыком отрывается от моих губ, тяжело дыша.

Его грудная клетка ходит ходуном, прижимаясь к моей.

— Док… — хрипит он, зарываясь лицом в мой изгиб шеи.

Его щетина обжигает чувствительную кожу, вызывая крупную дрожь.

— Если ты сейчас не скажешь «стоп», я снесу все твои тормоза.

— Не останавливайся, — выдыхаю я, закрывая глаза.

Этих слов достаточно.

Макар подхватывает меня под бедра, легко, словно я ничего не вешу.

Я инстинктивно обхватываю его талию ногами.

Мир теряет очертания, превращаясь в размытые пятна света и тени, пока он несет меня через

коридор в спальню.

Он опускает меня на край широкой кровати, но не отстраняется ни на миллиметр.

В полумраке комнаты, освещенной только светом уличных фонарей сквозь жалюзи, его глаза

кажутся абсолютно черными.

Мои руки сами тянутся к краю его футболки.

Я тяну ткань вверх, и он одним резким движением стягивает футболку через голову, отбрасывая

её куда-то в темноту.

Мой взгляд скользит по его телу.

Оно не похоже на тело модели из фитнес-клуба. Это тело спасателя, выкованное тяжелой

работой, металлом и риском.

Жесткий рельеф мышц, полоски белесых шрамов на предплечье и ребрах — следы прошлых выездов.

В нем столько грубой мужской силы, что у меня замирает в груди.

Макар опускается на одно колено между моих раздвинутых ног.

Его большие, мозолистые руки ложатся на мои бедра. Контраст между его горячей, грубой кожей

и моей бледностью бьет по оголенным нервам, как разряд дефибриллятора.

Он не торопится, в его движениях появляется та самая устрашающая, выверенная точность, с

которой он режет металл на вызовах. Только сейчас он разбирает на части меня.

Макар медленно стягивает с меня свитер, затем избавляется от остальных вещей.

Я остаюсь перед ним абсолютно открытой, уязвимой.

На секунду старые комплексы, взрощенные холодными взглядами Ильи, пытаются поднять голову,

но Макар убивает их одним своим взглядом.

В его глазах нет ни оценки, ни снисхождения, только чистое, обжигающее обожание и

собственническая страсть.

Он смотрит на меня так, словно я единственное, что имеет значение в этом мире.

— Ты даже не представляешь, какая ты красивая, Полина, — хрипит он, и его голос вибрирует у

меня где-то под ребрами.

Его губы касаются моей кожи — сначала медленно, почти благоговейно, исследуя линию ключиц,

спускаясь ниже.

Каждый поцелуй оставляет на теле горячий, саднящий след. Мозолистые пальцы скользят по моим

бокам с пугающей нежностью, контрастирующей с его габаритами.

Я выгибаюсь навстречу, пальцы до боли впиваются в его широкие плечи.

Внутри всё натягивается, как гитарная струна.

— Макар… — стон срывается с моих губ, когда его поцелуи становятся еще более жесткими,

требовательными.

Он поднимается, нависая надо мной, опираясь руками по обе стороны от моего лица.

Его дыхание сбито, на висках блестят капли пота.

— Смотри на меня, Полина, — приказывает он низким, вибрирующим шепотом.

Я распахиваю глаза, утопая в его потемневшем взгляде.

— Я хочу, чтобы ты запомнила, чтобы ты стерла из памяти всё, что было до этого момента, —

говорит он, и каждое слово вбивается в мое сознание, как клеймо. — С этой секунды ты — моя.

И никто больше не посмеет причинить тебе боль. Поняла?

Я не могу ответить словами, я просто тяну его на себя, отвечая на вопрос единственным

возможным способом.

Когда мы сливаемся

Это не просто физическая близость — это столкновение двух миров.

Моя сдержанность разбивается вдребезги о его необузданную, сокрушительную мощь.

Он задает глубокий и тяжелый ритм, выжигающий из меня всё прошлое.

Я цепляюсь за него, как за спасательный трос в эпицентре шторма.

Макар не дает мне опомниться, не дает ни секунды на передышку, он читает мое тело с

пугающей точностью, доводя до грани, за которой исчезает контроль.

Я кричу его имя, когда меня накрывает волна чистого, электрического удовольствия, дробящего

сознание на тысячи осколков.

Макар глухо рычит мне в шею, содрогаясь следом, прижимая меня к себе с такой силой, словно

боится, что я исчезну.

Мы долго лежим в темноте, переплетенные и мокрые от пота.

Я лежа на его плече, слушаю ровный, мощный стук его сердца. Его рука медленно, успокаивающе

гладит меня по спине.

В этой комнате нет места страху.

Есть только запах гари, который едва уловимо исходит от его кожи, и абсолютное, бетонное

спокойствие.

Впервые за много лет я чувствую себя не удобной функцией, не красивым трофеем…Я чувствую

себя живой.

Глава 22. Макар

Утро врывается в комнату резким, холодным светом сквозь щели в жалюзи.

Я просыпаюсь за секунду до того, как срабатывает внутренний будильник. Привычка, вбитая

годами службы: открывать глаза и сразу оценивать обстановку.

Обстановка сегодня другая.

Тяжесть на моей груди, тонкая рука, перекинутая через мой живот. Ровное, спокойное дыхание,

щекочущее кожу у ключицы.

Полина спит, уткнувшись носом в мое плечо. Ее темные волосы разметались по подушке, лицо

расслаблено, уязвимо.

Во сне она не носит свою привычную маску ледяной стервы-реаниматолога.

Сейчас она просто женщина.

Моя женщина.

Я медленно, чтобы не разбудить, провожу рукой по ее гладкой спине.

Ощущение правильности того, что происходит, заполняет меня от горла до солнечного

сплетения.

Мне тридцать девять лет. Я давно перестал верить в сказки про половинки и идеальное

совпадение.

Моя жизнь — это грязь, кровь и распиленный металл.

Но когда я смотрю на нее, я понимаю, что всё, что было до нее, было просто черновиком.

Подготовкой к тому, чтобы выдержать этот удар.

Телефон на прикроватной тумбочке начинает вибрировать, нарушая тишину.

Я молниеносно перехватываю трубку, сбрасывая звонок, чтобы не разбудить Полину.

Осторожно высвобождаюсь из-под ее руки, накидываю спортивные штаны и выхожу на кухню.

Я нажимаю на вызов, прикрывая за собой дверь спальни.

— Говори, — коротко бросаю я, включая кофеварку.

— Доброе утро, Соболев. Не отвлекаю от спасения мира? — голос Сани звучит бодро, с легкой

хрипотцой.

— Ближе к делу.

— А дело у нас такое, я всю ночь тряс свои каналы. Наш нотариус, господин Звягинцев,

оказался птицей высокого полета, но с грязными перьями. Он не просто заверил липовое

поручительство Полины, он сидит на откатах от клиники Черкасова. Они через него проводят

мутные сделки по закупке оборудования.

Я останавливаюсь, глядя, как темная струйка кофе льется в кружку.

Внутри сворачивается холодная, расчетливая ярость.

— Доказательства есть?

— Косвенные. Но их хватит, чтобы прижать его к стенке, проблема в том, что Звягинцев

пуганый. По телефону он со мной даже разговаривать не стал, а ехать к нему в офис с пустыми

руками… Он вызовет охрану, и мы ничего не добьемся. Нам нужен рычаг.

Я беру кружку с кофе, делаю глоток.

Горячая горечь обжигает горло, проясняя мысли.

— Я дам тебе рычаг, — спокойно говорю я.

— Макар, я же просил… — начинает друг, но я его перебиваю.

— Никакого криминала, я приеду к нему лично. Ты со мной?

Саня тяжело вздыхает на том конце провода.

— У Звягинцева офис у Чистых прудов. Буду там через час, Соболев, только без жертв, умоляю.

Мне не с руки вытаскивать тебя из СИЗО.

— Без жертв, — обещаю я и сбрасываю вызов.

Возвращаюсь в спальню.

Полина уже проснулась, она сидит, кутаясь в простыню, и смотрит в окно.

Когда я вхожу, она поворачивает голову. В ее глазах нет ни сожаления, ни неловкости

утреннего похмелья после бурной ночи.

Только ясный, теплый взгляд, от которого у меня снова, мать его, теряется дыхание.

— Тебе пора? — тихо спрашивает она.

Я подхожу к кровати, наклоняюсь и целую ее в макушку.

— У меня есть дело, Сашка нашел слабое место нотариуса Черкасова. Я еду выбивать из-под

твоего бывшего фундамент.

Полина напрягается.

— Макар, это опасно, а если он напишет на тебя заявление… Илья только этого и ждет.

Я усмехаюсь, проводя костяшками пальцев по ее щеке.

— Расслабься, док. Я не собираюсь его бить, у меня другие методы работы с завалами.

— Какие?

— Я просто покажу ему, что бывает, если нарушить технику безопасности на моем объекте. — Я

выпрямляюсь. — Закажи завтрак. В тумбочке ключи от квартиры и запасная карточка, из дома не

выходи. Если Илья появится на горизонте звонишь мне. Поняла?

Она кивает.

— Поняла. Будь осторожен.

Я выхожу из квартиры, и с каждым шагом по лестнице внутри меня всё туже закручивается

пружина.

Илья Черкасов думал, что может играть чужими жизнями, прячась за дорогим костюмом и

бумажками.

Он забыл, что бумага отлично горит. А я умею устраивать пожары.

Офис Звягинцева, прямо как классическая декорация для тех, кто хочет казаться важнее, чем

есть на самом деле.

Кожаные диваны, дубовые панели, секретарша с губами, похожими на два вареника, и взглядом,

оценивающим стоимость твоих часов.

Саня уже ждет меня у входа, он выглядит как типичный адвокат: дорогой, но неброский костюм,

потертый портфель, цепкий взгляд.

— План какой? — спрашивает он, когда мы заходим в лифт.

— Я говорю, ты киваешь, — коротко отвечаю я.

Секретарша пытается нас остановить, щебеча про то, что «Игорь Сергеевич занят», но я просто

прохожу мимо нее, распахивая тяжелую дверь кабинета.

Звягинцев грузный, потеющий мужчина с бегающими глазками, вскидывается в кресле.

— Вы кто такие? Я вызову охрану! — визгливо кричит он.

Я закрываю за собой дверь.

Медленно, чтобы щелчок замка прозвучал особенно отчетливо. Подхожу к столу, беру дорогой

пресс-папье, кручу в руках и ставлю обратно, Звягинцев вжимается в кресло.

— Охрану вызывать не нужно, Игорь Сергеевич. — Мой голос звучит ровно и тихо. — Я командир

поисково-спасательного отряда МЧС Макар Соболев. А это мой юрист и мы пришли поговорить о

пожарной безопасности.

— Какой еще безопасности? Вы в своем уме? Выйдите

Я опираюсь обеими руками о его стол, нависая над ним.

— Вы заверили поддельное поручительство на имя Полины Черкасовой, — чеканю я, глядя ему

прямо в зрачки. — Вы сделали это по просьбе ее мужа, Ильи Черкасова, в обмен на долю с

фиктивных контрактов на оборудование.

Звягинцев бледнеет.

— Это клевета! У меня идеальная репутация! Я…

— У вас гнилая репутация, — перебиваю я. — И у меня есть два пути. Первый: я звоню своим

друзьям из Госпожнадзора. Через час здесь будет проверка. Они найдут нарушения, ваш офис

опечатают, все ваши компьютеры, сейфы и серверы будут изъяты. И, поверьте мне, среди тех

документов найдутся вещи поинтереснее, чем липовое поручительство.

Звягинцев начинает часто дышать, вытирая пот со лба.

Он понимает, что я не блефую.

— А второй путь? — хрипит он.

Саня достает из портфеля папку и кладет перед ним.

— Второй путь, — вступает он, — вы прямо сейчас пишете официальное заявление о том, что

поручительство было заверено по поддельным документам. Что вас ввели в заблуждение. Вы

аннулируете этот документ и даете показания против Черкасова.

Звягинцев затравленно смотрит на нас.

— Черкасов меня уничтожит…У него связи в Минздраве.

Я холодно усмехаюсь.

— У Черкасова связи в кабинетах. А я, Игорь Сергеевич, достаю людей из-под бетонных плит. И

поверьте, если я решу вас закопать — вас не найдет ни один Минздрав. Выбирайте, у вас ровно

одна минута.

Глава 23

Ожидание — это пытка, которую я ненавижу больше всего на свете.

В моей работе всё решают секунды: есть пульс или нет, есть дыхание или нет.

Ожидание в тихой, пустой квартире Макара, где всё еще витает запах нашего утреннего кофе и

чего-то неуловимо острого, сжирает меня изнутри.

Я хожу из угла в угол, как тигр в клетке. Пытаюсь читать книгу, но строчки расплываются.

Пытаюсь смотреть новости — бессмысленно.

Телефон взрывается звонком в половине второго.

«Илья».

Я смотрю на имя, горящее на экране.

Моя первая реакция — сбросить. Игнорировать. Заблокировать.

Но я вспоминаю широкую спину Макара, закрывающего меня в ангаре, вспоминаю его слова:

«С этой секунды ты — моя. И никто больше не посмеет причинить тебе боль».

Я больше не прячусь, и нажимаю кнопку ответа.

— Да, — говорю я ровно, без эмоций.

— Полина! — голос Ильи звучит истерично, срываясь на высокие ноты.

В нем нет и следа той глянцевой самоуверенности, с которой он стоял вчера на базе.

— Что ты наделала?! Что твой цепной пес натворил?!

Внутри меня всё замирает, а потом разливается горячей волной торжества.

Получилось. Макар сделал это.

— Я не понимаю, о чем ты, Илья. У меня выходной, — ледяным тоном отвечаю я.

— Не придуривайся! Звягинцев только что прислал мне копию заявления в прокуратуру! Он

утверждает, что я подсунул ему поддельные документы! Это твоя работа! Ты натравила на него

этого отморозка Соболева!

Я прикрываю глаза, наслаждаясь паникой в его голосе.

— Илья, если ты подделываешь подписи, будь готов к последствиям. Я предупреждала тебя, что

не буду молчать.

— Ты уничтожила мою карьеру! — визжит он. — Из-за этого заявления клинику ждет проверка!

Если всплывут контракты… Я тебя по миру пущу, Полина! Я сделаю так, что ты даже санитаркой

не устроишься!

— Успокойся, Черкасов, — мой голос звучит так спокойно, что я сама себе удивляюсь.

Я больше его не боюсь. Совсем.

— Мои счета разблокированы?

Он тяжело, с присвистом дышит в трубку.

— Звягинцев аннулировал поручительство, — цедит он сквозь зубы. — Банк снимет арест к

вечеру. Но ты не думай, что это конец, Я приеду на базу. Я подниму вопрос о твоем поведении.

Я…

— Приезжай, — обрываю я его. — Только надень что-нибудь, что не жалко испачкать. Макар не

любит, когда в его зону лезут посторонние.

Я сбрасываю вызов, руки немного дрожат, но это дрожь адреналина, а не страха.

Через десять минут в замке поворачивается ключ, и я буквально выбегаю в коридор.

Макар заходит в квартиру, стягивая куртку. Он выглядит усталым, но его глаза светятся

темным, удовлетворенным блеском. Александр Петрович, его юрист, заходит следом, выглядя как

кот, сожравший сметану.

— Привет, док, — Макар подходит ко мне, привычно кладет тяжелую ладонь на затылок и целует

в макушку.

Жест простой, домашний, но в нем столько уверенности, что у меня подкашиваются колени.

— Илья звонил, — говорю я, глядя снизу вверх в его глаза. — Он в истерике, сказал, что

Звягинцев написал заявление.

Адвокат победно хмыкает, бросая портфель на тумбочку.

— Звягинцев написал всё, что мы просили, и даже больше. Он так испугался проверок пожарной

безопасности, что сдал нам половину черных схем клиники Черкасова. Теперь Илье светит не

просто разбирательство по подлогу, а полноценная проверка ОБЭП. Ему сейчас не до твоих

счетов, Полина Викторовна, он будет спасать свою шкуру.

Я перевожу взгляд на Макара.

— Спасибо, — только и могу произнести я.

Макар усмехается, проводя пальцем по моей щеке.

— Это только начало, Черкасов не тот человек, который сдается без истерики. Он приедет на

базу.

— Он уже обещал, — киваю я.

— Отлично. — Глаза Макара сужаются. — Пусть приезжает, нам пора поставить точку в этом

спектакле.

На базу мы, конечно же приезжаем вместе, в машине Макара спустя пару часов.

Ангар гудит привычной жизнью, идет пересменка. Моя бригада как раз сдает дежурство, а

Жанна, увидев меня, машет рукой, но тут же осекается, заметив Макара, идущего в полушаге за

мной.

По базе уже ползут слухи, и, судя по взглядам спасателей и медиков, слухи вполне

конкретные.

Но мне всё равно.

Мы не успеваем дойти до раздевалок, как двери в «желтую зону» с грохотом распахиваются.

Илья.

Он выглядит отвратительно, волосы растрепаны, галстук сбит набок, под глазами залегли тени.

От глянцевого хирурга не осталось и следа, передо мной стоит загнанный в угол, обозленный

человек.

Он замечает нас и его лицо искажается от ярости.

— Полина! — кричит он на весь ангар, шагая в нашу сторону.

Вокруг мгновенно становится тихо, спасатели, о чем то болтая и проверяя снаряжение,

замолкают, Жанна испуганно прижимает к груди планшет.

— Какого черта ты творишь?! — Илья подлетает к нам, не обращая внимания на Макара. — Ты

понимаешь, что твои грязные игры с Звягинцевым уничтожат всё, что я строил?!

— Мои игры? — мой голос звенит в наступившей тишине. — Это ты подделал мою подпись, Илья.

Это ты пытался повесить на меня долги своей клиники, ты сам уничтожил то, что строил.

— Я хотел тебя проучить! — брызжет слюной Илья. — Чтобы ты поняла, что без меня ты — ноль!

А ты приползла к этому… — он с презрением тычет пальцем в сторону Макара. — К этому грязному

пожарнику! Думаешь, он тебя защитит? Да он тебя бросит, как только наиграется!

Я чувствую, как Макар рядом со мной напрягается, словно сжатая пружина. Но он не

вмешивается, дает мне возможность ответить самой.

— Он уже защитил меня, Илья. И, в отличие от тебя, ему не нужно подделывать документы,

чтобы доказать свою силу.

Илья краснеет и его руки сжимаются в кулаки.

— Я уволю тебя, — шипит он, переходя на угрозы. — Я руководитель медицинского направления,

я напишу рапорт и тебя вышвырнут отсюда с волчьим билетом!

— Не напишешь, — раздается сбоку спокойный, тяжелый голос.

К нам подходит наш начальник базы, он хмуро смотрит на Илью.

— Илья Николаевич, мне только что звонили из Министерства. В связи с начавшимся

расследованием в вашей клинике, ваше кураторство над нашим центром приостановлено. До

выяснения всех обстоятельств.

Илья замирает, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Это… это ошибка, — бормочет он, оглядываясь по сторонам. — Я всё решу. Я позвоню…

— Звоните кому хотите, — жестко обрывает его руководство. — Но не с территории моей базы,

покиньте помещение, вы здесь больше не работаете.

Ангар молчит.

Все смотрят на то, как рушится картонная империя Ильи Черкасова.

Он переводит взгляд на меня, затем на Макара. В его глазах больше нет ни ярости, ни

превосходства, только жалкое, липкое осознание полного поражения.

Он разворачивается и медленно, ссутулившись, идет к выходу.

Как только двери за ним закрываются, я выдыхаю, чувствуя, как дрожат колени.

Всё кончено. Действительно кончено.

Макар кладет свою руку мне на плечо.

— Иди переодевайся, Полина, — тихо говорит он, и в его глазах я вижу то же самое

удовлетворение, которое чувствую сама. — Нам пора работать.

Глава 24

Проходит две недели с того дня, как Илья позорно покидает территорию базы.

Две недели относительной, хрупкой тишины, в которой я заново учусь дышать без оглядки.

Съемную квартиру я так и не сдаю, ключи от нее лежат на дне моей сумки, как спасательный

круг, которым я боюсь воспользоваться, но и выбросить не решаюсь.

Это теперь видимо моя привычка — оставлять путь к отступлению. Илья вытравил из меня веру в

то, что кто-то может быть со мной до конца, не выставляя счет.

Но Макар счета не выставляет, он просто живет и заставляет меня жить рядом с ним.

Мы возвращаемся со смены вымотанные до предела.

Бывают дни, когда мы даже не разговариваем, просто падаем на кровать в его холостяцкой

спальне, переплетаясь ногами, и спим без задних ног.

Бывают ночи, когда адреналин после тяжелого выезда не отпускает, и тогда спальня

превращается в поле боя, где мы выжигаем этот адреналин друг об друга до полного

изнеможения.

Я стою на кухне, помешивая лопаткой овощи на сковородке.

На мне старая футболка Макара, которая доходит мне до середины бедра. Моя собственная

одежда, перевезенная в нескольких спортивных сумках, сиротливо ютится на одной полке в его

огромном шкафу.

Я не решаюсь занять больше места, словно все еще чувствую себя здесь гостьей.

Хлопает входная дверь.

— Полина! — голос Макара раздается из коридора. — Ты дома?

— На кухне, — отзываюсь я, убавляя огонь.

Он входит на кухню, на ходу стягивая черную толстовку.

Подходит ко мне со спины, привычно обвивает руками за талию и утыкается носом в макушку. От

него пахнет уличным воздухом, машинным маслом и чем-то неуловимо мужским…запахом, который

стал для меня синонимом безопасности.

— Привет, — выдыхаю я, откидывая голову ему на плечо.

— Привет, — он оставляет короткий поцелуй на моей шее. — Что у нас на ужин?

— Овощи с индейкой, если, конечно, кое-кто не забыл купить хлеб.

Макар усмехается, отстраняется и достает из бумажного пакета, который принес с собой,

свежий багет.

— Обижаешь. Я даже помню, что ты любишь с отрубями.

Мы садимся ужинать, это наше время. Короткий час между сменами, когда мир сужается до

размеров его спартанской кухни.

— Звонил Саня, — вдруг произносит Макар, нарезая багет. — По Черкасову.

Я напрягаюсь, а вилка замирает в руке.

— И?

— ОБЭП закончил проверку клиники, — Макар кладет кусок хлеба на мою тарелку, его лицо

остается абсолютно спокойным. — Нашли кучу нарушений, уклонение от налогов, махинации с

закупками оборудования. Звягинцев, чтобы спасти свою шкуру, сдал Черкасова с потрохами. Илье

светит реальный срок, Полина. Клинику закрывают, счета арестованы, но уже государством, а не

им.

Я медленно опускаю вилку, внутри нет ни злорадства, ни жалости.

Только звенящая, абсолютная пустота на месте того, что когда-то было моей жизнью с Ильей.

Он сам построил свою карточную империю, и сам же ее разрушил.

— А мой развод? — тихо спрашиваю я.

— Саня сказал, что судья удовлетворит твое заявление на следующем заседании. Без

проволочек, делить вам больше нечего — у него ничего не осталось.

Я выдыхаю, тяжелый камень, который лежал на моей груди последние месяцы, окончательно

рассыпается в пыль.

— Всё закончилось, — шепчу я.

Макар внимательно смотрит на меня.

В его темных глазах нет ни капли торжества, только спокойная, железобетонная уверенность.

— Да, — коротко подтверждает он. — Завтра у нас выходной, сразу поедем.

— Куда? — не понимаю я.

— К тебе на квартиру, которую ты снимаешь.

Я сглатываю, а сердце пропускает удар.

— Зачем?

— Забирать вещи, — будничным тоном отвечает Макар, продолжая резать хлеб. — Окончательно.

— Макар… — я сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается та самая старая, липкая паника. —

Я… я не уверена. Может, не стоит торопиться? Пусть она пока побудет… на всякий случай.

Он откладывает нож.

Вытирает руки полотенцем, обходит стол и останавливается передо мной. Аккуратно берет меня

за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— На какой случай, Полина? — его голос звучит низко, с едва заметной хрипотцой. — На

случай, если я вдруг решу снять

проблем и выставлю тебя за дверь?

— Я не это имела в виду, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Просто… я

должна рассчитывать только на себя. Мне страшно снова остаться ни с чем.

Большой палец Макара медленно, успокаивающе поглаживает мою щеку.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Я знаю, как он тебя сломал, но я не он, Полина. Я не прошу

тебя доверять мне слепо, я прошу тебя просто перестать готовить пути к отступлению. Потому

что я не дам тебе отступить.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои.

Поцелуй долгий, глубокий, в нем словно обещание, написанное не на бумаге, а высеченное в

бетоне.

— Завтра мы едем на твою квартиру, — говорит он, отрываясь от моих губ. — Ты отдаешь ключи

хозяйке, мы забираем всё, что там осталось. А потом мы едем в строительный магазин.

Я моргаю, сбитая с толку резкой сменой темы.

— В строительный? Зачем?

Макар обводит взглядом свою спартанскую, пустую кухню, и на его губах появляется легкая,

непривычная полуулыбка.

— Мне кажется, в этой квартире слишком мало места для твоих книг, док. Нам нужен новый

шкаф. Большой. И, может быть, какие-нибудь шторы, я ничего в этом не понимаю, так что

командовать парадом будешь ты.

Я смотрю на него, и впервые за очень долгое время чувствую, как на глаза наворачиваются

слезы.

Не от боли или от отчаяния, а от пронзительного, звенящего чувства, что я наконец-то нашла

дом.

Не стены, не красивый фасад, а человека, рядом с которым мне больше не нужны спасательные

круги.

— Шкаф, — повторяю я, шмыгая носом. — И шторы. Ты уверен, что готов пожертвовать своим

брутальным интерьером ради моего уюта?

Макар усмехается, притягивая меня к себе.

— Я готов пожертвовать всем, док. Лишь бы ты перестала держать ключи от чужой жизни на дне

своей сумки.

Эпилог. Два года спустя

Воздух на базе пахнет, как обычно: машинным маслом и раствором хлорамина.

Но сегодня к этому букету примешивается стойкий запах свежей выпечки, Жанна снова притащила

пироги по случаю дня рождения кого-то из водителей.

Я стою у вендингового аппарата, разглядывая бутылки с водой, и пытаюсь заставить себя не

думать о том, что в моих форменных брюках уже не сходится верхняя пуговица.

Два года.

Два года назад я пришла в этот прокопченный гарью ангар, пытаясь сбежать от рухнувшего

фальшивого брака и собрать себя по кускам. А нашла человека, который оказался прочнее любого

титана.

Илья отбывает срок в колонии общего режима. Его нотариус Звягинцев пошел на сделку со

следствием и отделался условным, но лишился лицензии.

Мое прошлое стерто, выжжено и закатано в асфальт. На моей правой руке блестит гладкое

обручальное кольцо. Без бриллиантов, без пафоса, простое и тяжелое, как характер моего мужа.

— Док…

Я даже не вздрагиваю, я чувствую его приближение еще до того, как слышу голос.

Тепло его тела, его запах — это уже на уровне безусловных рефлексов.

Я поворачиваю голову, Макар Соболев стоит в двух шагах от меня.

На нем рабочая боёвка, куртка расстегнута, на лбу блестит пот после утренней тренировки с

гидравликой.

Он смотрит на меня тем самым тяжелым, сканирующим взглядом, от которого у других мурашки по

коже, а у меня тепло в груди.

— Что ты здесь делаешь? — ровным тоном спрашивает он, кивая на пустой коридор крыла ФЦМК.

— Покупаю воду, — я пожимаю плечами и нажимаю кнопку на аппарате.

Бутылка с грохотом падает в лоток.

— А ты почему не в ангаре?

Макар делает шаг, сокращая расстояние, и нависает надо мной.

— Потому что я видел расписание смен на следующий месяц, — его голос понижается до опасного

шепота. — Какого черта твоя фамилия стоит в графике дежурств, Полина?

Я вздыхаю, поднимая бутылку.

— Макар, мы это обсуждали. Я врач, у меня есть обязанности.

— У тебя срок — двадцать две недели, — чеканит он, не сводя с меня глаз.

Его рука ложится на мою талию, собственнически притягивая ближе, прямо поверх моей красной

куртки.

— Ты в декрете. Ты должна сидеть дома, есть эти свои дурацкие брокколи и выбирать цвет

обоев для детской, а не трястись в реанимобиле по разбитым дорогам.

Я не могу сдержать улыбку, мой суровый, пугающий спасатель, который голыми руками отжимает

покореженные крыши фур, превращается в параноика, когда дело касается моего живота.

— Я не собираюсь ездить на ДТП, — успокаивающе говорю я, кладя ладонь на его широкую грудь.

— Ковальчук перевел меня на бумажную работу и прием амбулаторных. Никакой «красной зоны»,

обещаю. Просто… я сойду с ума в четырех стенах, даже с новым ремонтом и книгами.

Макар хмурится, его пальцы на моей талии сжимаются чуть крепче, но невероятно бережно.

— Если хоть один идиот на базе заставит тебя поднять что-то тяжелее ручки, я сломаю ему

руки, — мрачно предупреждает он.

— Записала, — серьезно киваю я. — Так и передам главврачу.

Он сверлит меня взглядом еще пару секунд, пытаясь удержать маску строгого командира. Но

потом уголки его губ поднимаются, он наклоняется, утыкаясь лбом в мой лоб, и тяжело

выдыхает.

— Ты меня с ума сведешь, Соболева.

— Ты знал, на что подписывался, Соболев.

Он усмехается, опускает руку с моей талии на живот, который уже заметно округлился под

курткой.

Его большая, жесткая ладонь ложится на него с такой нежностью, что каждый раз внутри сердце

делает кульбиты.

В этот момент в конце коридора хлопает дверь.

— Соболев! — раздается голос Глеба, командира второй бригады. — Тебя Ковальчук в

диспетчерской ждет!

Макар даже не дергается, он медленно, нехотя отстраняется от меня.

Его взгляд снова становится жестким, непроницаемым.

— Вечером я заберу тебя у проходной. И только попробуй задержаться хоть на пять минут, —

приказывает он, словно мы все еще находимся на выезде.

— Есть, командир, — сдерживая смех, отзываюсь я.

Макар разворачивается и идет по коридору.

Глеб предусмотрительно вжимается в стену, пропуская его, и бросает на меня уважительный,

немного нервный взгляд.

На базе давно все усвоили: у Соболева есть только одно слабое место, и к этому месту лучше

не приближаться ближе, чем на пушечный выстрел.

Я смотрю в широкую, надежную спину своего мужа, и чувствую, как

ребенок.

Мой идеальный, выверенный мир рухнул два года назад. Но на его обломках, в запахе гари и

медикаментов, я нашла нечто гораздо большее.

Я нашла настоящую железобетонную опору.

И я больше никогда не собираюсь готовить пути к отступлению.