Прачечная потусторонних услуг

Часть первая

Прачечная потусторонних услуг

Глава 1. Призрак в лесу

Любовь — это, когда вдвоём занимаешься магией!

© Жвачка ' Love is …', 95 г.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Наталье Фёдоровне снился кошмар.

Муж, дочь и внук Серёжа развешивали в саду у дачного домика выстиранное бельё. Они весело перекидывались шутками, смеялись, а она стояла в стороне и сколько не пыталась с ними заговорить — ничего из этого не получалось. Отчаявшись, что самые любимые люди смотрят сквозь неё, проходят мимо, не обращая никакого внимания, Наталья Фёдоровна закричала: «Я здесь! Посмотрите на меня! Я не виновата, что осталась жива!». Муж и дочь замерли, грустно обернувшись в её сторону, а пятилетний Сереженька испуганно спрятался за материну юбку. Муж и дочь синхронно сказали: «Иди к нам, мы ждём тебя…».

Она проснулась, бешено хватая ртом воздух. Но, как ни странно, легче не стало. Лёгким не хватало воздуха. Она испугалась, почувствовав, будто кто-то сидит у нее на груди. Не сознавая, что делает, принялась махать руками, которые встречали пустоту. Прохрипела: «Помогите!» — но кто поздней ночью услышит одинокую пенсионерку? Тьма сильнее сдавила грудь. Неожиданно она разглядела над собой два красных глаза. Ей и раньше мерещилось спросонья, но почему-то теперь отчётливо поняла — не мерещится. Воздуха абсолютно не осталось, чтобы высказать единственный крутящийся в голове вопрос: «Кто ты?». Но красным глазам не нужны слова, чтобы понять её. «Я — Смерть!» — раздался еле уловимый шёпот.

Наталья Фёдоровна давно хотела умереть. Постоянно говорила об этом и немногочисленным старушкам-подружкам, и случайным знакомым в приёмной поликлиники, и работницам ЖЭУ, и самой себе, когда тащила в овощехранилище неподъёмную телегу с закрутками. Она часто задавала себе вопрос: «А зачем я живу?» — и никак не могла найти ответ. Год назад даже поучаствовала в съёмках программы «Большая стирка»: пыталась узнать у экспертов ответ на свой вопрос, но никому до её проблем, как всегда, не было дела, так что на телевидение она больше не ходила. Со временем решила, что если уж живёт, то должна приносить пользу, поэтому начала прикармливать голубей, бездомных собак и брошенного в подъезде котёнка. Разбила цветник у дома. Вела агитационную борьбу с сигаретными бычками, которые тоннами выкидывали во двор курящие соседи. Собирала вещи для детского дома. Подумывала о стенгазете.

Иногда вечером, после любимого сериала, она размышляла: действительно ли делает всё это бескорыстно, или просто очень боится однажды незаметно умереть так, что никто не хватится, а соседи вспомнят только дней через пять, да и то — из-за запаха.

Снова вспомнилось лицо мужа, почему-то на фотографии с надгробия. Зачем она вышла за него замуж? Наверное, потому что он был первоклассным завхозом на их комбинате. Все девчонки из бухгалтерии замирали, когда в коридоре раздавались его громкие шаги, и хихикали над его раскатистыми ругательствами на ленивых жестянщиков. Все девчонки из бухгалтерии мечтали сходить с ним на свидание. Она не мечтала, но он почему-то позвал именно её. Вот так и вышла. Любила ли она мужа? Наверное. Ведь если бы не он, не родилась бы Светка, а потом и внук Серёженька. Все трое погибли в аварии семь лет назад. Она тогда осталась дома — в холодильнике залежались огурцы, которые, чтобы не пропали, следовало срочно замариновать, а родные поехали на дачу, не доехали…

Смерть немного ослабила хватку. Красные глаза под потолком посмотрели вопросительно. Наталья Фёдоровна немного отдышалась:

— Смерть, давай завтра?

— Но мы же договорились на сегодня.

— Я понимаю, ты уж прости, но завтра у меня городской конкурс на звание образцово-показательного двора, я и Андреевне обещала…

— Ну ладно… — Смерть грустно потупилась, — а не обманешь? А то уже третий раз прихожу!

— Хм… — Наталья Фёдоровна задумалась, — видимо обману, поэтому давай, чтобы наверняка, договоримся на пятницу на той неделе?

— Хорошо…

Да, она давно хотела умереть, но Смерть сложно вписать в плотное расписание, вот и держалась на крючке бесконечных «пятниц».

Книга первая. Правила Жизни.

Глава № 1. Призрак в лесу.

Вадиму мерещилось с двенадцати лет.

Впервые он увидел нечто в пионерском лагере. Вместе с друзьями поздней ночью они выбрались из корпуса через окно, чтобы вдоволь накупаться в ближайшей речке. Тропинка к реке бежала через негустой пролесок, но «лёгкие пути» — для слабаков, да и попасться на глаза вожатым, которые не спешили в постель после отбоя, не хотелось. Ребята потопали напрямик через буерак с очагами непроходимого валежника. Стояла ночь накануне дня Ивана Купалы, поджилки у пацанов мелко тряслись. Наслушавшись страшилок от старших, они были порядочно испуганы, но храбрились друг перед другом.

— Поца, а если в натуре найдём клад? Во классно будет! Я бы себе сразу Сегу купил и картриджей штук десять! — шёпотом сказал Мишка.

— Ты дурак? В Сегу давно никто не режется, — как всегда громче, чем следовало, отозвался Вовка-Могила, шедший первым. — Вот Нинтендо — вещь! Надо брать.

Вадим в очередной раз пожалел, что не взял фонарик, когда налетел на его спину.

— Могила, шевелись, чё встал?

— Иду, иду…

— Космонавт, а ты бы что хапнул, если бы мы реально клад нашли?

Как-то само собой получилось, что с первых дней их третьей смены сверстники признали в Вадиме лидера, относились уважительно, даже слушались. Ему это нравилось ведь, положа руку на сердце, он всегда считал, что смекалистее, расчетливее, опытнее ровесников. А прозвище Космонавт, которым в тайне гордился, прицепилось после падения с крыши девчачьего корпуса, где разлил флакон валерьянки. Пацаны тогда хором ахнули, когда он навернулся, Вадим же (хоть и было жутко больно) вида не подал: встал, отряхнулся и под одобрительные похлопывания по спине, бежал прочь с места преступления.

Коты в ту ночь орали на весь лагерь, каждым воплем добавляя его фигуре авторитета.

— Я бы взял комп — он нужнее ваших приставок… Да и игры там интереснее, — поспешно добавил Вадим, почувствовав холодок со стороны друзей.

Несколько минут ребята двигались в полной тишине, если не считать хруста гнилых веток под ногами, и негромких ругательств, когда кто-нибудь из них обжигался невидимой крапивой. Впереди выросла очередная преграда из упавшего, почерневшего дерева. Лес у лагеря рос смешанный, так что ночное небо с яркой луной

— И куда теперь? Слева овраг… Может это… завтра сходим на речку? — ещё более тихим шёпотом спросил Мишка.

— Ха, Космонавт, а Миха-то зассал! Зассал! — громкий раньше времени начавший ломаться голос Вовки чуть не оглушил.

— Тс-с-с! Твоим голосом только «занято» в сортире орать! Стойте!.. — остановился Вадим, указывая в ту сторону, куда им нужно было идти. — Мне кажется, там кто-то есть…

— Гонишь! — хором отозвались пацаны.

Вряд ли они могли рассмотреть его лицо, поэтому Вадим, не скрывая, лыбился.

Ему нравилось пугать друзей.

— Да, наверное, гоню — показалось… Пошлите, уже недалеко.

Вадим понял — почва подготовлена. Теперь дело техники: покрасивее преподнести заранее заготовленную историю.

— Просто мне три дня назад Костян рассказал, что здесь живёт призрак безногой девочки… Вот и не по себе… — Костян был их вожатым — самым молодым из вожатых, поэтому сходу сдружился с ребятнёй, которая полюбила его как старшего брата.

Реакции не последовало — ждут продолжения.

— Костян говорит, что пять лет назад эту девчонку из лагеря выкрали сатанисты, выпили её кровь, а потом принесли в жертву, какому-то демону на поляне.

— Да Костян гонит! — неуверенно возразил Вовка. — Какие здесь могут быть сатанисты? —.

— Не знаю, не знаю… Но говорят… Саму девчонку не нашли, только её левую ногу с выцарапанными надписями на неизвестном языке. Так вот, я сам видел похожие каракули на деревьях, что-то среднее между иероглифами и мусульманскими буквами. А Костян говорит, что с тех пор девчонка в полночь появляется в лесу, бродит, зовёт маму, кидается к первому встречному на шею, просит, чтобы спасли, но наложенное проклятие убивает того, к кому она прикасается, а душа несчастного отходит демону, которому она принесена в жертву…

Словно в подтверждение байки над головами чрезвычайно громко крикнула ночная птица.

Впечатлительный Мишка охнул.

— Эй, ты чего меня за руку схватил? А ну, отпусти! Чё ведёшься, как баба? — Вовка продолжал храбриться, но Вадиму послышалось истеричные ноты в его голосе.

Вадим знал — лучшая ложь — ложь, основанная на правде. Он не выдумал потерянную девочку, разве что приукрасил неинтересную историю. Тетя Клава — повариха из лагеря, жила не в городе, а в крошечной деревушке Муховке, в километре от корпусов. От неё-то он и услышал историю про призрака, гуляющего ночью в лесу. Разве что, в оригинале девочка была дочерью местного кузнеца, родилась немой и бесноватой. В тяжёлые послевоенные годы, когда в деревне не осталось ни одного мужика, бабы не досмотрели, и она сгинула в лесу. Позже тело нашёл пастух. Оказалось, она попала в кем-то забытый капкан, промучилась в чаще пару дней, да так и померла, не найдя дорогу домой. Всё это случилось задолго до появления пионерского лагеря, до того, как старый лес почти полностью спилили, до того, как родилась сама тётя Клава, которую этой страшилкой в детстве пугали старшие братья, возможно так же, как сейчас это делал Вадим.

— Пацаны, мне чё-то стрёмно, — плаксиво пожаловался Мишка.

Вадим подлил масла в огонь:

— Костян сказал: тот, кто увидит девчонку, обязательно умрёт…

— Космонавт, ну реально кончай, и без тебя стрёмно, нафига рассказываешь⁈

Он улыбнулся, осознав, что даже Вовка купился.

Ребята, громко сопя, карабкались на пригорок. Тонкие ветки низкой черёмухи лезли в лицо, грозя выколоть глаза. Ноги то и дело проваливались в незаметные кротовые норы, надёжно схороненные под толстым ковром берёзовой листвы.

Но всё чепуха по сравнению с настоящим ужасом, который охватывал пацанов, когда ступни проваливались в мягкую пустоту гнилых стволов, казавшихся во тьме слюнявыми мордами земляных чудовищ, жаждущих юной плоти. Дважды попав в древесные ловушки, Вадим жутко перепугался, но напомнил себе, что сегодня пугает он, а не его.

К слову, ресурс смелости у товарищей подходил к концу. Их хватало лишь на то, чтобы идти дальше несмотря ни на что. Вовка и Мишка, сжав зубы, хранили молчание, даже перестали чертыхаться, напарываясь на очередной сук. Мерзкие незаметные листья папоротника, вдобавок ко всему, в самый неподходящий момент неожиданно щекотали коленки, ещё больше возбуждая воображение. Тонкие ветки под пятками, воображение превращало в кучи трубчатых костей и лес казался усыпан ими.

Внезапно тьма отступила — словно с глаз спала повязка. Деревья расступились. Ребята хором выдохнули, окунувшись в мир, полный речного шума, шелеста травы и стрекота кузнечиков. «Странно, почему в лесу никто из нас не слышал кузнечиков?» — промелькнула мысль, но быстро улетела, необдуманной. Трое друзей стояли на крутом глинистом берегу, глядя на лунную дорожку в центре реки, а сзади как гигантский забор возвышался угрюмый лес. Словно вынырнув из липких объятий старых деревьев, ребята с весёлыми криками ринулись вниз, чтобы нырнуть в ещё неостывшую воду.

Поздней ночью плавать голышом в запрещённом месте — что может быть лучше? Река в этом месте разливалась вширь, замедляя бег. Все трое прекрасно плавали, так что, опьянев от собственной крутизны (ещё бы — нарушить столько запретов пионерлагеря), решили плюнуть на последнее табу и переплыть речку. До противоположного берега метров двести — не больше. Июльская тёплая вода, казалась приветливой, хоть и чёрной как нефть.

— Могила, спорим, я приплыву первым⁈ — звонко крикнул Мишка.

— Ты ни фига плавать не умеешь! Я тебя сделаю в два счёта! — пробасил Вовка.

Вадим решил промолчать, доказав, кто здесь главный не словом, а делом.

Друзья неплохо плавали кролем, но он, чтобы выделиться, решил плыть брасом, — хотя этот и требовало больших усилий. До пустынного берега оставалось метров пятьдесят, когда уставшие ребята перестали перекрикиваться, сосредоточившись на цели. Силы быстро таяли. Берег приближался всё медленнее, казалось, что он вообще не движется. Вадим замедлился, нерешительно опустив ноги вниз — увы, дна нет. Уставшие руки ныли, ступни вот-вот могла свести судорога. Решительно вздохнув, он поплыл дальше. Сил хватило всего на пять-шесть взмахов. И снова ступня не нащупала дна. «Чёрт!!!» — выругался Вадим. На мгновение его охватила паника, но тут же отступила. Ещё бросок тела на воду, ещё один и ещё. Снова проверка. Ура! Кончик большого пальца погрузился в песок. Уже по-собачьи проплыв последние метры, он наконец-то смог уверено встать. Слева и справа судорожно хватали воздух ртами такие же уставшие друзья.

Минуту спустя, плеснув воды в лицо, Вадим сказал серьёзно:

— Будем считать —

Друзья согласно закивали.

Все трое выбрались на берег, упав на влажный песок. Ночной холод мгновенно подкрался к голым мальчишкам, принес дрожь. С этого пологого пляжа, за которым начинался бесконечный луг, противоположный берег казался близким и одновременно устрашающим. Он нависал над рекой непроглядной чернотой высоченных деревьев, оскалившись узкой полоской песчаной насыпи.

— Пацаны, зырьте: вон там у кустов!

Вадим мгновенно проследил направление, куда указал Вовка и похолодел. Замер, полностью перестав дышать, дрожать, мёрзнуть — смотрел, но не верил глазам. На краю леса, там, откуда ещё несколько минут назад вышли они, сейчас стоял призрачный силуэт. Детали одежды или черты лица не рассмотреть, да это и не нужно. Живое мальчишеское воображение дорисовало недостающее. Маленькая девочка в летнем платьице до колен грустно смотрела в их сторону, теребя жиденькие косички. Её тело словно состояло из светящейся пыльцы или загустевшего лунного света. Сквозь него проглядывала чернота леса, его края теряли чёткость, растворяясь в воздухе, но так или иначе, это совершенно точно была она — девочка из страшилки.

— Падла… — прошептал Вадим и все трое, не сговариваясь, рванули прочь, подальше от реки.

На бегу он обернулся, чтобы заметить, как девочка на другом берегу подлетела к их скудным пожиткам и наклонилась, рассматривая чьи-то трусы.

Друзья на максимальной скорости бежали минут десять, прежде чем, окончательно запыхавшись, немного согревшись, но самое главное, успокоившись, остановились в высокой траве.

— Что… что это такое было? — задыхаясь, проговорил Мишка.

— Я не знаю…

— Вадим, как ты не знаешь? Это ведь ты нам о ней рассказал! — от переполнявших чувств Вовка орал. — Пацаны, это она — девчонка-призрак!!! Костя не соврал!

— Бли-и-и-ин и что теперь делать? скуксился Мишка, собираясь зареветь. — Я никогда ничего похожего не видел… Страшно-о-о!

— Успокойся! — Вовка отвесил товарищу несильный подзатыльник.

— Ты что творишь? Совсем охренел⁈ — пришёл в себя Мишка.

— Зато ты больше не хнычешь! — Вовка повернулся к Вадиму, — Космонавт, но как мы теперь вернёмся? Она ведь там… и вещи там…

Вадим не знал. Однако, давно привык в любых обстоятельствах сохранять на лице выражение спокойствия. Эта способность привязалась после развода родителей — со скандалами, битьём посуды, матами. В финале родители делили его, как за несколько дней до этого делили польский сервант, а чуть раньше — кухонный гарнитур. Он настолько устал переживать и плакать, что впал в ступор, наблюдая за происходящим словно со стороны, словно это его не касалось. Позже способность пригодилась на похоронах бабушки, а потом, когда его принимали в октябрята, а он не выучил ни одного ленинского завета. Вот и сейчас Вадим буквально источал уверенность, но под маской боялся и истерил не хуже Мишки. Ему очень не хватало подзатыльника, но Вовка преданно смотрел в глаза, ждал указаний.

Вадим разозлился:

— Что делать, что делать… Снимать штаны и бегать! Почем я знаю?

— Мы и так без штанов, если ты не заметил… — огрызнулся Вовка.

Мишка хрюкнул себе под нос:

— Может письками померяемся?

— Лучше не предлагай — поверь, ты проиграешь, — усмехнулся Вовка, и они все вместе засмеялись.

Странно, вроде бы абсолютно неподходящее время и место для смеха, но они не могли перестать, истерично хохотали, вместе со смехом отпуская в темноту напряжение.

— Фух, — улыбнулся Вовка-Могила, падая без сил на траву, — давайте посидим, отдохнём и что-нибудь придумаем…

— Блин, мне постоянно кажется, что по мне кто-то ползёт! — жаловался Мишка.

— Бывает такое, забудь!

— А вот призраков на самом деле не бывает… — в тон Могиле заметил Вадим.

Ребята снова задумались.

— А может быть, нам показалось? — робко предложил Мишка.

— Я читал, что галлюцинации не бывают коллективными, — блеснул знаниями Вадим. — В пустыне, если тебе что-то мерещится, нужно спросить у товарища, видит ли он это: так и проверяют, потому что двоим одно и то же казаться не может.

— А ЧТО ты видел? Там на берегу?

— Миха, я видел маленькую девочку в платье, а ты?

Мишка сглотнул:

— Я не знаю… ну, то есть, не уверен. Какой-то мутный образ, как из тумана. Вроде, оно смотрело прямо на меня. Жуть такая!

— Да, — оживился Вовка, — как будто вокруг похолодало. Я даже увидел, как пар пошёл…

— И что нам делать? Я назад в лес не сунусь… Точно вам говорю.

— Да, Мишка прав, в лес нам нельзя… — резонно заметил Вовка, — слушайте, поца, а что если Костян не соврал, и все кто с ней встречается, умирают? Мы ведь видели её⁈

Вадим ещё не был готов раскрывать всех карт, поэтому сказал:

— Эээ, я, в общем-то, не уверен, что Костян говорил, прям про всех, кто встретит… Я краем уха слышал, как он рассказывал… может не разобрал…

— Да ладно тебе, Космонавт, мы же знаем, что ты правильный пацан — гнать не станешь, так что и сейчас не начинай. Короче, сами проверим, работает ли проклятие! — потерял улыбку Вовка, и никому спокойнее не стало.

Друзья надолго замолчали, размышляя.

— Можно подняться вверх по реке и пройти на тот берег по деревенскому мосту, — спустя минуту предложил Мишка.

Вовка резко ответил:

— Ты чё, упал? Мы даже без трусов, как мы в деревню ломанёмся? И идти туда часа четыре — уже рассветет. Я вот подумал, а может, наоборот вниз спустимся, к лагерному пляжу? Там хоть течение быстрее, зато до другого берега всего метров сто…

— Я в лес не пойду! — перебил Мишка.

— Как ни крути — придётся через лес! Просто мы дождёмся рассвета — призраки, они ведь только до первых петухов…

— Я согласен с Могилой — всяко надо будет плыть, но только когда рассветает! — поставил точку Вадим.

Решение принято, и всем полегчало. Ребята отыскали в поле забытый стог сена, с удовольствием прорыв в нём нору, обустроили внутри что-то наподобие шалаша. В сухой соломе, конечно, темнее, чем под открытым небом, зато смогли наконец отогреться. Следующие часы они вновь и вновь обсуждали призрак девчонки, просили Вадима пересказать историю заново, вспоминали другие страшилки, шутили. Перед рассветом ребята настолько осмелели, что принялись фантазировать, представляя как при следующей встрече пошлют привидение куда подальше, а оно, как и полагается девчонке, расплачется и убежит жаловаться привидению-маме.

— Ну ладно, пошли! — наконец, сказал Вадим.

Мишка тяжело вздохнул:

— Вадим, мне что-то не по себе…

— Всё будет путём! Отчаливаем! — весело отозвался Вовка, первым выскочив из стога.

До рассвета оставалось не больше часа. Небо посерело, изгоняя тьму летней ночи. На траву пала роса, а по полю разлеглось плотное одеяло тумана. Вадим представил, как через несколько часов высоко над полем поднимется жаркое солнце, земля начнёт парить, полетят бабочки-капустницы, и мир вновь станет простым и понятным… Дело оставалось за малым — пережить эти несколько часов.

Мальчишки мгновенно продрогли. Решив держаться поближе друг к другу, они вскоре перешли на бег, чтобы хоть как-то согреться. Оказывается, ночью они с перепугу пробежали больше, чем казалось. Речной шум приближался медленно, — неохотно. Уставшее за ночь воображение снова оживилось, рисуя то тут, то там призрачные фигуры. В тумане это просто. Холодная роса неприятно липла, покрывая тело гусиной кожей.

То, что они достигли реки, ребята поняли лишь по усилившемуся шуму воды, да песку под ногами. Весь остальной мир скрыл молочный будто бы потусторонний туман. Друзья подошли к кромке воды, почувствовав себя на краю бескрайнего океана. Столь близкий в обычные дни, противоположный берег сейчас совершенно не был виден. Туман над рекой приобрёл почти ощутимую плотность, укутал воздушными хлопьями сахарной ваты.

— Космонавт, что теперь? Как мы найдём в таком тумане главный пляж?

— Могила, вообще-то ты предложил туда плыть!

— Пацаны, как вы думаете, а призрак уже ушла? — Мишка шлепал себя, убивая жадных до крови комаров. — Может не поплывём?

Вадим почти не видел приятелей, хотя они стояли в полуметре.

— Надо плыть! — твёрдо сказал он, — скоро подъём, нас хватятся, начнут искать, и тут мы такие выруливаем из леса — голые… Ну, это если в обход идти.

— Угу, надо плыть. — поддержал Вовка. — В конце концов, там по берегу спустимся к главному пляжу, мимо ведь не пройдём. Да и в лес можно не заходить, если что по воде пойдём, Мих, ты как?

— Мне уже всё равно… Называйте меня кем хотите, но с сегодняшнего дня я после отбоя из корпуса ни ногой!

Ребята замерли перед броском. Перекрестились, забыв заветы октябрят. Молча кивнули друг другу.

— Космонавт, Могила, если больше не увидимся, знайте, что вы для меня стали настоящими…

— Эй! Миха, кончай! Что за фигню ты несёшь⁈ А ну побежали! — оборвал Вовка, с шумом и брызгами врываясь в тёмную реку.

Вадиму жутко не хотелось лезть воду, но выбора нет. Он зажмурился, вздрогнул и чуть не задохнулся, когда ледяная гладь приняла его. Вынырнув, отдышавшись, он прислушался. Ничего.

— Эй, пацаны, вы где⁈

Никто не ответил. Он ждал долго, пока после очередного выкрика, наконец-то не расслышал:

— Я здесь! Блин, как холодно…

— А я тут, всё нормально!

Голоса друзей из-за шума воды и ватной пелены изменились до неузнаваемости. Он поплыл, экономно расходуя силы. Ориентироваться пришлось исключительно на внутренний компас. Они ещё перекрикивались, убеждаясь — все живы, все плывут. До берега оставалось, наверное, метров пятьдесят, когда даже сквозь плеск воды Вадим отчётливо услышал крик.

Никогда в жизни он не слышал ничего подобного. Сначала это был просто удивлённое «А-а?» — и тишина, но через долю секунды. Крик повторился, теперь наполненных ужасом. Первозданный, ни с чем несравнимый ужас, который, пока с ним не столкнёшься, и вообразить не получится. Бешено стучащее сердце вот-вот грозило выпрыгнуть из груди. Вадим напугался безумно. Между тем крик медленно затихал, превратившись в хрип. Кричащий громко всхлипнул. Непонятно откуда взявшееся эхо, усиливало каждый звук. Каждый всплеск. И вдруг тишина. Кто-то ему однажды сказал, что секунда может длиться вечность, и вот только сейчас он понял, что это значит. Тишина оглушила, а спустя ещё одно бесконечное мгновение он чуть не захлебнулся от страха, когда из тумана долетело: «Нет… нет… пожалуйста, не надо…» — и снова истошный вопль, переливающийся гранями отчаяния. Крик вскоре смолк, будто кричащему сдавили горло. Бульканье, а затем то ли кряхтение, то ли хрип. Кто-то в тумане ослабил хватку, чтобы жертва ещё раз вскрикнула, наполнила лёгкие воздухом. Снова бульканье, хрип, плеск, негромкий влажный удар.

И ничего.

Кто-то прикоснулся к его плечу.

Вадима аж всего передёрнуло. Мышцы непроизвольно свело, а от пяток к макушке пронеслась волна судорог. Он потерял контроль над рассудком и сам истошно заорал.

Страх, заложенный в мозг, как инструмент инстинкта самосохранения, побуждает бежать от опасности, прятаться, укрыться и переждать, спасая себя, но что делать, если бежать некуда, а ты в реке? Страх глух к доводам, он — яд, а затравленное им сознание попросту отключается. Вадим потерял направление, почти оглох — только сердце бухало в ушах и, скорее всего, ослеп, так как не видел ничего. Откуда-то издалека пришли слова, смысл которых он не мог понять.

— Вадим, Вадим! ВАДИМ! Это Я — Вовка! Хватит блажить! — друг тряс его за плечо. Оказывается, они доплыли до какой-то отмели, сумев нащупать дно только пальцами ног.

Вадим задыхался от страха, осознавая, что ещё чуть-чуть и потеряет сознание. Слишком много ужаса — слишком много! Он начал часто и глубоко дышать.

— Я… я… думал, что… это ты… там… кричал… — зубы стучали от пронизывающего холода.

— А я… сразу понял, что… это Мишка… — Вовкино лицо — бледное как простынь, подбородок трясется, сопли на губе, — Вадим, нам надо доплыть… У меня ногу свело… Ещё немного… потонем…

Эти слова окончательно вывели Вадима из ступора.

— Конечно… Да… плывём!..

Только теперь Вадим осознал, как замёрз. Холод проник внутрь, вытеснив остатки тепла. Пальцы одеревенели не слушались. Даже кожа на ощупь стала резиновой. Он надеялся двигаясь, отогреться, но тщетно. Внезапно мышца на левой ступне отказалась сокращаться. Усилием воли Вадим подавил боль, сквозь которую разогнул сведённые пальцы, еле-как поплыл.

В первые минуты нового рассвета всё живое вокруг замерло. В целом мире остался лишь туман, плеск воды, да звук двойного дыхания. Сколько они плыли? Может, несколько минут, а может и час — невозможно сказать точно. Время странным образом играло с друзьями: то ускорялось, унося их на волнах паники, то замирало, притупляя ощущения, когда все мысли сводились лишь к двум действиям: оттолкнуться от воды, вдохнуть, снова оттолкнуться, снова вдохнуть…

Вадиму пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем до него дошло — зрение не врёт —

— Эй, Вовка, я здесь! Где ты? — шёпотом звал Вадим.

Нет ответа. Только вода, чем-то потревоженная на глубине, прикатилась волной, с плеском разбившись о камень. Вадим дрожал, цепляясь бледной рукой за крошечный выступ — ждал. Вечность спустя из тумана наконец-то показалось лицо Вовки. Он не узнал друга.

Год назад умер дед Вадима. Родные, посчитав, что он уже взрослый, позволили ему проститься с покойным. С тех пор серое, чужое лицо вроде бы близкого человека, которого он любил, преследовало Вадима в кошмарах.

Вовка выглядел хуже, чем труп. Губы потеряли цвет, даже не посинели, а стали молочными. На лице проступили синие сосуды, чёрные круги под глазами. Вовка высунул из воды руку, и Вадиму поплохело: судорога свела пальцы друга в неправильный кулак, вроде лапы мёртвой птицы. От храброго, жизнерадостного весельчака не осталось и следа. Вадим с ужасом подумал — уж неспроста ли мальчишки дали ему погоняло «Могила»?

— Вовка, греби сюда!

Друг с трудом сфокусировал взгляд, глотнул воды, еле слышно кашлянул медленно приближаясь.

— Я… я… я…

— Да, я тоже… замёрз очень… но надо плыть… тут немного осталось! Я знаю это место… рядом уже будет берег… а там и до наших рукой подать!

— Нннне… Не… Нее… — заикался Могила.

— Соберись! Мы должны доплыть! Давай!

Вовка, только чудом держащийся за выступ в камне безразлично опустил глаза. Волны судороги били тщедушное тело. Вадим хлопнул его по плечу.

— Соберись!

То ли открылось второе дыхание, то ли выброс адреналина, но ему стало чуть теплее. Вадим, можно сказать, не плыл, а просто держался на поверхности, но даже так Вовка за ним не поспевал. Он решил отплыть вперёд, разведать путь. Длинные водоросли цепляют за ноги — мерзко, но хороший признак — берег рядом! Он вернулся к другу, подсобить, но как только Вовка попытался за него уцепиться, Вадим камнем пошёл ко дну, испугался, инстинктивно оттолкнув товарища.

— Давай… Давай… У нас получится… Там берег…

Вовка прикрыл глаза, слишком медленно загребая руками. Вадим снова начал замерзать. Отплыл на метр от товарища, обернулся, а никого… Тишина.

На гладкой поверхности воды неохотно лопнули три пузырька.

Вадим пришёл в себя. Бросился туда, где ещё секунду назад цеплялся за поверхность и саму жизнь друг. Откуда берутся силы? Нырнул — ничего. Отдышался. Нырнул. Ещё раз. Ничего. Ещё раз. Он нырял снова и снова, погружаясь на глубину, как в невыносимую правду: друзья погибли, их больше нет, и спешил побыстрее вынырнуть, не соглашаясь поверить в это.

Слёзы смешались с водой.

Нырнув в очередной раз, он вроде бы что-то нащупал, но не смог ухватиться, а когда вынырнул, в висках застучало. Провёл рукой — кровь. В носу потеплело. Кровь ручейком текла к губам, оставляя солоноватый привкус во рту. Кровь из носа шла у него с детства — «повышенное внутричерепное давление», вздыхала мама. Вадим знал, если продолжит нырять, то потеряет сознание. Сглотнул ком. Захныкал как маленький.

— Вовка… ты прости меня… Я… веришь, нет? Никогда тебя не забуду… И тебя Мишка…

И Вадим, чувствуя себя конченной тварью, уплыл. Не соображая как, достиг берега, выбрался на скользкую землю, поцарапался о иву, когда спешно продирался прочь, посидел на границе старого леса, вздохнул и пошёл искать дорогу к лагерю. На прощание обернувшись, он заметил, что в мире стало намного светлее: вот-вот поднимется солнце, прогонит серый туман и возможно всё будет как раньше. Друзья, перепачканные зубной пастой, проснутся в душном корпусе, вдали заиграет горнист, помятый вожатый Костян с лёгким перегаром хмуро позовёт пацанов на завтрак… «Это просто страшный сон… это не может быть правдой» — крутилось в голове.

Вадим еле полз сквозь тёмный лес, часто спотыкаясь. Наконец под ногами обнаружилась заросшая тропинка. Ему показалось, что она непременно приведёт туда куда нужно. Но пока он переживал и думал о друзьях, тропинка завела совсем не к лагерю. Он забрёл в старую часть леса. Одряхлевшие деревья, как древние старухи, измученные артритом, тянули к небу кривые ветки, даже летом теряя белесую листву. Но неизвестно кем вытоптанная тропа, ловко лавировала между ними, иногда балансируя на краю глубоких дурно пахнущих ям, иногда почти теряясь под завалами валежника. Вадим никогда здесь не был. Удивительно, в этой части леса совсем не рос папоротник, на ум пришли слова бабушки: «Лес без папоротника — дурной лес». Поёжившись, ускорил шаг.

Будто услышав его мысли, то тут, то там махровые кусты папоротника проявились. Хоть что-то. Рядом со старыми деревьями тоненькие стебли юных берёзок и ещё более тонкие молодой черёмухи. Постепенно светало. Вадим почти успокоился, когда тропинка резко отклонилась в сторону, буквально вытолкнув его на голую поляну под настилом прошлогодней листвы.

Что-то хрустнуло под ногой. Во влажной гнили белеет кость. Вообще-то, ничего удивительного — любой лес кишит костями бездомных собак, кошек, заблудившихся коз и всяких птиц, но Вадим сразу понял — кость человеческая! Нижняя челюсть — точно как на гипсовом макете в школе в классе ботаники. Ряд неровных зубов, клыки. Если такое возможно, замёрзший парень похолодел ещё больше. Поднял глаза. Остолбенел. Перед ним на кроне мощного столетнего кедра притулилась избушка. Деревянные стены черные от времени, заросли мхом, сливаясь в сумраке с тёмной кроной. Избушка выглядела очень старой. Крыша в прорехах, дыры вместо трубы и окон, сгнившая дверь на одной петле висит.

От старого дома веяло трухлявой смертью.

Мыслей нет. Захотелось как можно скорее уйти отсюда, желательно не оборачиваясь. Бежать. Быстрее бежать! Сердце бешено стучало. Вадим, стараясь не издавать ни звука, сделал шаг, ещё шаг… Под ступнёй подло хрустнула ветка. Никогда ещё ветки так громко не хрустели.

В тот же миг всё изменилось.

Вечно трепещущие, даже в безветренную погоду, листья осины замерли. И без того молчаливый лес, онемел. Скудное тепло летнего утра испарилось.

Время замерло.

Вадим увидел пар от собственного дыхания и одновременно почувствовал спиной взгляд. Это плохо.

Вадим бежал, склонив голову, чтобы и краем глаза не видеть происходящего вокруг. Враждебный лес пришёл в движение. Из темноты смотрели сотни злобных глаз, кто-то шипел в кустах. Корни сами поднимались из почвы, расставляя капканы. Ему стало так страшно, что нет слов, способных это описать. И как часто бывает на грани смерти, откуда-то пришла старая молитва, которую, сбиваясь, путая слова, он принялся повторять снова и снова, вкладывая в слова всю душу.

Холодные щупальца касались голой спины, действуя, как кнут на загнанную лошадь. Шестое чувство подсказало, зло рядом — сейчас справа, а через секунду прямо за спиной, дышит в затылок холодом. Пахнуло как из могилы дедушки — сыростью и гниением. Вадим трижды падал. Вставал, жмурясь изо всех сил, чтобы ненароком не увидеть лицо смерти. Больно саднили сбитые колени. Несколько шагов хромал и снова бежал. Как часто бывает, молитвы не помогли и Видение зла хохотало, кружась над ним. Хотя какой это смех? Скрежет железа по стеклу. Вадим чувствовал: призрачное зло довольно, ему нравится играть, оно потешается над ним.

Бешеная гонка. Ужасный страх. И невыносимая усталость.

Вконец запыхавшись, растеряв остатки сил, покалечившись, он понял, что, если ещё раз упадёт — уже не встанет. И, конечно, падал. И, как ни странно, вставал. Кровь уже без остановки хлестала из носа. Поддразнивая игрушку, призрак прикоснулся шее. Обожгло льдом. Вадим ахнул и непроизвольно покосился на руку. Туман. Тот же туман, забравший сначала Мишку, а затем и Вовку, клубится в воздухе. От тумана шёл дым, под которым пряталась прозрачная ладонь с костяшками пальцев. Ужас. Почти сходя с ума, почти теряя сознание, Вадим побежал быстрее.

Корень.

Большой, узловатый, коричневый корень, похожий на червя. Только что его здесь не было. Падение. Удар о землю.

Лёгкие сипло выплюнули воздух. Челюсть цокнула о пенек. Искры в глазах. Вывернутая лодыжка ноет. Вот и добегался. От боли ли, от отчаяния, или усталости на глазах навернулись слёзы. Вадим сел, оказавшись в земляной норе в корнях огромного дерева. Мерзко захихикав, поодаль материализовался призрак. Только что ничего там не было. Но от земли повалил пар, клубясь, принимая форму, выцеживая неверное, мерцающие существо. Вадима парализовало.

Дым или пар, окутывающий призрачный силуэт, медленно тек. Внутри его языки сплетались в узор, то уплотняясь, то напротив, рассеиваясь. Вадиму показалось, если моргнуть, наваждение спадет, став призраком тлеющего костра, кем-то забытого в чаще. Он моргал, но дух мертвой не исчезал. Перед ним во всём своём потустороннем естестве предстал призрак девчонки, о которой рассказывала повариха. Худенькое тело, тоненькие ручки, жиденькие косички с поникшими бантиками. Платье в горошек трепещет — в мире мертвецов ветрено. Но самое страшное — лицо привидения. Вадим почувствовал, как его сердце сбилось с ритма, когда из тумана показались сначала человеческие черты, узкие поджатые губы, чуть вздёрнутый нос и…

Злые.

Очень злые.

Бездонные чёрные дыры вместо глаз.

Он пытался зажмуриться, но слишком поздно — теперь не отвернуться. Смерть, ад, пустота или чёрт знает что ещё глядело на него сквозь эти дыры, нацеливаясь, без сомнения, на его живую душу. Вадим почувствовал, как уходит жизнь. Такое пронзительное сосущее ощущение от левой лопатки! И закричал бессмысленно и безнадежно.

Крик ночной птицей пролетел сквозь лес, затихая вместе с остатками надежды. Затих и Вадим, полностью обессилив. Сжался в комок. Завалился на бок. Ничего не значащие слёзы падали в мягкий мох. Глаза стекленели. Призрак ещё некоторое время постоял над голым телом, развернулся и медленно полетел прочь.

От земли отделились две призрачные сферы. Если бы он их увидел — без сомнения узнал. Они еле заметно сияли тёплым светом недавней жизни. Ненадолго задержались рядом с Вадимом, попрощались и неспешно отправились вслед за новым вожатым. Зачем торопиться, если впереди вечность?

Игра завершилась. Жатва состоялась. Костяной счётчик щёлкнул, отсчитав положенное. Два из трех — достойный результат, учитывая, что дальше будет больше.

Глава №2. Арина

Арпеник проснулась от привычной трели будильника, мгновенно вынырнув из сна. Несмотря на то, что всю ночь ей снились незнакомые люди, которые говорили что-то важное, что-то, от чего у неё тревожно заходилось сердце, чувствовала она себя прекрасно. Сладко потянувшись на мягкой перине, Арпеник учуяла вкусный запах гренок из кухни, мысленно похвалила младшего братца за заботу, улыбнулась солнечному зайчику на подушке, встала. Больше всего на свете она ценила комфорт, а ещё любила поспать, именно поэтому с такой тщательностью обставила спальню. Здесь всё располагало к отдыху, дышало уютом. Босые ноги утонули в нежном ворсе коврика.

Заколка для шикарных длинных волос угольного цвета отыскалась в милом шкафчике. На нём же её дожидался бокал гранатового сока, приготовленный загодя — с вечера. Девушка сделала глоток, поморщилась и снова повалилась на кровать — эти первые минуты в начале каждого дня значили для неё чрезвычайно много. «Как встретишь новый день, так его и проведёшь!» — говорила бабушка. Она снова улыбнулась: без причины просто потому, что всё было хорошо, и окончательно забыла тревожные сны.

В дверь постучали.

— Сестра, давно пора вставать! Смотри — опоздаешь! Нехорошо…

— Я уже встала, спасибо за завтрак! Люблю тебя!

Брат — ортодоксальный армянин, не позволял себе вольности зайти в её спальню — не дай бог увидеть сестру в ночной одежде, наверное, сразу ослепнет, но и не видя его лица, она знала — он улыбнулся.

Их родители погибли больше десяти лет назад, оставив брата с сестрой одних на всём белом свете. Арсену в тот год исполнилось всего тринадцать, но он, как полагается мужчине, принял на себя заботу о чистоте фамилии и чести сестры: встречал её по вечерам, не позволял надолго оставаться наедине с мужчинами, приводил потенциальных женихов. Поначалу её это сильно раздражало. Она пыталась объяснить Арсену, что живут они не в Армении, а в Москве, где свои законы, на дворе двадцать первый век, в котором женщина не только жена и мать, да и вообще она старше

— Сегодня вечером к нам в дом придёт Сурен. Постарайся не задерживаться на работе. Я долго его уговаривал! Сурен из хорошей семьи, его многие знают и уважают. Он станет хорошим мужем и отцом.

— Брат, а Сурен случайно не тот толстяк со дня рождения Сури Азганун?

— Да, он самый, — донеслось из коридора.

Арпеник в одной полупрозрачной сорочке, зная, как это заденет брата, распахнула дверь спальни.

— Ты шутишь? Этот потный мужлан? А ты в курсе, что две его бывшие жены наплевали на традиции и развелись с ним?

Арсен попятился, пряча глаза и ушёл, кинув через плечо:

— Ты, сестра, совсем стыд потеряла! Как есть — старая дева. К нам в дом скоро совсем мужчины ходить перестанут! Сегодня вечером ты встретишься с Суреном и будешь мила — это не обсуждается. — Не оборачиваясь, Арсен схватил сумку с трельяжа, хлопнул дверью — уехал на работу.

— Счастливого пути! — искренне пожелала Арпеник.

Сегодня ничто не могло испортить ей настроение.

Не успевшие остыть гренки оказались потрясающими. В отличие от большинства своих русских подружек, она не истязала себя бесконечными диетами, чтобы в двадцать семь пытаться влезть в одежду сорок второго размера, которую носила в четырнадцать. Да, Арина, как её звали не армяне (им, видите ли, так привычнее), была полноватой. Не толстой, а именно полноватой. Про таких как она говорили «кровь с молоком». Красивое овальное лицо с естественным румянцем, огромные карие глаза, в обрамлении длиннющих ресницами, смуглая, словно всегда загоревшая кожа, подтянутая грудь третьего размера, хоть и не шестидесятисантиметровая, но вполне приемлемая талия — всё это вкупе с покладистым характером и незаурядным чувством юмора делало её эффектной женщиной. Общее впечатление не портила даже миниатюрная горбинка носа.

Арина цену себе знала.

Подчеркнув правильные черты небольшим количеством косметики, она была полностью готова. Вспомнила — сегодня вторник — грудничковый день, её самый любимый день недели, ещё раз улыбнулась, выпорхнув на улицу.

Дорога до поликлиники номер сто один, где она трудилась педиатром, занимала час — они с братом жили на окраине. Ей нравилось московское метро. Во-первых, там можно узнать все веяния моды, рассматривая пассажиров, мысленно примеряя их гардероб на себя. Во-вторых, Арина любила читать. В век соцсетей и скопления всяких медиа: на любой вкус и цвет, чтение мало кого привлекало, а вот Арина любила читать, с головой погружаясь в книжные миры, под безумный аккомпанемент подземки. Ну и, в-третьих, если удаётся занять сидячее место, в метро здорово дремать.

Дважды сменив линию, через сорок пять минут под землёй, Арина вышла на свежий воздух на станции «Пролетарская». Ветер дул со стороны Москва-реки, которую отсюда не рассмотришь, принёс с собой влажную свежесть. Апрельское солнце уже высоко поднялось над городом, чтобы ей стало жарко в плаще. Залюбовавшись одиноким облаком, она немного постояла, дожидаясь пока спадёт поток пассажиров, и только потом летящей походкой направилась в путь.

Вдоволь надышавшись воздухом, прогулявшись по Крутицкому Валу, Арина ступила на первую ступеньку лестницы в поликлинику. На работу как-то сразу расхотелось. Вдобавок ко всему она приехала раньше, часы утверждали, что до начала смены ещё двадцать минут.

Спасительно зазвонил телефон.

— Аришенька, здравствуй! Ты где?

Она улыбнулась в трубку. Звонила её напарница, — медсестра Галина Григорьевна, немолодая добродушная матрона, больше всего любящая в этой жизни три вещи — детей, сладости и сплетни. Поводом для звонка, наверняка, стала одна из слабостей.

— Галина Григорьевна, а я уже скоро буду, что-то стряслось?

— Нет-нет! Всё как обычно… Разве что… Я же с шести утра на смене, совсем замоталась в регистратуре и что-то так сладенького захотелось… Не в службу, а в дружбу, купи по пути упаковку моего любимого Овсяного…

— Конечно, куплю! Я, признаться, и сама с удовольствием с вами почаёвничаю за обедом! Галина Григорьевна, а давайте ещё возьмём немного халвы… Вы сейчас сказали про сладкое, и мне сразу почему-то захотелось халвы…

— Ариночка, ты моя спасительница! Как же я люблю, когда наши смены совпадают! Вчера, представляешь, поставили вместе с этой рыжей — ну, новенькая Лизка. Худая как палка и, видно, без мужика — злая как собака: на детей кричит, матерей оскорбляет, на меня всю смену смотрела как на врага народа. Хорошо, что сегодня с тобой дежурить…

— Я тоже вас очень люблю! Скоро буду! — Арина снова улыбнулась: да, если весь день пройдёт не хуже, чем начался — это будет чертовски хороший денёк!

Пятнадцать минут спустя, поправляя изрядно потолстевшую сумку, она с трудом открыла двери детской поликлиники. «И кто придумал поставить здесь настолько тяжёлые двери, ведь дети никогда в жизни их не откроют!» — успела подумать она, прежде чем вошла в мир полный отчаянного плача и гула голосов мамаш.

Внутри тридцать восьмого кабинета было тепло. Строгость рабочего места эмоционально подавляла, даже пёстрые игрушки для пациентов, сидели присмиревшие, как не живые. Отогнав прочь неприятные мысли, о том, что скоро придёт лето и придётся распечатывать старые окна, в щели которых осенью они натыкали почти килограмм ваты, Арина бодро поприветствовала напарницу, изучающую пухлые карты пациентов.

— Галина Григорьевна, а вот и я! — нахмурилась. — Ах, как мне жаль, но в магазине кончилось овсяное печенье и вся халва… Пришлось взять сушки…

Немолодая медсестра поражённо сняла очки.

— Ариночка, но как же так…

— Галина Григорьевна, — рассмеялась Арина. — Мне так нравится над Вами подшучивать! Вы верите всему как ребёнок! Ну, я же пошутила! Всё взяла и Ваше любимое овсяное с кусочками шоколада, и халвы, и конфет, и даже мой любимый чай Каркаде! Так что ждём обеда!

«Вот только денег у меня теперь осталось ровно на обратную дорогу и ни копейкой большо, ну да ладно».

Медсестра смущённо заулыбалась, поправив пепельно-голубые волосы:

— Спасибо, ты настоящее золото…

— О, а Вы покрасились? Вам очень идёт!

— А тебе не кажется, что это как-то… Не знаю… Эээ… слишком? Мой-то уехал на охоту, завтра вернётся, не знаю, что и скажет…

— Не волнуйтесь, — Арина приселяя рядом на кушетку, — ему с вами фантастически

Галина Григорьевна глубоко вздохнула, а когда улыбнулась, морщинки на лице проявились как лучики солнца.

— Спасибо тебе, дорогая.

Арина вспомнила бабушку. Совсем другую — непохожую на эту добрую женщину ни внешне, ни по характеру, но бабушка улыбалась так же — словно лучилась светом. Её тело не нашли под обломками дома в Армении после землетрясения. В могиле бабушки ничего не было, только сверху на земле обелиск с фотографией.

— Что ж, больные заждались! — Арина поправила накрахмаленный халат, в который успела переодеться, состроила крайне серьёзную гримасу. — Мадам, Вы, полагаю, готовы приступить к работе?

— Точно! Как ты это делаешь? Не устаю удивляться! У тебя талант пародировать людей! Точь-в-точь рыжая Лизка! Ох, вот же стерва… Я думала, вчерашняя смена никогда не кончится…

— Гм, разговорчики!!! — ещё более надменно сказала Арина, и они рассмеялись.

Палец привычно лёг на кнопку. Над входом в их кабинет зажглась надпись «Войдите». В дверь постучали. Обе женщины стали серьёзными, заняв места за столами, повёрнутыми друг к другу.

Но показная серьёзность мгновенно сошла, как только в кабинет нерешительно протиснулась Катерина Иванова. Есть в мире женщины, одного взгляда на которых достаточно, чтобы понять — одиночки. Катерина такая. Слишком крупные бёдра, слишком узкие плечи, крошечная, почти мальчишеская грудь, затравленный взгляд бесцветных глаз, волосы — пакля, плохенькая одежда. Но что-то было в этой девушке без возраста, что заставляло её уважать. Другая пациентка однажды рассказала её историю. Несколько раз пыталась выйти замуж — безуспешно, отчаявшись, решила рожать сама. Долго не могла забеременеть, ещё дольше лечилась, а когда зачатие произошло, потеряла ребёнка, следом второго, но не отказалась от мечты. В третий раз врачи положили её на сохранение после второго месяца. Она так и пролежала до конца срока, практически не вставая, плюнув на хорошую работу и, в общем-то, на себя тоже. Боря родился слабеньким, недоношенным с кучей болячек. Акушерка попыталась было склонить Катерину к отказу от бесперспективного малыша, но мгновенно пожалела об этом, получив книгой по голове. Персонал роддома не желал вслед этой парочке здоровья и «приходите к нам ещё» — все понимали — вряд ли новорождённый протянет больше месяца, да и здоровье матери явно подорвано.

Арина ничего этого не знала, когда в первый раз познакомилась с Катей и Борей, а потом, узнав их историю, долго недоумевала: как этой женщине удалось в считанные дни выкормить недоношенного синего малыша в крупного розовощёкого красавца с покладистым характером.

— Можно? — вошедшая нерешительно опустила неподъёмную сумку с детскими вещами на пол.

— Катерина, доброе утро! — расцвела в улыбке Арина, — конечно, конечно, заходите! А мы вас, можно сказать, потеряли. Вы же две недели не появлялись?

— Простите, бабушка приболела, пришлось съездить к ней в Омск, — тихий еле слышный голос мамы Бориса сделался ещё тише, — Омск далеко, мы ехали на поезде вот, боюсь, как бы сын не разболелся…

Арина пристально посмотрела на неё, услышав совсем другую фразу: «У меня совсем нет денег, поэтому пришлось везти сына в холодном плацкарте, где совсем не место для таких маленьких». Она решила поддержать её, вселив немного уверенности, понимающе улыбнулась, забрала свёрток с сыном из рук.

— Ну, зная вашего Бориску, зуб даю, что он не расхворается! Он ведь у вас богатырь!

— Это да, — тень счастья на усталом лице.

Руки ощутили приятную тяжесть — малыш активно набирал вес, что в отношении грудничков всегда говорит об одном: у ребёнка всё идёт отлично. Развернув свёрток, Арина почувствовала прилив счастья. С ней это происходило постоянно. Именно благодаря этому ощущению она полюбила низкооплачиваемую работу, спешила на неё и вот уже сколько лет, не рассматривала вариантов смены.

Боря серьёзно посмотрел прямо в глаза, для солидности покряхтел, пукнул. Она немного наклонила его, чтобы он увидел маму, после чего, успокоившись, малыш снова встретил её взгляд, задумался, а затем неожиданно заулыбался. Улыбка ребёнка — одно из немногих чудес, оставшихся на земле. Пройдёт немного времени, и Боря узнает, что люди лгут, сам научится врать, узнает подлость, зависть и злость, научится улыбаться, чтобы заполнять неудобные паузы в разговоре, чтобы смутить врага и польстить другу. Всё это обязательно произойдёт, но сегодня в его улыбке сияла лишь благодарность за то, что неизвестная тётенька держит его аккуратно, не пугает, говорит мягким голосом, не уносит далеко от мамы и даже улыбается в ответ почти как мама.

Раздев Борю до распашонки, Арина для галочки положила его на весы, хотя опыт всё уже ей рассказал. Вес — около семи кило несмотря на то, что малыш слишком горячий — это из-за стеганого одеяла, в котором его принесли, на самом деле температура в норме. Несколько красных прыщиков на щеках — диатез: мать начала прикорм, видимо, с фруктовой смеси, которую теперь лучше заменить. Внимательно рассмотрев нежную кожу на спинке и попе, Арина удовлетворённо улыбнулась сначала мальчику, а потом маме.

— Что я могу сказать? Всё в норме: растём, улыбаемся, не болеем! — заметила тень сомнения на лице Катерины и поспешно добавила, — ваша поездка не повредила ребёнку, не волнуйтесь.

— А прыщики?

— Обычный диатез! Почитайте дома в Интернете — это у каждого второго. Вы, кстати, сделали все необходимые прививки?

— Конечно! А как же иначе!

— Ну, тогда и вовсе не о чем переживать! — Арина мастерски спеленала Борю, который явно этого не одобрял: нахмурился, забавно сведя почти незаметные бровки, но промолчал. Ей нравились покладистые груднички, которые не впадали в истерику по любому поводу. Передала матери, села за стол, — Катерина, есть кое-что, о чём мне хотелось бы с вами поговорить…

Катерина вздрогнула, побледнев ещё больше, став почти зелёной.

— О боже, я так и знала, с ним что-то не так…

— Нет. Повторяю, с вашим сыном всё хорошо. Меня больше настораживает ваше самочувствие. Я думаю, вы и сами заметили вот эти круги под глазами, в прошлый раз их не было. Такие круги без причины не появляются, скорее всего, либо печень, либо сердце… Вы давно сами ходили на приём?

— Я?.. Да, что вы… Просто не выспалась… Со мной всё хорошо… Правда!

Арина поняла — врёт. Люди всегда врут, когда добавляют: «правда», или «честное слово». Дело вовсе не в плохом

— Катерина, вы действительно плохо выглядите. У вас здоровый красивый мальчик, но ему нужна здоровая сильная мама, чтобы вырасти. Вы обязаны показаться врачу.

— Да, да… Я поняла… Спасибо! Мы можем идти?

— Конечно, мы ждём вас через неделю. Катерина, позаботьтесь о себе!

— Угу.

— До чего же настырная! — в сердцах воскликнула Арина, когда Катерина вышла из кабинета. — Ведь наверняка никуда не пойдёт, а если у неё что-то серьёзное? Я, например, подозреваю кровотечение.

— А ты разве не знаешь? У неё запущенная феохромоцитома.

Арина поперхнулась сладким чаем:

— Как⁈

— Мне на прошлой неделе рассказала онколог из женского, — Галина Григорьевна достала из-под стола припрятанное вязание и принялась ловко орудовать спицами. — Говорит, пациентка, чтобы сына не забрали в опеку, попросила не ставить её на учёт.

— Бог ты мой…

Арина несколько долгих секунд приходила в себя, а затем подскочила, выбежала из кабинета, чуть не сшибив следующую мамашу. Она догнала Катерину у гардероба, когда та уже застёгивала молнию на длинном поношенном пуховике.

— Постойте! Как хорошо, что я вас догнала, — запыхавшись, сказала она, вытащила из кармашка на груди визитку и быстро нацарапала на ней цифры. — Вот мой номер, если что-нибудь произойдёт, вам понадобится помощь — позвоните. Звоните в любое время!

На бледном лице девушки растерянность сменилось пониманием. Катя обо всём догадалась. Смутилась.

— Спасибо Вам, но мы как-нибудь сами…

— Бросьте! Я от чистого сердца! Пожалуйста!

Катерина грустно, но с холодком взглянула, поджав губы, бросила взгляд на визитку, отвернулась и ушла.

— Катя, не глупите!

— Я запомнила номер. Спасибо.

Арина медленно шла к кабинету, мучаясь вопросом: что сподвигло её оставить личный номер, по большому счёту, постороннему человеку? Да — девушка серьёзно больна, да — у неё хорошенький сынок, но ведь подобные истории случаются ежедневно — всем больным не поможешь. Но перед глазами всплывало личико Бори, и доводы теряли силу.

Рабочий день продолжался.

В очередной раз, обернувшись на предупредительный стук в дверь, обе женщины с удивлением обнаружили на пороге огромную бирюзовую коляску. Грязные колёса оставили на чистом полу полосы. Вслед за коляской в кабинет ввалилась юная особа, кокетливо поправляя воротник норкового полушубка:

— Здрасьте!

— Вообще-то с коляской и в верхней одежде мы не принимаем, — заметила Галина Григорьевна. — Да и как вы её затащили на второй этаж?

— А чё, я виновата? У вас там воруют! Эскалатора нет и вообще я два часа ждала!

Не успев войти, девушка принялась лгать.

Арина почувствовала ртом кислый вкус неприятностей.

— Вы у нас, кажется, впервые?

— О да, — девушка закатила ярко накрашенные глаза, так и не снимая полушубок, плюхнулась на стул, — я впервые… Моя бы воля — никогда не пришла, у вас в больнице просто позапрошлый век — такой жуткий сЭрвис… Мой супруг перевёл бизнес в Москву, мы ещё обустраиваемся. Мой муж занимается алмазами, — девушка откинула прядь светлых волос, чтобы показать камни в серьгах. — Я хотела пойти в другую клинику, но мой муж настоял на вашем клоповнике… зачем?

— Так, с Вашим мужем мне всё понятно. Расскажите о ребёнке.

— Ах, да. Вообще-то я хотела мальчика, но мой муж хотел…

— Пожалуйста, ближе к делу, — Арина начинала её ненавидеть.

— Ну ладно… но не хамите мне… — безымянная визитёрша снова закатила глаза, встала и неохотно пошла к коляске, громко цокая туфельками на невообразимой шпильке.

— Я вам не хамила…

Блондинка не слушала.

— Сонечка жутко болезненная девочка… Родилась недоношенной, около двух килограммов — ну вы же понимаете, я не могла себе позволить во время беременности растолстеть… Хотя мой муж…

Арина давно научилась пропускать чужой бред мимо ушей вот и сейчас сосредоточилась исключительно на ребёнке. Мать (про себя она назвала её — Моделька), распеленала молчаливую малышку и голышом вынула её из коляски. Тут же кабинет наполнил негромкий писк.

— Она вообще не сидит на руках. Как возьму её — сразу плачет, может у неё что-то с психикой? — захлопала ресницами Моделька.

«Это у тебя проблема с психикой, а ещё с интеллектом».

Арина подержала руки над батареей и только потом приняла малышку. Гримаса вселенского горя сошла с Сониного личика, девочка для профилактики всхлипнула, икнула и уставилась на врача умными небесно-голубыми глазами.

— Вот и муж, когда её берёт, она перестаёт хныкать… Наверное, что-то с головой…

— Груднички остро реагируют на температурные изменения. У вас руки холодные как лёд — вот она и плачет, потому что мёрзнет. В следующий раз, погрейте ладони под горячей водой, — советовала Арина, поглаживая ребёнка по животу, чтобы определить правильно ли зарос пупок.

Моделька продолжала лопотать.

— Я начала перевязывать грудь, но молоко пока идёт, не знаю, что и делать… У меня красивая грудь, не хочется, чтобы обвисла… Правда, муж настаивает, чтобы я кормила… Посоветуйте что-нибудь…

Внезапно дверь в кабинет шумно распахнулась. Внутрь ворвался — ого, — живой мужчина, с ходу ошарашив Арину вопросом:

— Вы Арпеник Ослонян?

— Кто⁈ — подала голос Моделька.

— Да, — это я…

— Клёвое имя! — вошедший мужчина помахал корочками у неё перед носом. — Я капитан Прад, вы мне нужны!

Арина растеряно моргала, рассматривая нежданного визитера. На пороге стоял невысокий небритый мужчина в тёмных джинсах, сером богатом, но мятом пиджаке и коричневой рубашке, с расстёгнутыми верхними пуговицами. Вместе с ним в помещение вошёл душистый запах дорогого табака и не менее дорогого парфюма. Мужчина, так и не сняв тёмные очки, окинул комнату взглядом, задержался, рассматривая каждую из трёх замерших женщин и больше не произнес ни слова.

В повисшей тишине особенно остро стали слышны бормотания Модельки, которая успела выхватить младенца из рук врача и теперь быстро пеленала Соню прямо в коляске:

— Ужас какой-то: врач моей доченьки — ХАЧИК… муж никогда не поверит… кошмар…

Арина потупилась: за годы жизни в Москве так и не привыкла к этому оскорблению. Каждый раз, когда его слышала за спиной, чувствовала себя в чём-то виноватой. Галина Григорьевна, странный мужчина и бледный парень, показавшийся за его спиной, синхронно уставились на Модельку.

— Чё? — манерно дернулась та. — Знайте: ноги моей не будет в вашей клинике! Я не представляла, что в Москве может быть такое: никакого сервиса, все хамят, толкают. Врачи

Арине стало дурно, но на выручку неожиданно пришёл гость.

— Значит так, девочка. Прямо сейчас ты закроешь свой ротик и уйдешь отсюда, а то весь кабинет провонял лимитой. — Его голос стал очень тихим, но вместе с тем наполнился авторитетом — такому невозможно возразить. — Судя по говору, ты родом из Перми, судя по зауженным брючкам, у тебя дурной вкус… Слушай, отправляйся-ка ты на родину, проведай родню…

Часы на стене громко отсчитали три-две-одну секунды.

— Да, как ты смеешь! — вспыхнула Моделька, которую буквально затрясло от гнева. — Ты — тупой придурок, урод, хоть представляешь, кто мой муж? Да он тебя из-под земли достанет, будешь утираться кровавыми соплями, когда на карачках начнёшь умолять меня о… об… об этом, об прощении! Козёл!

— Хм, с тобой мне всё ясно, — усмехнулся мужчина. — Ты никто и звать тебя никак. Пустое место. Я встречал таких… Много… В основном на панели.

Моделька ахнула, а мужчина загибал пальцы:

— В голове вакуум. Всё, что ты знаешь — цацки, которыми увешиваешься как новогодняя ёлка. Самое яркое событие в твоей лишённой смысла жизни — свадьба, о которой ты мечтала лет с пяти. Ты — ошибка природы. Пустышка. С тобой даже муж не разговаривает, потому что ты тупая. У тебя нет подруг, потому что все они умнее тебя, им с тобой скучно. Ты оболочка, в которую забыли вложить мозги. Мне жаль тебя, но ещё больше ребёнка, которого ты родила, чтобы привязать мужа. Ты настолько элементарна, что я вижу тебя насквозь. Всё. Скучно. Покинь помещение!

Арина ожидала новой волны ругательств, но отчего-то на глаза Модельки навернулись слёзы, она схватила коляску, видимо хотела, что-то сказать, но голос сорвался: «Я не такая…» — прошептала она, погрозила всем пальчиком и вылетела из кабинета.

Возникшую было паузу прервала Галина Григорьевна.

— Будь я проклята, всю правду сказал!

Мужчина отвесил галантный полупоклон:

— Спасибо, мадам. У вас, кстати, выйдет шикарная кофточка!

Арина удивлённо взглянула на вязание: как он догадался, что это кофта, ведь пока похоже на носок? Галина Григорьевна ответила благодарным взглядом из-под очков.

— Стоп, — пришла в себя Арина, — стоп, стоп, стоп. Объясните, что здесь происходит? Кто вы, чёрт возьми? По какому праву смеете врываться в наш кабинет, унижать пациентов… Объяснитесь!

Напускной решительностью она маскировала растерянность, овладевшую ей. Ничего подобного раньше в этом кабинете не происходило. Наглый немолодой мужчина с платиновыми, от обилия седины, волосами, успел небрежно развалился на стуле перед ней. Капитан Прад — что за фамилия такая? Впрочем, ей ли заикаться о странных фамилиях.

— Значит, Арпеник Ослонян? — усмехнулся Капитан смакуя её имя, а его нагловатый взгляд шарил по ее фигуре, стремительно опускаясь вниз. — Знаешь, с такими габаритами могла бы сделать ребрендинг на Кардашьян…

— Не поняла… — Арина непроизвольно поправила осанку.

— Да, молодец — так лучше! Зачетный жопец! Правду говорю, Вадик? — капитан махнул кому-то за спиной.

Точно. Она и забыла про второго. Высокий блондин с потухшим взглядом замер у входа, не привлекая внимания. Длинный темно-серый плащ скрывал его в тенях, делая почти незаметным.

— Он у меня неразговорчивый, — мужчина наклонился поближе, переходя на доверительный шёпот. — Я подозреваю — это родовая травма… — скорчил странную гримасу, — понимаешь? Дебил…

Арина вообще перестала что-либо понимать: шутит он, или делится секретом? Что происходит⁈ Вопросительно взглянула на Галину Григорьевну, но та тоже пожала плечами. Капитан откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, достал из кармана портсигар и прикурил материализовавшейся буквально из воздуха зажигалкой. Сизое облако ароматного дыма успело почти рассеяться в неподвижном воздухе кабинета, когда она наконец-то пришла в себя.

— Послушайте, курить в поликлинике категорически запрещено!

Ей показалось, она вложила в эту фразу достаточно силы, но капитан отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Брось, что я не знаю? Все вы, врачи, втихаря смолите перед приёмом, скажи ещё, что травкой не балуетесь или спирт не разводите!

— Не балуемся и не смолим! Мы вообще не курим — это вредно…

— Ну вот — ты оправдываешься, а значит, я прав! Кстати, ты ничего не сказала про спирт –разводите, конечно! — он криво усмехнулся, словно говоря: «Девочка, не лги — я вижу тебя насквозь».

Арина почему-то почувствовала себя так, словно действительно разводит втихаря спирт.

«Да, что же такое? Вот же наглый хам!».

Собралась с духом, чтобы возразить, поставить на место, чтобы наконец перестал вести себя как заносчивый урод. Вот только вся её решительность сошла на нет, когда капитан стряхнул пепел с сигареты прямо на стол.

— Что Вы себе позволяете! — взвизгнула Арина, как школьница, которую ущипнули за ягодицу.

— Ара… Можно я буду называть тебя Ара? Боюсь, Ар-пе-ник для меня слишком сложно… Расслабься, ты слишком напрягаешься! Нужно беречь нервы… Хотя, ты лучше меня должна это знать… И чему вас учат в медшколе?

— Медицинском университете, — автоматически поправила она.

— Да?

— Да!

— Не важно… Выдержки у тебя как у школьницы… Короче, у меня зубы сводит от запаха вашей больнички, пора переходить к делу.

Капитан резко поднялся со стула, в мгновении ока оказавшись рядом со вторым мужчиной.

— Вадик, дай-ка мне бумажку…

В руках Вадика возник кейс, а из него белый лист. Прад выхватил бумагу, зачем-то понюхал её, коварно ухмыльнулся и вновь вернулся к Арине.

— Это подписанный приказ о твоём увольнении! Поздравляю, с завтрашнего дня ты начинаешь работать на меня! Добро пожаловать в новую жизнь!.. Я ожидал, что будет сложнее извлечь тебя из системы…

Он что-то там ещё говорил, но она уже не слышала словно выключили звук. «Подписанный приказ об увольнении» — фраза поразила громом среди ясного неба. За что её уволили? Ведь с главврачом сложились тёплые, дружеские отношения. Что она сделала не так? И как теперь быть? А как же её пациенты, подружки-медсёстры? Как она без любимой работы, без неуютного, но полюбившегося кабинета? Что теперь… Как, черт возьми, жить дальше? Шок возвел между ней и реальным миром стену, сквозь которую слова не долетали — бились тихо-тихо, как бабочки в стекло фонаря. Что говорил мужчина? Вроде какие-то цифры, смешки между — она не поняла. Арина невидящим взглядом обвела комнату.

«Подписанный приказ об увольнении»…

Моргнула.

Шок прошёл, но не

Арина видела этот мутный взгляд бесцветных глаз раньше.

Когда?

В сегодняшнем сне!

Воспоминание ураганом ворвалось в разум. Всё точно, как там. Белый кабинет. Двое мужчин. Один говорит, другой печально смотрит. Во сне она слышала мысли того — второго, он шёпотом сказал: «От судьбы не уйти».

Арина моргнула, возвращаясь в реальность, зачем-то повторила:

— От судьбы не уйти…

Блондин в плаще вздрогнул, глянул в её сторону, но тут же отвернулся.

— Оу, толковые вещи говоришь! А я, признаться, начал думать, что ошибся с выбором, но смотрю, ты девчонка бойкая — палец в рот не клади! — Капитан сидел напротив, явно собираясь закурить новую сигарету.

— Нет, курить в моём кабинете вы больше не будете! — Арина сама не узнала свой голос, столько в нем было злости. Если бы она так обратилась к какой-нибудь мамаше, та наверняка лишилась чувств.

Капитан Прад саркастично изогнул бровь.

— Мда, ты стоишь тех денег, что запросила… Я, надеялся, ты обойдёшься куда дешевле, но хвалю — умеешь торговаться… Хорошо. Будь, по-твоёму: шесть так шесть! Завтра в одиннадцать утра начинается твоя первая смена! Вот визитка с адресом, не опаздывай!

— Подождите, — опомнилась она, — объясните: почему я? Что за работа? Кто вы такие?

Капитан шагнул и наклонился очень близко к её лицу. Чересчур близко. Она ощутила всю гамму его запахов, отчего-то зарделась. Его голос вдруг сделался нежным, упав на две октавы:

— Разве тебе не говорили, что, задавая много вопросов, рискуешь прослыть… эм-м, дурой?

То, что он произнёс, совсем не вязалось с тем, как он это сделал — трепетно, почти нежно, заглянув в глаза. Арина даже не сразу осознала, что её оскорбили. Снова. Капитан игриво подмигнул, сверкнул платиновыми волосами и был таков.

Звук закрывшейся двери сработал как щелчок пальцев, выводящий пациента из гипнотического сна. В который раз моргнула, сомневаясь, не привиделось ли ей это, но кучка пепла на столе и сморщенный бычок дали понять — не привиделось.

— Галина Григорьевна, что же это делается?

Медсестра всплеснула руками:

— Ой, дочка, не знаю, что и сказать…

Арина потеряла осанку и показную уверенность, мешком растеклась по стулу, опустив лицо в ладони.

— Я не пойду к нему работать, я не смогу, не хочу…

Медсестра, налила стакан воды, подошла, заботливо погладив её по голове.

— Деточка, выпей. Ох, как я тебя понимаю, но знаешь… Бывают ситуации, когда нужно перешагнуть через себя…

Арина поражённо уставилась на коллегу. Не поверила ушам, не могла поверить, что эта приятная женщина так внезапно встала на сторону хамоватого визитера, а не кинулась её утешать, наивно обещая, что всё будет хорошо.

— Галина Григорьевна?

Медсестра потупилась, отступая. Присела, доставая вязание. Повисла неудобная пауза, а потом Галина Григорьевна медленно заговорила, начав издалека.

— А что? Ты сама подумай! Тебе уже скоро тридцать, а ты в шубе не ходила, в ресторане не ужинала, за границей не была… Половина жизни прошла, лучшая половина! Как ты думаешь, сможешь ли ты с нашими зарплатами когда-нибудь пожить для себя? Я-то ладно — старуха, но у тебя всё может сложиться иначе, подумала бы…

— Да, что вы такое говорите? — Арина, была в полной растерянности. — Как же я без поликлиники, без ребятишек?

— Как, как? Как все! Лучше, чем «как все»! Ты слышала, сколько он тебе предложил?

— Эм-м, я так растерялась, что ничего не соображала… Кажется, немного… Несколько тысяч?

— Шесть тысяч! Шесть тысяч ЕВРО!!! — медсестра забросила вязание и с огнём в глазах закричала шёпотом. — ЕЖЕМЕСЯЧНО!

— А сколько это в рублях? Я не слежу за курсом…

Обе женщины задумались.

Первой посчитала Галина Григорьевна, сумма оказалась настолько внушительной, что она написала её на маленькой бумажке.

— Быть такого не может… Должно быть, всё же в рублях…

— В ЕВРО!

Арина вновь взглянула на бумажку не в силах соотнести написанное с реальными деньгами. Как-то раз она держала в руках несколько пачек крупных купюр, когда брат взял кредит на машину, но астрономическая цифра, выведенная быстрым почерком, была на порядок, на порядок больше.

— Не может быть… Таких зарплат не существует… Я в последний раз эту цифру видела в школе на уроке алгебры, мы из неё квадратный корень получали…

— Во-о-от! — многозначительно качала головой медсестра, повторила растягивая слоги, — е-же-ме-сяч-но!

Арина вдруг попыталась представить, куда бы потратила такие деньги. В голове мгновенно родились тысячи идей — одна лучше другой, но она поспешно решила, не делить шкуру неубитого медведя.

— Но ведь за просто так эти деньги никому не предложат… А если это что-то противозаконное? — Арину осенила догадка, она тоже перешла на шёпот, — Галина Григорьевна, а что если он этим занимается?

— Чем?

— Ну, знаете, — покраснела Арина, — проституцией?

Галина Григорьевна серьёзно посмотрела на неё и неожиданно рассмеялась.

— Дорогая, ты, конечно, в самом соку и хороша собой — «Кардашьян» никак, но проституция — извини, вряд ли…

— Да, да… — Арина тоже улыбнулась, — вы правы, что-то я погорячилась. — Ещё немного подумала, — Но в любом случае, что-то здесь не так… А если наркотики. Не хотелось бы мне из больничного кабинета пойти разносить закладки…

— Ариш, не глупи! Дилер из тебя тоже никудышный — внешность не подходящая: у тебя каждый день в метро документы проверяют…

Арина задумалась.

— Но ведь наркотики кто-то еще и производит. А если на производство?

Галина Григорьевна отмахнулась.

— Если бы им нужен был человек для производства, они бы нашли профессионального химика, а не педиатра. — Вздохнула, шумно отпив чаю. — Девочка моя, всё же предельно ясно, — ЭЛИТНАЯ МЕДИЦИНА!

— Что?

— Ну, сама подумай: ты — первоклассный педиатр: за годы работы ни одного умершего малыша, показатель выздоровляемости у тебя лучший в округе. Опять же в газетах о тебе писали…

Два месяца назад об Арине действительно вышла небольшая заметка в «Комсомольской правде», когда она случайно предотвратила грудничковую эпидемию золотистого стафилококка.

— И Борис Сергеевич именно поэтому тебя

На столе сияла позолотой визитка. Арина совсем о ней забыла. Взяла в руки, поднесла к свету. Ей почему-то почудилась надпись «Прачечная»… Вдруг в глаз попала ресница, а когда проморгалась, то прочитала уже более понятное: «ООО Пронто» — экстренная помощь в нерешаемых вопросах'.

Арина тяжело вздохнула, тихо повторяя фразу из вещего сна.

Оставшуюся часть дня она провела, заполняя карточки больных, до которых раньше не доходили руки. Провела инвентаризацию. Пыталась встретиться с главврачом, но он её не принял. Сдавала дела. Уборщицы принялись однообразно шоркать пол, когда Арина вышла из кабинета.

— Значит, уходишь от нас? — спросил богатый на раскидистые усы охранник у выхода.

— Как быстро слухи расползлись! — улыбнулась она. — Да, ухожу.

— Ну, и верно, — кивнул он. Более не опасаясь предательства с её стороны, поднял спрятанную за спину сигарету. — Вот тебе жизненная мудрость, подруга: всё хорошее — как эта сигарка, однажды догорает до фильтра. Сидеть на жопе ровно и воспевать любимую работу, которая не кормит — не доблесть, а глупость. Голодный врач — это просто Голодный. Так что, всё правильно сделала.

— Наверное, вы правы, — Арина набрала полную грудь мёртвого после кварцевания воздуха с привкусом хлорки и остро осознала, что уже никогда сюда не вернётся. — Сегодня я узнала, ещё одну мудрость: от судьбы не уйти.

Глава №3. Итак, она звалась Раиса

* * *

Людской поток бурной горной речкой вынес её из подземки, Арина свернула с привычного маршрута и пошла домой через сквер. Буквально через минуту осталась одна в окружении теней кустарников. Дул теплый ветер с запахом городской пыли и грешков собаководов, которые под покровом темноты так часто забывают убрать «делишки» питомцев в пакет. В наушниках любимая песня сменилась на нелюбимую, поэтому она вынула затычки, заслушавшись звуками Москвы. Со стороны могло показаться, будто одинокая полная девушка расстроена, бредет по тротуару без цели, возможно всхлипывает, уронив голову, возможно утирает слёзы — привычная картина для столицы — человек с разбившейся в одночасье судьбой.

«Ах, вот они вы, мой дорогие!» –присела Арина на краю тротуара и окунула руку в густой газон, вытащила что-то и спрятала в карман. — Ну, пойдёмте, нас заждались.

Нет, она не всхлипывала и слёз не роняла. Искала кое-что, а теперь нашла. И к грешным собаководам это «кое-что» тоже никакого отношения не имело.

Арина давно привыкла решать проблемы по мере их поступления, и сейчас к ней вплотную подступила действительно крупная проблема, килограммов так на сто двадцать пять и к капитану Праду она не имела ровным счетом никакого отношения.

Только добравшись до дома, стоя в кабине медлительного, точно усталого лифта, она осознала, как сильно устала сама. Причём не физически. Это была другая усталость — душевная, от которой не избавишься, приняв пенную ванну или полчасика подремав. Дом обрушил на неё вкусный аромат Бозбаша (наваристого мясного супа). Судя по веселому шуму из кухни, гость дождался встречи. Но Арина не спешила. Присела на табуретку и замерла над полкой с обувью. На фоне их с братом ухоженных кроссовок, кед и туфель, растоптанные башмаки гостя смотрелись, как свинья в оранжерее. При этом еще и «аромат» источали соответствующий, проще говоря — воняли. Арина достала из кармана то, что принесла из парка — два листа подорожника. Листики совсем молодые ещё влажные от вечернего воздуха свежие, полные своей особенной зеленой силы. Она покрутила их в пальцах, вспоминая себя маленькой. Бабушка как-то тоже собрала подорожник и ласково гладила листочки, нашептывая или мурлыча им нежно что-то неразборчивое. Бабушка улыбалась и Арине чудилось, будто листочки шевелятся в ее теплых ладонях, млеют и отвечают на улыбку теплом.

— Как это работает? — спрашивала она.

А бабушка отвечала:

— Как и всё в этом мире, внученька. С любовью и от чистого сердца. Разве может быть иначе? Ничто не происходит от зла и дурного умысла. Но коли обратишься правильно — по совести, расскажешь всё-всё, что у тебя на душе без утайки — тебе и помогут.

— Листики помогут? — удивлялась Арина.

А бабушка смеялась.

— И листики… И сок земли, что они впитали, и вода, и свет солнышка. И слова добрые, которые ты прошепчешь — всё вернется, только проси правильно, когда знаешь, что иначе никак, а слова подбери у самого твоего сердечка…

Арина не помнила всех подробностей того разговора, зато в памяти хорошо сохранился образ бабушкиного дома. Вот уж где разных травок всегда водилось с избытком. На бечёвках, перекинутых от стены к стене под самым потолком, всегда сохли пучки ароматного шалфея, остролиста, лаванды и куда более редких растений. В сегодняшней своей жизни Арина давно забросила искусство травницы, хотя и в детстве не особенно им увлекалась, но сегодняшний случай был особым.

Она расправила в ладони листы подорожника, вдохнула их слабую свежесть, приложила к щеке и тихо-тихо прошептала:

От тебя до меня — дальняя дорога.

Пусть с тобою уйдет вся моя тревога.

Сделай так, как я сказала, милый подорожник.

Гостя прочь уведи — вот желанье Арпеник.

«Бабуля, прости!» — пробормотала Арина — ей до ужаса сделалось стыдно за свою неуклюжую формулу, но что поделаешь, ничего лучше придумать не успела. Двумя пальчиками брезгливо отогнула липкую, насквозь потную стельку в башмаке гостя — положила под нее один лист, второй — в другой башмак. Когда стельки вернулись на место, Арине показалось будто листочки чуть-чуть светятся.

Собравшись с силами, чтобы вытерпеть пытку импровизированных смотрин, тяжело вздохнула, расстегнула молнии на сапогах, разделась, убедилась в зеркале, что выглядит достаточно измученной, прошла на кухню.

— Добрый вечер, — потупилась как полагается скромнице дабы не встретиться с гостем взглядом, — простите, я задержалась.

Арсен посмотрел осудительно, но тут же, повернувшись к гостю, расцвёл в самой приветливой из улыбок:

— Сурен, познакомься — это моя сестра Арпеник. Красавица, правда? А готовит — пальчики оближешь! Тебе же понравился бозбаш? Так это всё она! Прослышала, что вечером дорогого гостя ждём — в обед через полгорода приехала, приготовила! — Арина побледнела от столь откровенной лжи.

— Здравствуй, здравствуй… — небрежно бросил толстый Сурен, занявший, пожалуй, большую половину их кухоньки, — а ну-ка повернись!

Теперь Арина побледнела от гнева:

— Что⁈

Пришлось подчиниться.

— Нормально, — оценил Сурен, потерял интерес, вернулся к тарелке.

Она не обиделась.

Она получила, чего хотела — полную индульгенцию на любые поступки, хотя Сурен пока об этом и не догадывался. О, мужчина, берегись рассерженной женщин!

Сурен — немолодой, некрасивый, дважды брошенный жёнами армянин, отдавал себе отчёт в том, что Арпеник — его последняя надежда на более-менее счастливую семейную жизнь, а сейчас набивал себе цену. План как отвадить его от их дома раз и навсегда, родился ещё утром. Немного колдовства, если его так можно назвать, немного смекалки, шантажа и дело сделано. Пришла пора действовать. Открылось второе дыхание. Она обворожительно улыбнулась, присела на край стула, но словно смутившись, подскочила, засуетилась.

— Ох, прошу ещё раз меня извинить… Вы ведь наверняка страшно устали после тяжёлого дня, а я расселась, как корова… Сейчас, сейчас… — Арина улыбалась про себя, ловя взгляды Сурена на своей груди и бёдрах, когда ставила на стол вторую бутылку красного вина, резала сыр, сервировала закуски и ароматные травки к ним, конечно же…

Брат был счастлив, видя, как она старается понравиться гостю, много шутил — уже порядочно захмелел, невпопад рассказывал о её достоинствах, наполовину вымышленных.

Через минут тридцать Сурен начал краснеть. Чуть позже тяжело отрыгивать. В его необъятном животе шли боевые действия чего-то урчащего, с чем-то гудящим. Гудящее побеждало. Вскоре боевые действия переместились в партер. Брат ничего не замечал, травил анекдоты и сам же над ними хохотал. Арина, облокотившись сидела у краешка стола, положив голову на ладонь и во все глаза глядела на Сурена, наслаждаясь. В этом зрелище прекрасным было всё, кроме последствий для ее кристально чистого туалета, пропитанного ароматом морской свежести. Пока ещё ароматом свежести…

Увы, она не ошиблась.

К концу вечера, фразу Сурена: «Мне надо отойти, того-этого» — прозвучала раз десять. Брат перестал веселиться и поглядывал на гостя подозрительно. Арина же на его молчаливый вопрос только пожимала плечами. Наконец бледный, как бумага, Сурен, засобирался домой. Арина предложила ему на посошок «бокал вина с „пряностями“, для поддержания пищеварения». Сурен выпил, пробормотал нечто среднее между «до свидания» и «пошли вы на х.» и был таков. Арина стояла на балконе и наблюдала сверху, как несчастный Сурен пробкой от шампанского вылетает из подъезда. Его полет завершился в низких кустах у детской площадки.

— Сурен, потише, соседи же спят! — шепнула она, когда его тело начало издавать самые неприятные из всех возможных звуков, — О, Боже, Сурен и сверху тоже⁈..

Видео записалось отлично.

Ей хотелось сразу же отправить его герою ролика, но Арина решила, что не настолько жестока. С другой стороны, возможно, компромат, и вовсе не пригодится. Что-то подсказывало — больше в их дом Сурен не вернется. Уже укладываясь спать, она поймала себя на том, что улыбается. В детстве ей действительно нравилось проводить время с бабушкой, слушая её бесчисленные истории, восхищаться её мудростью и колдовством. Вот только взрослая жизнь научила: зачастую одной лишь заговоренной травки для достижения цели ох как мало. Иногда чтобы чего-то добиться необходимо добавить инициативы, толику усилий — чуть-чуть, самую малость, несколько крупинок, пусть это даже будут крупинки измельченного пургена.

* * *

Утро началось намного хуже ночи. Ночью Арине снился сон, в котором Капитан Прад арестовывал её за издевательства над несчастным Суреном. Капитан говорил шёпотом на ухо: «Ты преступница. Дрянная девчонка. Тебя нужно наказать».

А утром на полчаса раньше будильника зазвонил мобильник.

— Алло, — ещё не проснувшись, ответила Арина.

— Здравствуй, Ара! Хм, как мне нравится твоё имя… Небось нежишься в своём царстве рюшей и бантиков?

— Каком ещё царстве? Прад, это вы? — Арина села, не соображая, кто звонит? Прад из сна, или настоящий, который теперь начальник.

— Конечно, я. Дай угадаю, — задумчиво ответили в трубку. — Я тебе сегодня снился. А прямо сейчас ты прикусила язык и сидишь в безразмерной розовой пижаме в розочках?

Арина вздрогнула, полностью просыпаясь.

— Эм-м-м, не-е-ет…

— Плохая девочка! — засмеялся на другом конце Прад. — Ай-яй-яй, обманывать дяденьку нехорошо!

— Да с чего вы взяли будто мне, то есть на мне…

— Деточка, ты очень-очень предсказуемая особа! — оборвал капитан. — И знаешь, что я тебе скажу? Пора прекращать играть в Барби! Розовое не в моде… — Вдруг его голос сделался проникновенным баритоном с хрипотцой, — Пора переходить на другие игрушки. Ну, знаешь для взрослых тетенек, если ты понимаешь о чём я…

— Боже мой, — выдохнула Арина, заливаясь краской

— Они ещё так делают, когда работают «бззз, бззз, бззз», — Прад долго хохотал в трубку.

Арина в смятении слушала смех, совершенно не представляя, что ответить. Наконец смогла выдавить из себя:

— Извините, вы больной?

— Ох, дорогая, подняла ты мне настроение! — не слушал Прад. — Кстати, если хочешь, ты и впрямь можешь звать меня Боженька. Но об этом в другой раз. Я же позвонил с хорошей новостью! Мне, знаешь ли, сорока на хвосте принесла, что ты слегка, как бы так сказать, ленива. А еще нетороплива и любишь поспать, так вот: сегодня можешь валяться в постели хоть до обеда, жду тебя в офисе к 14.00!

— Я не ленивая! — возмутилась Арина. — И вообще давно не сплю.

— Ну-ну. А ещё напоследок у меня для тебя загадка, слушай внимательно — повторять не стану. На кого похожа пухлая дамочка в розовом, если она отчаянно покраснеет?

Арина вздохнула:

— На свинью?

В трубке очередной взрыв смеха:

— Но-но, зачем же так самокритично⁈ На хрю-шень-ку!

Наверняка Прад продолжал ржать и после того, как отключился. Арина рухнула на перину. Перина была сплошь в розовый цветочек, как и подушка, как и одеяло, как и ночная сорочка с рюшами на рукавах.

«Хрю!» — сказала Арина в потолок и рассмеялась.

Стоило признать, пока все манипуляции Прада ему давались идеально. Она, как ребёнок, велась на каждую провокацию, испытывая по его желанию то растерянность, то злость, то стыд. Арина снова задумалась: сможет ли когда-нибудь привыкнуть к человеку, который, по собственной прихоти, играючи разрушил её уютный устоявшийся мирок, а теперь ещё и напрашивался на как минимум нелюбовь. Неожиданно она обнаружила в себе помимо раздражения и злости другое чувство. Чувство имело название — любопытство.

Точно. Арине было страшно интересно узнать, за что именно могут

Что ж, если эта история однажды свернет не туда, у Арины всегда найдется управа на симпатичного гада — подорожник и пурген.

* * *

Новая работа располагалась почти в центре, в районе Лефортово, вернее, чуть дальше — у старинного Введенского кладбища, в шестом доме на Княжекозловском переулке. Сюда она и прибыла ровно в двенадцать. Обругала себя, «и что теперь делать целых два часа?» — решила изучить место, найти офис, а потом ещё немного прогуляться.

Тихий микрорайон жил своей жизнью. Близость кладбища накладывало на местных жителей свой отпечаток. Собаки не лаяли, из окон типовых многоэтажек не доносилась громкая музыка, люди передвигались чинно, не торопясь, даже шум автомобилей, проносящихся по Госпитальному валу, звучал еле-еле. Арина обошла вокруг дома и напряглась. Никаких офисов нет. Обычный старый дом: цветы на подоконниках и во дворе, одряхлевшие балконы, деревья, лавочки, газон. На первом этаже кто-то выкупил квартиру, а может быть, сама хозяйка преобразила её в клуб любителей кошек «Гея». «Странное название для кошачьего клуба… Назвали бы лучше „Мурка“ или „Барсик“ — было бы понятнее» — размышляла она, когда заметила, со стороны двора в подвальном помещении ещё одну организацию. Подошла поближе. Под зелёным навесом над чередой крутых ступеней, ведущих под землю, красовалась вывеска: «Прачечная 'Раиса». Девушка собиралось было пройти мимо, когда рассмотрела в правом нижнем углу вывески мелкие буквы: «ООО Пронто».

Сглотнула. Нет, этого не может быть… Протёрла глаза, ошибки нет: «ООО Пронто». Впав в ступор, Арина медленно побрела в сторону остановки. Что происходит? Как так получилось? Чушь! Но факты говорили обратное: никакой элитной медициной здесь не пахло. Что там медициной! Не пахло тут даже проституцией и наркотиками. Она испугалась самой мысли о том, что променяла поликлинику на прачечную. А деньги? Тоже обман. Столько нелепой лжи! А что если это… Конечно! Как иначе? Розыгрыш! Всё происходящее настолько походило на бред, что других вариантов не оставалось — только розыгрыш! Всё сходится: главврач с ней не попрощался, Галина Григорьевна отпустила уж больно легко, нелепый капитан Прад смахивающий на неудачливого актёра… Ей даже показалось, что она его уже где-то видела, возможно, в рекламе. Ему бы подошла реклама средств от геморроя.

Сговор! Они все договорились и разыграли её. Конечно жестоко, но стоит признать, убедительно. Арина нерешительно огляделась — не выскочат ли коллеги из кустов сирени, чтобы крикнуть: «Ага, попалась!». Но никто не выскочил. Должно быть сейчас они ждут ее в прачечной? Точно! Там и подстерегают, чтобы сначала удивить, а потом уже дружно вместе посмеяться над тем, как ловко её провели. На всякий случай, она решила позвонить пожилой медсестре. Номер Галины Григорьевны оказался недоступен. Ещё бы, в лабиринтах старых дворов всегда плохо со связью… Всё сходилось. Арина почувствовала себя мисс Марпл, представила, как изобразит на лице крайнюю степень удивления, чтобы не разочаровать коллег, и, решительно зашагала обратно на свою «новую работу».

Каблуки отсчитали одиннадцать ступенек вниз. Арина поправила блузку, шагнула внутрь. Как в большинстве частных магазинчиков, дверь захлопнулась, противно звякнув китайским колокольчиком.

«Зачем хозяева такое вещают? Ведь недолго сойти с ума, если слушать весь день пошлое звяканье».

Глава №3. Итак, она звалась Раиса — 2

На неё смотрела красивая молодая армянка, хлопала ресницами и поправила причёску. Огромное зеркало от пола до потолка сразу напротив входа, сплошь увешенное синими амулетами «глаз от сглаза». Хозяин явно повернут на китайских безделушках. Дальше — большая прямоугольная комната По левую стену в два ряда стиральные машины, справа — гладильные доски с утюгами, а в центре неудобная скамья для ожидающих клиентов. Больше всего в Арину поразили стены. Наклеенные на них обои пестрили безумным рисунком из кругов с крупной чёрной точкой в центре: никак, снова «глаза от сглаза», но не два, как у входа, а сотни! Пёстрый, геометрический узор сбивал с толку: ей мерещилось, что глаза и впрямь «смотрят» на неё. Впрочем, пол оказался не лучше. Там тоже пестрело. Арину начало мутить. Плюс ко всему, в прачечной стояла пугающая тишина, укутанная в химический запах стирального порошка. Захотелось как можно быстрее выбежать из помещения, но она взяла себя в руки, шагнула к стойке приема.

За высокой фиолетовой столешницей ничего не видно. На стойке лист формата А4, намертво приклеенный к пластику скотчем и позолоченный звонок для посетителей. Дзинь. Арина подождала и ещё раз позвонила, ещё подождала и снова позвонила. Никакого движения. Никто не появился из проёма в стене. Плотные нити с крупными бусинами, заменившие собой дверь, безмолвно подрагивали на неощутимом сквозняке. Отчего-то стало не по себе. Арина не знала, что и думать. Теория о розыгрыше рушилась на глазах. Шутникам в прачечной попросту некуда было спрятаться. Потеряв терпение и разозлившись на саму себя, она перегнулась через стойку. Там обнаружились маленькие, исписанные быстрым почерком бумажки, ручки, скрепки, степлер, чей-то мобильный телефон и прочая чепуха, которая присутствует на столе любого администратора. Арина расстроилась, впрочем, а что она планировала увидеть?

Глаза от бешеных рисунков на стенах слезились, поэтому она не сразу заметила главное. С пола за стойкой на неё пристально смотрела странного вида девушка. Тоненькая, как веточка, лет двадцати пяти сидела в позе лотоса. Худенькое, сильно загоревшее лицо обрамляли сотни мелких косичек ниже плеч с вплетёнными в них красными и чёрными лентами. Косичек было так много, что создавалось впечатление, будто у незнакомки не волосы, а грива. На длинной статной шее висело с десяток бус разных размеров и оттенков, некоторые из них прятались под ворот свободной коричневой рубахи, украшенной индийскими или китайскими (кто ж их разберет?) народными узорами. Самое странное в девушке — её глаза. Они буквально поразили Арину. Небесно-голубые с суженными зрачками,

— Извини, пожалуйста, я тебя напугала… К этому, — она закрыла глаза, демонстрируя на веках потрясающе достоверный рисунок других — голубых глаз, — нужно привыкнуть… Помогает от злых духов… Меня зовут Гита. А ты давно ждёшь? Я была в трансе — ничего не слышала.

— Эээ… Да, нет, я только пришла…

Гита снова улыбнулась, причём настолько радушно, что Арина отчего-то сразу поняла: они могли бы подружиться, протянула худенькую руку, увешанную позвякивающими фенечками.

— Будем знакомы! Ты, наверное, Арпеник?

— Можно просто Арина!

— Оу, у тебя тоже есть второе имя? Мудро! В таком случае не афишируй настоящее — в наше время это опасно. — Гита внимательно посмотрела на неё, но, не встретив понимания, поспешила добавить, — всему своё время! Прад предупреждал о тебе, но его ещё нет, пойдём в подсобку, я угощу тебя чаем… Ты должна его попробовать! Только вчера пришла партия из Египта, называется «Последняя ночь Нефертити»!

Растерянная Арина решила плыть по течению — от судьбы не уйдешь?

Новая знакомая, оказалась полностью сдвинутой на мистике и суевериях, постоянно щебетала о карме, лепетала об амулетах, но при этом угостила действительно вкусным чаем со щербетом. После щербета сердце Арины чуть оттаяло, она прониклась к Гите симпатией. Между тем девушка оказалась не так наивна, как могло показаться. Как ни пыталась Арина перевести разговор в нужную плоскость: узнать побольше о Капитане, прачечной и своей роли в этом безобразии, Гита неуловимо пресекала её неуклюжие попытки.

— … тогда я сказала Далай-Ламе, давай останемся просто друзьями, а он такой «Но ведь карма, распорядилась нашими путями неспроста», представляешь? — Гита шумно откинула косички за шею.

Она уже минут двадцать твердила о Тибете, в котором прожила несколько лет, изучая скрытые возможности человеческого духа. Вдруг вздрогнула и замерла, с приподнятой чашкой чая, перевела взгляд на дверь, — а вот и он — Прад.

В подтверждение её слов секундой позже звякнул колокольчик.

Ещё пара секунд и шторы-бусы шумно заволновались, впуская внутрь ураган — Капитана. Он пронёсся по просторной комнате для персонала, приводя в движение всё вокруг. Со стола упала папка с документами, от его шагов в чашке на журнальном столике пошли круги, заскрипела дверь шкафа, в который он бросил дорогое пальто, комната наполнилась громким голосом.

— Ха, я так и думал, что ты придёшь раньше времени! Такие как ты слишком эмоциональны, слишком педантичны… — в его глазах светился азарт с оттенком безумия, Арина успела забыть этот ураган, но теперь вспомнила и поёжилась — стало неуютно.

— Разве желание не опоздать — это плохо?

Вроде бы она не сказала ничего особенного, но Капитан смотрел на нее во все глаза, будто впитывал каждое слово, каждый жест, любое изменение на лице. Оскалился или улыбнулся?

— Если бы ты знала, какое желание просыпается во мне, когда я вижу, как покачивается твоя грудь! — взглядом просверлил дырку в блузке, быстро отвернулся, кинул через плечо, — Ара, за мной, поговорим… — скрылся за ещё одной дверью с табличкой «Директор».

Арина растеряно посмотрела на Гиту.

— Мужчины… — развела та руками. — Ты не переживай… Он служит добру, хоть немного по-своему, но хороший, — мягко прикоснулась к плечу. — Иди, всё будет эм… нормально.

И Арина пошла. Ноги стали ватными, так что, входя в кабинет Прада, она думала лишь о том, чтобы поскорее сесть.

Кабинет напоминал кабинет любого директора старого кроя: дорогая резная мебель, богатое кожаное кресло, плазма на стене, какие-то позолоченные канцелярские мелочи на столешнице, обтянутой тканью, как бильярдный стол. Арина скромно присела на край скромного стула напротив. Кожа сидушки неуместно скрипнула под попой. Прад вульгарно гыкнул. Откинулся на спинку кресла, беспардонно закинув ноги на зелёное сукно.

— Ну что, ты готова приступать?

— Приступать к чему? Вы так и не объяснили мои обязанности, то есть вы мне вообще ничего не объяснили…

— Обязанности? А что тут объяснять? Разделила вещи по цвету и фактуре, засунула в стиралку, подождала, потом погладила, проверила, чтобы не осталось пятен…

— Стирка?.. Серьезно? — Арина похолодела — вот чего она боялась больше всего. Никаких розыгрышей! Белый халат врача стремительно превращался в белый передник прачки. — Я не понимаю… Но зачем вам я? Почему вы забрали меня из больницы? Неужели не могли найти кого-то более подходящего? Может быть, я каким-то образом вам мешала или навредила кому-то из ваших близких, и вы мстите, в таком случае — простите! Но зачем всё это? Зачем сломали мою жизнь?

Проговорив вслух вопросы, терзавшие её целые сутки, стало чуть легче, но, с другой стороны, услышав собственные слова, Арине стало жаль себя ещё больше, на глаза против желания навернулись слёзы.

Прад хладнокровно изучал бархатные тёмно-зелёные обои с золотыми полосами.

— Терпеть не могу женских слёз… Понимаешь, может на других мужчин они и действуют, а меня страшно раздражают… Бр-р-р… На, подотрись, — небрежно кинул шёлковый платок.

Жалость к себе растаяла вместе со слезами. Арина не любила казаться жалкой, а сильной быть проще, когда понимаешь, что отступать, в общем-то, некуда. И момент как раз подходящий.

— Ладно, с меня достаточно. Я ухожу! Вы лжец и подлец! Не хочу иметь с вами ничего общего! Прощайте. — Она уже поднималась со стула, когда на её плечо опустилась тяжёлая рука, вернув на место. Арина удивлённо посмотрела наверх, встретив равнодушный взгляд Вадима. Как и накануне, она его не заметила.

Между тем, Прад продолжил:

— Деточка, зачем же так сразу? Я тебя ни разу не солгал… Я вообще никогда не вру. Правда — намного сильнее лжи. Хочешь услышать всю правду о себе? Глупый вопрос — никто не хочет. Но я скажу.

— Я не хочу, — подтвердила она, но её никто не слушал, и рука вдавила в стул.

— Арпеник Ослонян, — Прад скривился, — грустное на самом деле зрелище. Немолодая, ленивая, скучная. Наглядный пример «ненужного человека». Что ты есть, что тебя нет — ничего не изменится. Таких много. Ты поставила на себе крест, раньше времени записав в

Арина открыла было рот, чтобы возразить, но что тут возразишь. Да, признавать это в высшей степени неприятно, но положа руку на сердце… Прад прав.

Он покосился на неё, спрятал ухмылку в кулак, убрал ноги, облокотившись на стол.

— Хочешь бОльшего? Не большого, а бОльшего, а я предложу тебе гораздо больше!

— Смены два через два и отпуск летом? — парировала она.

Он не слушал.

— Деточка, у меня ты познаешь себя! Будешь помогать людям, и они взамен запомнят тебя на всю оставшуюся жизнь. Ты сможешь изменить уклад вещей. Нет, не только в своей судьбе, а во многих и ещё раз многих судьбах, а если хочешь, то даже в этом городе в целом. Именно к такому будущему стремится твоя душа. Что скажешь?

— Я поняла… Вы — сумасшедший⁈ Стирать чужое бельё? К этому стремится моя душа? — Арина нервно прыснула. — Вы бредите! У вас делирий. Стирка как смысл жизни? Отбеливатель — ключ к счастью? Нет, спасибо… Если ваш телохранитель позволит, я, пожалуй, пойду.

Прад обменялся с Вадимом коротким взглядом и теперь ей никто не мешал. Не глядя на Капитана, она поправила юбку, гордо вздёрнула подбородок и собиралась выйти.

— Секундочку, — Прад за спиной явно улыбался. — Подожди одну секундочку. Ты, оказывается, поверхностная: не попыталась разобраться, что к чему и уже бежишь… Не беда, у меня остался ещё один рычаг, который всегда работает… Вадим, где твой чемоданчик?

Вадим молча подал хозяину материализовавшийся точно из воздуха кейс. Прад поставил его на стол, щелкнула крышка, а затем перед Ариной вдруг начали появляться пухлые пачки денег. Одна, вторая, третья…

— Дамы и господа, — торжественно декламировал Прад, — впервые на нашей сцене номер «укрощение кондуктора», или «сладкий сон бездомного на паперти». — Ещё одна пачка на столе, потом сразу две… Всего их было десять. Синие пачки пятидесяти рублевых купюр. — М-м-м, смотри, а эти ещё свеженькие!

У Арины заблестели глаза. Нет, она, конечно, поняла вполне себе жирное издевательство в свой адрес, однако, когда у тебя в кармане вместо денег брелок с денежной жабой и с десяток железных десяток, пачки любых банкнот покажутся целым состоянием.

— А говорил я тебе, Вадик, надо было десятирублевыми купюрами разжиться! — улыбался от уха до уха Прад, — она бы тут чувств лишилась от счастья.

Вадим ответил: «Гм.»

Прад убрал кейс, извлёк из внутреннего кармана портмоне и положил на пачки ещё несколько банкнот достоинством в пять тысяч рублей. Арина сглотнула — во рту пересохло. Странно, но в это мгновение она не думала, на что могла бы потратить астрономическую для нее сумму, ей просто очень захотелось впервые в жизни их потрогать, подержать банкноты пусть и грошовые в руках, а ещё лучше — прижать несчастные полтиннички к груди.

Прад выдержал паузу и медленно, смакуя каждое слово, произнёс:

— А теперь кульминация нашего представления! Барышня, внимание — это… твой… первый… аванс.

Арина перестала дышать и наивно хлопая ресницами взглянула на капитана.

— Правда?

Прад рассмеялся, как вороны закаркали.

— Вадим, я же тебе говорил!!! Я знал, что так будет. Я знал! — Вадим молчал. — Тебе там сзади не видно, но веришь-нет у неё сейчас в глазах, как в мультиках, деньги нарисованы! Жаль нету фотоаппарата!

Арине стало стыдно, но не в силах ничего с собой поделать, она смущенно улыбнулась. Чтобы там ни было, а капитан видел её насквозь.

Ещё немного посмеявшись, он промокнул выступившие слезы, — Ох, Арина Батьковна, мы станем отличной командой! Ха, Вадик, смотри-смотри, голова заработала. Она не знает, как понесёт эти денежки домой, ведь они не войдут в её сумку!!! — и снова захохотал.

Арина залилась краской, но теперь внутри начал разгораться огонек раздражения — да, что такое воображают о себе эти люди? Будто купили её с потрохами за какие-то бумажки. «Лучше промолчи» — заметил в голове голос здравого смысла, — «нищую гордость, на хлеб не намажешь».

И она промолчала.

— Ладно, хватит! — устал потешаться Прад, — забирай бумажки, тебе пора их отработать… Ведь теперь ты будешь работать на меня?

— Да, — еле слышно отозвалась она.

— Громче и увереннее, пожалуйста!

— Да, я буду на вас работать!

Прад подобрел.

— Гита всё объяснит… Забирай и иди, иди, иди.

Она поняла одновременно три вещи: аудиенция закончена, пачки банкнот действительно не войдут в сумочку, и теперь она — Арпеник Ослонян — сотрудница прачечной «Раиса».

«Пипец, я в плохом сне! Или в хорошем?» — размышляла она, выходя из кабинета с охапкой денег, прижатой к груди. Первое, что ей встретилось в подсобке — огромная мешковатая сумка Гиты, расшитая бисером.

«Если здесь всегда платят налом, пора прикупить такую же».

* * *

— Почему нам так много платят? — наверное уже в десятый раз задавала вопрос Арина, уплетая сладкую булочку моти несколько часов спустя.

— Аришенька, мне кажется, ты чересчур много тратишь внутренней энергии на мысли о деньгах, — уже в десятый раз уклонилась от ответа Гита, соединив ладони в молитвенном жесте. Глаза на её лице были пронзительно голубые. — Такие мысли нарушают внутренние токи.

— Ты мне не расскажешь, да? — вздохнула Арина. — Я же не дура и прекрасно понимаю, что в прачечной…

— Прачечной и химчистке, — поправила Гита.

— … в прачечной и химчистке «Раиса», не могут водиться такие зарплаты! Здесь что-то точно не так. — Глаза, смотревшие со стен, вероятно были согласны, вот только ответить не могли, а Гита не желала или действительно не понимала.

— Это же Москва, я думаю тут всем хорошо платят. Ты разве против?

— Конечно, я только «За», но всё равно странно…

Гита вышла из позы лотоса, встала на ноги, и Арина вновь подумала, какая же она маленькая — метр шестьдесят не больше, на ее фоне она

— А Прад, что о нем скажешь? — задала она другой, мучавший вопрос.

— Прад? Он служит свету, — Гита пожала плечами, словно и говорить тот не о чем. — Солнечный человече.

— Человече? Что за слово такое, — усмехнулась Арина. — Но почему он Капитан? Это какой-то ваш внутренний маскот?

Гита удивленно вскинула брови.

— Нет, конечно! Какой же он массон⁈

— Да нет, «маскот», — Арина доела булочку и принялась за терпкую «Последнюю ночь Нефертити», — ну знаешь персонаж для рекламы. Бывает Мистер Пропер, у вас… То есть у нас — Капитан Прад — «Всех стиралок он начальник и сушилок командир!»

Гита не поняла шутку.

— Не знаю… Не смотрю телевизор — там суета — отвлекает. Почему Капитан? Так уж повелось. Когда он меня нашел — уже был капитаном и когда я потеряюсь обратно им останется… — улыбнулась и упорхнула в соседнюю комнату. — Нам пора поработать!

Двигалась она легко как бабочка.

Новые обязанности поглотили Арину. Оказалось, ей только казалась работа в прачечной чем-то легким и несерьезным — дел хватало более чем. И даже работая вдвоем девушки справлялись с трудом. Арина обнаружила, что далеко не любой порошок годится, например, для стирки французского кашемира, и далеко не каждый отбеливатель справится с пятном от черничного джема. А уж на какие ухищрения приходится идти, чтобы вещи со всемирно известными брендами на ярлычках, не потеряли первоначальный вид… Вопреки ожиданиям, оборот у прачечной оказался более чем внушительный. Посетители приходили и уходили, Гита и Арина работали не покладая рук, но грязное бельё, громоздившееся перед сортировкой в куче, не уменьшалось.

После обеденного перерыва (ближе к вечеру), за время которого им так и не удалось пообедать, Прад уехал, а Вадим присоединился к ним. Поприветствовав девушек лёгким кивком головы, он занял место у гладильной доски и сильно помог, оказавшись неплохим гладильщиком. Или как называется эта профессия — мастер утюга, подмастерье прачки, истребитель складок? Из-под его умелых рук, вещи выходили обновлёнными даже лучше, чем были.

— Слушай, а он всегда такой? — шёпотом спросила Арина у Гиты, когда появилась свободная минутка для второго чаепития. — Ну, молчаливый.

— Да, всегда… У него было трудное детство…

И всё. Добиться ещё чего-нибудь вразумительного о судьбе «тёмной лошадки» Вадима, ей не удалось.

Несколько раз в течение дня Арина украдкой подходила к железному шкафчику со своим именем на табличке, когда её успели повесить? Заглядывала в чёрный пакет, чтобы убедиться: деньги не приснились, они целы и ждут, когда хозяйка заберет их домой. На душе сразу становилось теплее. Постепенно тревоги улеглись. Она начала привыкать к новому месту и новой работе. Колокольчик на двери сделался привычным, перестав раздражать. Молчаливый бледный как моль, но работящий Вадим даже начал ей нравится, а с Гитой, если разговор не касался оккультизма или работы, они весело болтали, как давние подружки. Ну, если бы у нее была подружка с двойными глазами и гривой косичек.

К семи часам вечера руки и ноги заныли от усталости, но это была приятная усталость — хорошо оплаченная. Арина предвкушала, как расскажет брату о новой работе, накупит в довольно дорогом соседнем магазине всяких мелочей, приготовит вкусный ужин с копчёностями и деликатесами, на которые раньше денег всегда не хватало. А поздней ночью они откроют бутылку дорогого Шардоне, выпьют за родителей и бабушку.

Так оно и вышло. И повторилось на следующий день. И на следующий день тоже.

Зато четвертая смена на новом месте изменила всё.

Глава №4. Аномалия №4

Хлорка приятно пахнет, но портит маникюр — таким был первый практический опыт. Второй — не всякий отбеливатель отбеливает. Третий — Прад — ужасная заноза в заднице и с этим, увы, ничего не поделаешь. Капитан был ужасным человеком. Его фонтан колкостей, скабрезностей и откровенно вульгарных шуточек, который он извергал на неё при любой возможности казался неисчерпаем. Впрочем, и к этому Арина понемногу привыкала. Ведь правда в том, что красивые и богатые люди не бывают вульгарны. Красивые и богатые могут быть остроумны, вульгарны — нищие. Что же до работы — комплекс самозванки сделался её верным спутником. Ей всегда казалось, уж в чём в чем, а в стирке вещей она разбирается, но не тут-то было — столько сюрпризов и нюансов обрушилось на голову, что Арина, грешным делом, искала в интернете, нет ли в Москве каких-нибудь курсов повышения квалификации для начинающих прачек. Но даже если бы они нашлись, времени на их посещение она всё равно бы не выкроила. Дорога из дома на работу занимала драгоценные часы жизни. «Но ничего, будут и у меня выходные», — мечтала она, представляя, как впервые за много-много лет, да чего уж, впервые в жизни устроит себе по-настоящему королевский шопинг. От приятных раздумий отвлёк звонок. Звонили на стационарный рабочий телефон.

Трубку взяла Гита:

— Прачечная и химчистка «Раиса», здравствуйте!

«А сейчас она скажет — 'Нет, я не Раиса, но с удовольствием отвечу на ваши вопросы» — подумала Арина, потому что так начинался любой звонок в их прачечную. Однако, в этот раз всё пошло не по плану. Улыбающаяся Гита, вдруг сделалась серьезной. Выслушав, звонящего, так ничего и не сказав в ответ, она кивнула Вадиму.

— Собираемся. Вчера наступила последняя стадия. Выезжаем через сорок минут.

Вадим, как водится промолчал.

— Куда выезжаем? — удивилась Арина. — Мы работаем на выезде?

— Да, день у нас тоже ненормированный, возможно, сегодня придётся работать всю ночь.

— Ночная стирка — то, что я люблю! — засмеялась Арина, но её не поддержали. Гита неожиданно стала непривычно собранной, серьёзной и даже жёсткой — пойдём со мной, Прад поручил ввести тебя в курс дел.

Ага! У Арины будто гора с плеч свалилась.

— Ну, наконец-то, «введение в курс дел», а то я начала переживать, что меня здесь держат за идиотку!

Они быстро прошли в соседнюю комнату. Просторное помещение делила надвое этажерка с искусственными цветами, слева — кабинки сотрудников и обеденная зона, а справа стеллажи с химикатами и мелкая бытовая техника для работы. Крошечные окошки под потолком не могли обеспечить светом подвальный этаж, поэтому всё заливал бледный свет галогеновых ламп. Одна из них тревожно мигала. Гита, деловито подошла к стальной дверце личного шкафчика, набрала код и вдруг…

У Арины глаза полезли на лоб, когда

За шкафчиками обнаружилась стальная дверь, какие должно быть устанавливают при входе в бункер или бомбоубежище. Гита набрала длинный код на дисплее, прислонила ладонь. «Добро пожаловать» — безразличным мужским голосом отозвалась дверь, открываясь. Ряд ступеней вниз. Спустившись поочередно, они оказались в узком коридоре и зашагали по нему, продолжая спускаться. Низкий потолок и узкие стены с редкой подсветкой от мутных плафонов, еле справлявшихся с подвальной темнотой, давили. С одной стороны Арина не могла и представить, куда ведёт подземный ход, но с другой ясно осознала, что там — в конце туннеля, её и поджидает та самая «новая жизнь», на которую несколько дней назад она согласилась.

Наконец-то, а то вся эта мишура с грязным бельем начала действовать на нервы.

Между тем коридор разделился. Они выбрали левый поворот и на следующем перекрестке вновь свернули налево. Гита вела уверенно, Вадим уверенно завершал процессию, и только Арина, идущая между ними, не была уверена, почему внутри нее как на дрожжах растет тревога. Тревога и клаустрофобия.

— А вы знаете, как называется боязнь мышей? — её голос показался неожиданно глухим и чужим, словно его как губки впитывали беленые стены. Никто не ответил. — Мусофобия, если кому-нибудь интересно. И она у меня очень выраженная…

Они шли несколько минут, так и не встретив мышей или другие признаки жизни. На посеревших от времени пыльных стенах изредка маячили указатели, нанесенные красной краской через трафарет: ничего примечательного «Санчасть» и стрелка вперед, «Дежурная пд.ст» — стрелка назад, «Место отстоя» — стрелка вверх. Должно быть когда-то в прошлом эти коридоры были частью военных туннелей. Ещё сто шагов спустя коридор прорезали низкие ниши со стальными дверями. Перед одной из них остановились. Неопределенным жестом Гита оживила почти невидимый дисплей, ввела код. За дверью обнаружилась полупустая полутемная комната — бетонный квадрат с алюминиевым столом и стулом в центре, на стене экран проектора.

— Садись, — пригласила или мягко приказала Гита. — Посмотри введение и короткую информацию о миссии, я вернусь через десять минут.

— Знаешь, мне начинает казаться, что я в каком-то кино. В фильме про шпионов категории Б.

Гита посмотрела загадочно.

— Почти угадала. Небольшой фильм тебе посмотреть действительно придётся… — секундное колебание и она, улыбнувшись, присела на корточки рядом. — Не переживай, мы все через это прошли в разное время. Сначала немного странно, а потом пробежишь как по нотам, ну знаешь: отрицание, торг, принятие и… Всё будет хорошо! — встала, обернулась к проектору. — Программа, покажи вводное видео и аномалию номер четыре.

Экран ожил как раз тогда, когда за Гитой с тяжёлым металлическим лязгом закрылась дверь. Захотелось пододвинуться поближе, но металлический стул оказался привинчен к полу. Как в допросной.

На экране замелькали пестрые стоп-кадры, комнату наполнил звук пленочного проектора, хотя никакого проектора не было — пучок света, оживляя кружащиеся пылинки в воздухе, лился из круглого отверстия в стене.

«Ей богу — дешевый фильм про шпионов».

Вместо вступления Арина увидела кроваво-красную надпись «Совершенно секретно». Надпись держалась секунд тридцать, для внушительности мигая. Затем на экране возникло изображение Земли из открытого космоса. Картинка выцветшая, словно снятая лет пятьдесят назад. Земля медленно вращалась на экране, будто елочный шарик, украшенный ватой облаков и алыми точками, беспорядочно разбросанными по континентам. Затем камера крупно остановилась на каждой из них: Нью-Йорк, Тбилиси, Буэнос-Айрес, Минск, Токио, многие-многие другие, наконец кадр добрался до Москвы. Камера будто сорвалась с высоты орбиты и быстро полетела вниз. Разорвав пелену облаков, она замерла над городом, выглядевшим с высоты птичьего полёта, как пенёк дерева — транспортные кольца, точно кольца на древесном спиле. Изображение ещё немного приблизилось. Арина догадалась, что красная точка на карте отмечает их прачечную.

«Ух ты, да у нас тут мировая франшиза!».

Ожил невидимый динамик под потолком, декламируя монотонным голосом. Информация дублировалась текстом на экране.

«Должно быть для глухих».

«268-й филиал сети Планетарного Контроля Потусторонних Сил. ООО „Пронто“. Россия, Москва. Организация, сети, форма устройства —. Куратор — агент сети, Капитан Прад. Миссия — поддержание равновесия, баланс сил. Ограничение активностей. Уничтожение опасных, потенциально опасных объектов, сил. Взаимодействие. Контроль популяции. Контроль носителей потусторонних сил. Выявление. эпицентров повышенной активности. Выявление нечисти. Выявление прочих форм, носителей. Предупреждение прорывов завесы. Устранение прорывов. Активная деятельность, работа с нарушителями. Сохранение секретности деятельности. Контроль культов. Вербовка. Зачистка».

Голос не изменился, но на экране изображение Москвы потускнело, уступив место трёхмерным фотографиям в полный рост Прада, Гиты и Вадима. Фотографии поочерёдно увеличивались, а диктор зачитывал досье: «Персонал ПКПС Москва: Капитан Джеймс Прад — агент первой категории. Прижизненный член сообщества. Возраст — информация засекречена. Степень доступа — высшая. Квалификация — выше средней. Специализация — Мастер печатей. Происхождение — информация засекречена. Дар — ведический. Способ получения силы — космогонический, информация засекречена…».

Диктор продолжал, буквы бежали по экрану, фотография капитана в полный рост вращалась, Арина думала: «что за хрень⁈».

Нет, ну правда, разве можно всерьез поверить в секретную организацию мирового уровня в подвале прачечной? Какие дела должна расследовать такая организация? Откуда появляются коричневые пятна на трусах? Арина криво усмехнулась. Если бы, не подземные ходы со стальными переборками дверей, если бы не огромная зарплата, если бы не странные коллеги, если бы не странный фильм… И тут она неожиданно поймала себя на том, что в общем-то где-то глубоко внутри не особенно удивляется. На слишком много «если бы» теперь вырисовывался логичный ответ. Но самое главное, впервые за несколько дней огромный зверь её внутреннего беспокойства, что не давал спать, тревожил нервным ознобом, царапал стенки души, теперь словно довольный кот свернулся в клубок и пропал.

Арина знала! Она с самого начала знала, что-то не чисто с несчастной химчисткой. И конечно оказалась права. Всегда приятно оказываться правой. Решив обдумать детали потом, она вернулась к экрану, но досье сотрудников уже закончились. Арина обругала себя, что упустила шанс узнать побольше о Гите, но особенно о загадочном молчуне Вадиме.

Изображение потемнело, замерцало вновь, возник титр: «Аномалия № 4». Далее, быстро сменяя друг друга, запестрели фотографии из разных мест, в основном из полуразрушенных помещений. Совсем старые — дореволюционные кадры и свежие, снятые будто вчера. На фото кровавые надписи на стенах с угрозами на разных языках, разрушенная мебель, разбитые стёкла, испуганные люди. Диктор вещал: «Аномалия номер

Экран продолжал демонстрировать фотографии, разнообразные ролики из интернета со свидетельствами очевидцев, а голос диктора углубился в детали, пересказывая отчеты о проявлении Полтергейста. Итоги работы с каждым отдельным эпизодом, изредка сопровождавшихся жертвами, в том числе среди агентов «секретной службы». Увы, Арине не суждено было дослушать лекцию до конца.

— Арина! — в проеме тяжелой двери возникла взволнованная Гита. Она сменила джинсы и свитер на узкие кожаные штаны и чёрную косуху. — Нам пора, детали расскажу на месте. Нас ждут. Очень ждут!

— А я думала, ты принесла попкорн.

Гита взмахнула рукой — проектор погас.

— Слушай, я никуда не пойду! — Арина отрицательно замотала головой, — или ты серьезно предлагаешь поехать посмотреть на привидение?

Лоб Гиты прорезала прямая как стрела морщина, глаза блеснули, а новый взмах руки закончился оглушительным шлепком по щеке Арины.

— Пол-тер-гейст, — чеканя каждую букву, произнесла она, — не путай! Он не какой-то там призрак. Призраки не опасны, они на каждом шагу… Полтергейст — совершенно иной. Беспощадный. Злой. Для него свести человека с ума — обычное дело. Крики, боль, отчаяние и страх — его пища. — Гита глубоко вздохнула, взяв себя в руки. — Короче, если ты не поняла из фильма, я повторю: это наша работа. Мы — Планетарный контроль. Ведем отлов и уничтожение полтергейстов, вампиров, сбрендивших ведьм, если тебе угодно, и с десяток других гораздо более мерзких тварей. Веришь ты или нет — сейчас не имеет никакого значения, нас ждут, а время очень важно! За мной!

Щека неприятно ныла, под прижатой ладонью. Растерянная Арина промямлила: «Ну, ладно, как скажешь» и выскочила за Гитой в коридор, дав себе клятвенное обещание, ещё припомнить ей обиду. Они побежали по пустым коридорам наверх. Когда добрались до опустевшей прачечной, Арина поймала себя на мысли, что с удовольствием бы перестирала килограммов сто грязного белья, а не это вот всё. Однако, картинки из фильма въелись в память, стояли перед глазами — от них не отмахнешься. Шансов всё забыть, или отмотать время назад у нее не осталось.

* * *

Москва медленно стыла после теплого весеннего дня. Вечерний сумрак двора пах куриным бульоном, звучал телевизорами из разноцветных занавешенных окон. Ах, как Арина любила вечернюю весну! Нет времени лучше, чтобы гулять под холодным светом фонарей, заглядывать в витрины, мёрзнуть, но продолжать гулять и наполняться силами вместе с оживающей природы.

— Арина, поторопись! — окрикнула Гита, лихо седлая спортивный мотоцикл Yamaha.

— Мы что поедем на этом? — ужаснулась Арина, — но я ведь в юбке!

— Извини, выбора нет. Залезай!

— Но…

— Быстрее!!!

Проклиная всё на свете, воровато озираясь по сторонам — не дай бог, кто увидит — такой позор, Арина задрала юбку почти до трусиков и, сгорая от стыда, придвинулась поближе к Гите:

— Я, наверное, готова.

Движок взревел. Улочки, районы и кварталы, витрины, прохожие, автомобили — всё в миг расплылось перед глазами в единый яркий мазок на тёмном холсте города. Yamaha летела никак не меньше двухсот. Гита нарушала все мыслимые и немыслимые правила, объезжая пробки по тротуарам, по тёмным подворотням, почти не снижая скорость.

Арину била дрожь. Она знала: патологоанатомы называют всех погибших мотоциклистов «Максимками». Шутят в курилках: «сегодня снова Максимку доставили, во всяком случае большую его часть. Опять придётся лего собирать, а деталей хватит?». Но дорога мельтешила полосками света, уши заполнял свист ветра и устав бояться, Арина плотнее прижималась к тоненькой фигурке Гиты, немного согреваясь её теплом, зажмурилась. Ошарашенная происходящим безумием она внутренне лавировала между неприятием, глубочайшим скепсисом и совершенно нереальным восторгом. Ничего подобного с ней никогда не происходило. Никогда.

«Как там сказала Гита: пробежишь как по нотам: отрицание, торг, принятие? Похоже, я согласна не торгуясь»

Рваный ритм поездки сменился на ровный. Ветер сильнее прежнего принялся царапать плащ. Окончательно стемнело, так что фонари по обеим сторонам дороги, выстроили световой барьер между внешним миром и миром скоростной трассы. Уехать слишком далеко они не могли, однако, когда поездка внезапно оборвалась и она, пошатываясь, слезла с мотоцикла, вокруг царила почти полная тьма. Где огни большого города? В конце безлюдной улицы одинокий фонарь. Справа и слева от дороги высокие кирпичные заборы, за которыми, спрятались частные дома. Коттеджный посёлок.

— Где мы? — спросила Арина.

— На Дмитровском шоссе, — Гита потянулась, расправляя плечи, — о, а у тебя муха в голове! — Придвинулась, поправив Арине волосы, — слушай, прости меня за пощечину. Понимаешь, ты выглядела такой шокированной, а нам надо было срочно ехать! Мир?

— Ну, подруга, вообще-то это была не слабая такая оплеуха, — Арина округлила глаза, добавив словам веса. — Даже не знаю. Тянет на две шоколадки и не абы каких!

Лицо Гиты потеплело.

— Договорились! А вот, кстати, нужный нам дом, поспешим!

Яркая фара мотоцикла потухла, и тьма сомкнулась плотнее. Гита достала фонарик, тонкий луч высветил синее спортивное купе и старенький Минивэн, припаркованные на аккуратном газоне перед забором, похожим как две капли воды на все соседние заборы.

— Вадим и Прад уже здесь, — сообщила Гита, ступив на узенькую тропинку из бежевой плитки.

Глава №4. Аномалия №4 — 2

— А неплохо тут люди живут! — За забором оказался разбит ухоженный сад: карликовые сливы в центре японской каменной инсталляции, тщедушный ручеёк скользит по альпийской горке с миниатюрными фонариками, не освещавшими ровным счетом ничего кроме себя. Темная бесцветная стена дома казалась тенью самой себя, рисуя на тлеющем небе неровный узор миниатюрными башенками.

«Дорого-богато».

Все здесь было чуждо молодой армянке,

«Неужели и впрямь здесь обитает полтергейст? Невозможно».

Но когда воображение прислушивалось к доводам разума? Оно рисовало в темноте неведомых пугающих тварей, тянущих туманные щупальца к ногам. Вот и в шелесте листвы послышалось: «сме-е-е-рть». Если бы рядом не было Гиты с фонариком, Арина бы уже дала деру из мрачного слепого двора.

Новый порыв ветра шевельнул полы плаща, отчего показалось, будто к ней кто-то прикоснулся ледяными мёртвыми пальцами. Мурашки по спине, Арина почувствовала, как остатки смелости, сказав ей: «Пока!» — отлетают вместе с ветерком.

— Гита, прошу, давай быстрее войдём в дом!

Гита резко обернулась, ослепив её светом.

— Тебе страшно?

— … да, черт возьми, страшно!

— Тогда выпей это, — Гита протянула большую таблетку.

Арина без вопросов подчинилась, мгновенно проглотив пилюлю. Вообще-то употреблять неизвестные препараты не в её правилах, но и правил на случай встречи с полтергейстом, у неё тоже не было. Да и таблеткам она доверяла.

— Что ты мне дала?

— Валиум…

— О Боже, я же сейчас начну засыпать!

Гита усмехнулась:

— Поверь, не начнёшь, — и улыбка показалась зловещей. — Но страшно будет не так сильно…

— Гита, ты меня пугаешь! Пожалуйста, не говори так…

— Дорогая, я не пугаю. Я предупреждаю. Извини…

Арина собиралась, что-то добавить, но потеряла дар речи, когда в тонком луче света дверь в дом начала медленно отворяться сама по себе, протяжно заскрипев. Подавила вскрик, плотнее сжала зубы. За дверью виднелась крошечная комната, видимо, для верхней одежды и обуви, но хозяева не закончили ремонт, и стены зияли рёбрами несущих балок, кирпичами со сгустками цемента. Луч фонарика, быстро носившейся по стенам, выхватывал надписи, оставленные рабочими, пыль в воздухе, песок под ногами. Неожиданно луч вскользь прошёл по яркому алому пятну. Арина мгновенно осознала — это кровь, ахнула, схватив Гиту за плечо. Та тоже заметила, снова посветила, но стена оказалась пуста — кирпич, цемент, пыль.

— Гита, но я же видела… — с ужасом прошептала она. — А ты видела? Кровь…

Гита обернулась, снова ослепив фонариком, пожала плечами.

— Постарайся успокоиться, или хотя бы бойся не так сильно — я буквально спиной чую вибрации, которые ты запускаешь! А это, — она махнула лучом на стену, — его любимый фокус. Он играет с нами. Рисуется. — Гита ещё немного поводила фонариком внутри помещения, — Представь, что ты в комнате страха. Помнишь, что там самое главное?

— Я никогда не была в комнате страха, — шепнула Арина. — Сегодня впервые.

— Просто поверь, что всё это не настоящее! Иллюзия. Игра. Плохая шутка. Не знаю, как ещё объяснить. Понимаешь, нам нельзя бояться, он чувствует страх.

— Гита, я не хочу идти дальше… — сглотнув пробормотала Арина. В глазах всё ещё стояла размазанная по стене кровь.

— Но нам надо идти, нас же ждут! Подумай о хорошем. Представь то, что тебе нравится, — Гита ухмыльнулась. — Тортик, например. Помнишь, ты приносила, как он там? Красный бархат?

— Пожалуйста, только не красный… — Арина снова представила кровавый мазок по стене.

— Тогда думай о том, что помогаешь живущим здесь людям, думай о завтрашнем дне, когда встанет солнце и развеет страхи. О небе Тибета, медитации на краю мира. Ну, же давай, соберись!

Казалось бы, Гите удалось внушить ей тень уверенности, которая правда тут же развеялась, стоило Арине наступить на что-то мягкое, невидимое на полу. Воображение с готовностью подкинуло образ: оторванная человеческая рука с выпавшими на пол жилами, сочащимися темными сгустками, синюшная с серыми омертвевшими ногтями. Ей потребовалось несколько раз глубоко вздохнуть, с облегчением отметив, что воздух не пахнет разложением. Надо идти. Всё ещё держась одной рукой за плечо подруги, Арина след в след вступила в просторный холл замершего дома.

«Да нет, скорее уж замка».

Огромный холл с широкой лестницей на второй этаж в центре и тёмными дырами дверных проёмов в боковые комнаты, оказался освещён несколькими тусклыми свечами. Арина тяжело вздохнула, съехав на пол по стене, на которую опёрлась. Страх отступил, стоило ей узнать в двух тёмных фигурах, стоявших у журнального столика, Капитана Прада и Вадима. Пусть поперхнутся феминистки, но, когда рядом самоуверенные мужчины, женщине всегда спокойнее.

Гита, Вадим и Капитан принялись, что-то обсуждать, она же вникнуть в разговор была не способна. Руки дрожали. Арина удивлялась самой себе: с чего это она так перепугалась? Приведя растрёпанные чувства и прическу в порядок, чуть расслабившись, принялась рассматривать.

То ли строительство дома ещё толком не началось, то ли здесь взорвалась бомба. Холл являл собой печальное зрелище. Навесной потолок прорвался в нескольких местах, свесив вниз неровными языки полотна; там, где должна быть люстра, торчала связка проводов. Стены с фрагментами царских атласных обоев с золотыми завитками, покрыли трещины, сколы штукатурки, кое-где крупные дыры в другие комнаты. В тёмных квадратах угадывались отсутствующие картины, сами же холсты, смешались с осколками кирпича и грязью на полу. Всюду валялись осколки, остатки мебели — ножки стульев, дверцы шкафов, стекло витрин, тряпки из обивки. Что-то хрустнуло в потолке — рухнул приличный кусок гипсокартона, тонкой струйкой осыпался песок. По задумке интерьер должен был отвечал стилю императорского дворца, а главным атрибутом служила именно шикарная лестница. Она и сейчас оставалась главной в царстве разрухи — королевой на свалке. Роскошные позолоченные перила, завалились как переломанные кости. Красная ковровая дорожка, вырванная у нижней ступеньки, неровно свисала по бокам, напоминая раздвоенный язык, выпавший из пасти мёртвой змеи. Некоторые ступени исчезли, ощерились щепки и острые обломки досок. Рядом валялось вспоротое кресло без спинки и спинка от дивана.

— Как ты? — подал ей руку, незаметно подошедший Прад. — Выглядишь паршиво.

Арина приняла помощь, поднялась:

— И чувствую себя паршиво, но спасибо, теперь лучше…

— Жаль… — он пожал плечами, — а я надеялся услышать, как ты будешь пищать от ужаса! Обожаю, когда пищат толстые девчонки! — он лукаво подмигнул. — Впрочем, у нас

Она пропустила слова мимо ушей.

Перестала видеть что-либо вокруг.

Арину мелко затрясло, а сердце ушло в пятки.

Наверху, под самым потолком из неоткуда возникло белое полупрозрачное привидение. Тонкий призрачный покров вроде ночной сорочки до пят, отливал серым. Серые прямые волосы скрывали тонкие плечи. В бледных невозможно худых руках призрака, трепетал огонёк свечи — холодный неземной. Тёмные впадины вместо глаз рассеяно рассматривали разрушенный дом. Привидение искало жертву — Арина поняла это сразу, как только злой дух посмотрел на неё. Ничего не изменилось: ткань сорочки не пошла волнами, жидкие волосы не пошевелились, но призрак пришёл в движение, приблизившись на одну ступеньку. Им конец.

Прад удивлённо заглянул в её перекошенное лицо.

— Он там! Призрак! Идёт за мной! Спасите! — закричала Арина, прячась за Капитана. — Да вон же, там, обернитесь!

Вместе с Прадом резко обернулись Гита и Вадим, но затем, переглянувшись, продолжили спокойно разбирать вещи в большой сумке, а Прад так и вовсе разразился смехом!

Арина не знала, что делать, куда бежать из проклятого дома? Поэтому упала на пол и закрыла лицо руками, ожидая расправы злого привидения.

Секунда. Другая. Прад хохотал, а её почему-то никто не убивал. Ещё немного подождав, перестала жмуриться. Огляделась. Ноги капитана перед ней и больше ничего. Ещё чуть-чуть подождала. Смех. Почувствовав себя глупо, Арина поднялась, не зная куда деть трясущиеся руки, принялась отряхиваться.

Покрасневший Прад успокоился, крякнул.

— О, дорогая, ты — нечто! Давненько я так не смеялся! Призрак! «Спасите, помогите, он идёт за мной!!! Ай-ай! Мамочки!» — не похоже, но очень обидно передразнил её, — всё! Нет сомнений! Ночка будет та ещё! Кстати, познакомься — это Лена, хозяйка дома и мать «нашего мальчика»!

— Здравствуйте, добро пожаловать, располагайтесь… — тихо проговорил призрак девушки, теперь стоящий напротив.

Конечно, никакого призрака не было. На неё смотрела запавшими от недосыпа глазами хрупкая женщина лет тридцати. Чересчур худая, измождённая и, скорее всего, обезвоженная. Хозяйка дома явно пережила серьёзную болезнь или психическую травму — выглядела соответствующе, ещё и намного старше своих лет.

— Вам принести, что-нибудь выпить? — пролепетала она. — Быть может вина?

Арине показалось, что Лена смотрит на неё, но не видит.

— Нет, спасибо, ничего не нужно.

— Как жаль, а то у меня в баре пропадает прекрасное вино и зачем мы его открыли? — Лена странно растянула рот, улыбнулась?

— Не обращай внимания, — Прад, покрутил пальцем у виска. — У неё крыша поехала после всего… но, если у нас сегодня всё получится, а у нас получится, Ленка через месяц оклемается и снова будет сорить деньгами, оставленными ей внезапно откинувшимся папашей! Кстати, о деньгах!

Вадим возник за плечом капитана, подал мелко исписанный листок бумаги.

— Леночка, давайте подпишем наше соглашение! — Прад взял, замолчавшую хозяйку замка, под руку.

— Соглашение? — удивилась та.

— Ну, помните: полтергейст, ваш сын и всё такое… Мы вам поможем, а вы заплатите…

Что-то осмысленное промелькнуло во взгляде Елены:

— Да, да… Я помню…

Почти сразу, как только ручка коснулась бумаги, Прад выхватил листок, внимательно изучил его.

— Ммм, обожаю цифры, в которых столько нулей! — заметил удивление Арины, добавил, — а ты что хотела? Я дорого стою! Хотя не мне об этом говорить. Ты вон тоже копейку не упустишь! Ладно, проехали. Вадик, проводи Леночку в кабинет и приготовь всё. Скоро…

Последняя чудом уцелевшая картина на стене с шумом рухнула на пол, разлетевшись на куски. Арина вздрогнула, Прад подмигнул.

— Начинается! Он чувствует и… боится! Не напрасно. Гита, ко мне! Введи нашу новую сотрудницу в курс дел: кто, как, когда и так далее… Я жду вас в кабинете.

Гита приготовилась говорить, но Прад внезапно вернулся, изменился в лице, очень понимающе взял ладонь Арины в свою, погладил.

— Ариш, ты на самом деле сильно не переживай… Всё будет хорошо…

— Спасибо, — потупилась она.

— … но на первый раз думаю тебе пригодилась бы парочка подгузников…

Арина залилась краской, отдёрнув руку, Капитан захохотал, быстро удаляясь по хрустящему полу.

«Вот же мерзавец!».

— Не обращай внимания, если он так выделывается, значит ты ему нравишься! — успокоила Гита, взяла под руку и подвела к столу. — А теперь о задании. Пожалуйста, сфокусируйся. Семья нам досталась сложная с кучей секретов, грязного белья, скелетами в шкафах и прочее. По большому счёту в подобных семьях и случаются полтергейсты. Они же на ровном месте не являются. Ситуация следующая: молодая, м-м-м, не очень умная девушка — наследница огромного состояния своего отца. Отец — состоятельный работящий мужчина понимает, что его дочь деньгами распоряжаться не умеет и кроме как безделушками ничем не увлечена. Пытается её выдать замуж. Безуспешно. Но зато рождается любимый внук, который становится главной радостью старика. По-видимому, он собирался переписать завещание на внука, оставив дочь на скудном довольствии. Так или иначе, но после этого решения отец Лены скоропостижно скончался, а в доме начали происходить странные вещи. — Словно в подтверждении её слов по стене с шелестом посыпалась штукатурка. Гита развернула Арину лицом к себе, — Во-о-т, а ещё шаркающие шаги, шёпот, крики ну ты понимаешь…

— Нет, я ничего уже не понимаю! — отозвалась Арина.

Гита словно не слышала.

— Потом пришли в движение предметы, мебель, люстра… Короче говоря, ты смотрела фильм про циклическое развитие аномалии — как видишь, достигнута высшая ступень.

Арина с опаской обвела взглядом разрушенный дом.

— А я надеялась, строители просто сбежали, когда не получили расчет. Они ещё могли тухлые яйца в стену замуровать! Да, я слышала о таком…

Гита отрицательно покачала головой.

Арина сникла.

— Всё же аномалия № 4, да?

Руки подруги сжали плечи, призывая собраться.

— Точно! И мы должны поторопиться, чтобы её остановить. На высшей стадии полтергейст прибывает всего одну ночь, после чего потеряет накопленную энергию и всё начнётся заново: шаги, крики…

— Гита, в фильме говорилось что-то про… Блин, забыла… какой-то объект, к которому привязан полтергейст, — оставшись вдвоём, она кожей ощутила, как нечто иное, не имеющее отношения к их миру поглотило дом, пропитало его насквозь, а сейчас затаилось, замерло, ожидая подходящего момента.

— Фокальное лицо, — перешла на шёпот и Гита, — но мы называем его просто — «агент». В данном случае, агент — это Кирилл, сын Лены. Он очень любил деда, который, скорее всего, был для него и

Плитка керамогранита под ногой треснула, Арина отступила на шаг.

— Бедный ребенок. Но как мы избавимся от аномалии? В фильме об этом не говорилось.

— Ты пока не посвящена во все нюансы, но самый действенный способ — наложение печати, — Гита присела, провела длинными пальцами по трещине, — Прад — мастер печатей, поэтому проблем возникнуть не должно…

«Да-да, вот только квалификация у нашего Капитанавыше средней, говорилось в том фильме, а хотелось бы очень-очень выше средней, самую высшую!»

— … но не будем забывать об опасности, — размышляла Гита. — Честно говоря, полтергейст обычно играет с чувствами людей: пугает, иногда сводит с ума. Может, конечно, кастрюлю сдвинуть или одежду испортить, но серьёзного вреда не причиняет, тут же, судя по масштабу разрушения…

— Поняла-поняла, не продолжай, а то я могу согласиться на подгузник…

Девушки переглянулись.

* * *

В комнате главы семейства когда-то стояла мебель из красного дерева, об этом говорили лоскуты обивки и характерные щепки на полу. Стены пестрели надписями сбивчивым почерком: «Сдохни, сука», «НЕНАВИЖУ», «Иди в ад!». Здесь явно недавно произошел пожар, и черный от копоти потолок ощерился переломанными стропилами, прогнулся. Сквозь сколы в закопченном стекле проникал ночной ветер, теребя закопченные шторы. В углу непостижимым образом сохранился старинный трельяж. В центре кабинета Вадим расчистил трёхметровую площадку, на которой Капитан усердно что-то выводил баллончиком с белой краской. Когда Арина и Гита вошли, он уже заканчивал, отошёл, чтобы все оценили идеальные пропорции шестиугольной пиктограммы из двух треугольников, отдаленно напоминавшую звезду Давида. Но только отдаленно: пиктограмму украшали десятки мелких символов, черточек, точек.

— Все в сборе, начинаем незамедлительно! — скомандовал Прад, — Лена, приведите сына.

В тот же миг в дверь осторожно постучали. Арина готова была поклясться, что, оставила её открытой. Она стояла ближе всех, поэтому без задней мысли схватилась за ручку, показавшуюся влажной. Тут же её пронзила жуткая боль! От кончиков пальцев сквозь предплечье в локоть окатило невыносимым жаром, словно ладонь засунули в печь. Она вскрикнула, отдёрнула руку, но даже в скупом свете свечей с ужасом заметила, как как кусочки кожи прилипли, оторвались и запузырились на раскалённом металле. Запахло палёным. Уже без чьей-либо помощи дверь медленно приоткрылась, пропуская внутрь мальчика лет семи. Несмотря на поздний час, Кирилл оказался одет в коричневый костюм при галстуке.

Арина скулила и дула на обожженную ладонь, стараясь сдержать слезы.

Паренёк, подстриженный по прошлогодней детской моде — «под горшок», внимательно изучил её, руку, собравшихся. Остановил взгляд тёмных, почти чёрных глаз, на матери.

— Прошу простите меня, — обратился к Арине тихим голосом, словно прошелестел. — Это она должна была обжечься, — направил на мать указательный палец и неожиданно прорычал, — НЕНАВИЖУ!

Лена, находившаяся у окна, вздрогнула. Вздрогнул дом. Вздрогнула Арина. А окно за спиной Лены разорвалось сотнями осколков. От сонной тишины, царившей здесь мгновение назад, не осталось следа. Звон стекла смешался с воем ветра, ворвавшегося в комнату. Взметнулась пыль. Заскрипели стены, покрываясь свежими трещинами. Пол ходил ходуном. Лена замерла, пряча лицо в ладонях, Арина прижалась к Гите.

Мальчик глядел, не моргая на мать. Его тихий голос с каждым словом наполнялся силой, становясь громче.

Глава №4. Аномалия №4 — 3

— Я знаю, зачем вы здесь. Вы хотите убить дедушку. Хотите закончить, её дело. Она хочет убить дедушку, потому что не любит его. Я люблю дедушку — он останется. Я не дам убить дедушку. Дедушка со мной. Дедушка, ведь ты поможешь мне?

И дом откликнулся. Теперь уже все помещения пришли в движение. На верхних этажах падала мебель, в холле рушилась лестница, хлопали двери по потолку катились невидимые стальные шары создавая какофонию звонких и глухих звуков всевозможных тонов и оттенков, басом заскрипела несущая стена. Арина услышала и с ужасом поняла, что дом ответил маленькому мальчику протяжно и гулко: «Да-а-а!».

Первым пришёл в себя Прад: кашляя и прикрывая рот платком он, широко расставляя ноги, будто движется по палубе корабля в шторм, шагнул к мальчику. Арина не ожидала что-либо услышать в безумной симфонии разрушения, но голос Капитана оказался до предела ясным, словно он говорил в полной тишине:

— Дружище, с чего ты взял? Не собираемся мы трогать твоего деда — живите, как хотите, твоя мать всё равно сошла с ума и заплатила нам вдвое больше, чем положено. Наоборот, знаешь ли, нам бы хотелось помочь. Сам спроси у дедушки, что с ним случится завтра утром… Завтра он исчезнет…

— Нет! Ты лжешь! — мальчик гневно сбросил руку Капитана со своего плеча, — дедушка останется со мной! — он указал на стену, от которой тут же отделилась приличного размера доска с рядом ржавых гвоздей, указал на Капитана. Доска просвистела в воздухе, но не достигнув цели, замерла в руках перехватившего её Вадима.

Парень, послушай меня, — говорил Прад, будто ничего не заметил, — спроси у Деда, что с ним случится завтра. Ну же, не медли, спроси!

Кирил подозрительно дернулся, а затем прикрыл глаза и будто обмяк. Арина готова была поклясться, что на какое-то мгновение душа или сознание, или то, что делает человека живым, покинуло тело Кирилла, покинуло дом, улицу, столицу и возможно даже знакомый ей мир. Она не понимала этого головой, просто знала. Дом в последний раз вздрогнул. И круговерть всего во всём прекратилась. Звуки стихли. Свечи вспыхнули чуть ярче. С потолка медленно кружась осыпалась цементная крошка, покрывая комнату и людей в ней белым покрывалом, словно снегом.

Кирилл открыл глаза, обвел собравшихся взглядом, остановившись на Капитане.

— Что я должен делать, чтобы помочь деду? Дедушка должен остаться!

Прад похлопал мальчика по чистому плечу — Кирилл единственный, на ком не осталось и пылинки:

— Так-то лучше, брат. Не переживай, поможем твоему старику! — он доверительно приобнял мальчика, развернув к пиктограмме. — Вот, погляди, у нас уже почти всё готово. Сейчас дядя Вадим быстренько тут подчистит и можно приступать. Ты лучше меня знаешь, дедушка остался в посмертии ради тебя, потому что любит и не хочет, чтобы с тобой произошло что-то плохое, поэтому без твоей помощи нам не обойтись! Готов помочь дедушке? — Кирилл решительно кивнул. — Молодец, парень! Дедушка

В руке Прада той, что обнимала мальчика за плечи, из неоткуда возник тонкий шприц, — а теперь ты немножко отдохнёшь, а мы закончим остальные приготовления. — Резким точным движением он воткнул шприц в шею Кирилла, сделав инъекцию. — Мальчик вырвался из рук Прада, пошатнулся, хватаясь за шею.

В Арине шевельнулся детский врач:

— Что вы делаете? Что вы ему вкололи⁈ Это же ребёнок!

Кирилл медленно моргал:

— Предатель… дедушка тебя нака… — закачался и упал без чувств.

— Накажет? Меня твой дед? Ха! Как же, — Прад ухмыльнулся, поймав мальчика, — силенок не хватит. — Он бережно уложил отключившегося Кирилла на пол, Арина заметила, что Капитан успел выхватить из его рук горящую свечу и теперь аккуратно устанавливал ее в одном из углов пиктограммы, — Лена, не стойте столбом, разденьте сына.

Хозяйка дома видимо пришла в себя, закивала, бросилась к мальчику.

— Прад! — Арина повысила голос, почти забыв о страхе — Капитан её сильно разозлил. — Что вы ему вкололи, отвечайте немедленно!

— Расслабься, всего лишь немного снотворного. — Он закончил возиться со свечкой, выпрямился, просиял улыбкой. — Обрати внимание, строго в соответствии с его весом и возрастом. Всё как доктор прописал! А кто у нас доктор?

Арина заморгала.

— Правильно, ты! Выпишешь ему рецептик, ну знаешь, успокоительные, антидепрессанты, витаминки. Через пару дней пацан придёт в норму, мамаша как раз начнёт ремонт — словно ничего и не было!

— Вы бессердечный ублюдок! Мальчик ведь просто любит дедушку!

— Да только дедушка, судя по всему, никого не любит. Ха! Таким как он, кстати, тоже положен галоперидол, но боюсь колоть некуда… Как ты считаешь?

Арина смолчала.

Пока они говорили, что-то огромное, не поддающееся пониманию шевелилось в доме. Всё вокруг мелко дрожало, словно под землей двигался бесконечный поезд метро. Щепки, осколки, кирпичи на полу вибрировали. Где-то громко хлопнула дверь, послышались тяжёлые шаги, заскрипели ступени на лестнице — неизвестное приближалось. Арина вся сжалась, когда раздался самый противный из всех возможных звуков — царапанье железом по стеклу: на чёрном закопчённом зеркале на стене, без чьей-либо помощи возникла надпись: «Прочь!!!».

— Все сюда! — Прад сделался серьёзным, уже не шутил, не иронизировал — готовился к бою. — Правила для всех едины. Вадим, раздай свечи. Это особые свечи, освящённые в русле реки Ил, ничто не погасит их огня, пока вы живы. Зажгите же их и встаньте по углам пиктограммы. Вадим, положи пацана в центр. А теперь самое главное, запомните: чтобы не произошло, как бы вам не хотелось — вы не можете покинуть своего места, пока я вам не позволю. Ни в коем случае, ни при каких условиях, ни за что! ЗАПОМНИТЕ: СТОЯТЬ НА МЕСТЕ!!!

На краю сознания перепуганная Арина понимала, что вся эта отповедь предназначалась ей одной — Гита и Вадим прекрасно знали, что им делать, занимая места вокруг магического символа.

По стене рывками пробежала очередная трещина. Дом низко загудел. Как он еще не развалился? Одна за другой погасли хозяйские свечи, словно человек-невидимка шёл по комнате и тушил их. Погасла даже свеча в закрытом стеклянном подсвечнике. Подавив волну паники, Арина с опаской озарялась по сторонам. Подскочил Прад, неожиданно коснувшись указательным пальцем её переносицы, она отшатнулась, почувствовала запах.

— Это особый елей… — бросил Капитан, помазав и Елену, стоящую рядом.

— Угу, спасибо.

Она, как и все, зажгла выданную свечу, лишь сейчас заметив, как сильно та отличается от обычных церковных: чуть ниже, чуть толще, из тёмно-красного воска, с вырезанным узором по периметру, с иным пряным ароматом. Вдруг Арина почти перестала бояться, хотя по комнате поползли неровные тени, стены стонали, с потолка уже не переставая, сыпалась штукатурка.

— Времени больше нет: займите места, — приказал Прад, обходя пиктограмму по кругу, остановился рядом с ней и Леной. — Вы двое, повторю ещё раз: стоять и не двигаться!

— Мы поняли, — не сговариваясь, хором ответили они.

— Хорошо. Начинаем.

Встали лицом в центр шестиугольной звезды. Голова Кирилла покоилась на шестом, пустующем углу. Внутри трёхметрового пространства стало светло и спокойно, огоньки свечей не колебались, колебались только колени Арины.

«Я тоже попытаюсь быть смелой, мать его!»

Словно частица древнего храма, преодолев тысячи километров, перенеслась в трехметровый круг. Вроде даже страшные звуки извне отступили. На полу среди нарисованных символов в одних трусах лежал побледневший Кирилл. «Ему, наверное, очень холодно» — подумала Арина, заметив, как по тщедушному телу гуляет дрожь. Кирилл неровно дышал, не приходя в себя.

Прад вошёл внутрь пиктограммы, опустился на колени, прикрыл глаза. Ей показалось, что невидимая аура полностью сомкнулась за плечами.

В тот же миг дом за их спинами буквально сошёл с ума. Пол пошатнулся, угрожая повалить всех с ног. По этажам прокатился душераздирающий вопль, переполненный нечеловеческой болью. Краем глаза Арина видела, как за плечами с пола поднялся мусор, замерев в воздухе. Крик повторился, но теперь наполнился яростью, превратившись сначала в рык раненного зверя, а затем в адский хохот.

Вернулся страх, сковав внутренности. Теперь она поняла, что имел ввиду Капитан, повторяя: «Оставайтесь на месте». Её бы воля — ноги бы уже не было в проклятом доме, но отступать поздно, да и не получится — нервное напряжение парализовало. Арина чуть не завизжала, почувствовав холодное прикосновение к плечу, следом вздрогнула Елена, потом Вадим.

Зазвучал громогласный, пышущий внутренней силой голос Прада:

— Стану я, Пронто, не помолясь, до зари зарёю и пойду не благословясь, из избы не дверьми, из ворот не воротами, выйду подвальным бревном и дымным окном в чистое поле, под чистые звёзды, под лунь небесную, в сторону да подвосточную…

«Божечки, что он несет!».

Все уцелевшие в доме двери пришли в движение, хлопая так громко, что не выдерживали уши. Смех сумасшедшего то приближался, то затухал далеко в подвалах или под самой землей. Поднявшиеся с пола кирпичи, осколки стекол, щепки завертелись ураганом по кругу. Сбивали всё на своём пути, но не могли проникнуть сквозь невидимые стены образованного круга. У уха Арины взорвался цементный блок с остатками кафеля. Цельный фрагмент кирпичной стены рухнул напротив за спиной Вадима. Удар наполняла такая титаническая сила, что от кирпичей, кроме рыжей пыли ничего не

«Пусть я сдохну, но не сойду с этого места!»

Пыль, доски, кирпичи, гвозди, керамика — весь возможный мусор хлынули в комнату. Мешанина всего со всем создала непроницаемую хаотичную воронку вокруг тусклого круга ненадёжного света. Чьи-то когти скребли пустоту. Ножка стула прицельно ударила в спину Вадима, но распалась в щепки не долетев. Тяжёлый ящик из подвала некто швырнул в голову Гиты.

Невидимая защита стояла.

Неожиданно, лавина мусора расступилась, пропуская вперёд огромного монстра — старинный дубовый шкаф. Его дверцы глухо стучали, им вторили полки. Дыры антресолей угрожающе глядели тьмой. Зарычав дубовыми стенками, лязгнув петлями, шкаф распахнул все дверцы, кинувшись на Елену. Арина зажмурилась. Послышался взрыв. Когда она снова открыла глаза, шкафа больше не существовало, зато хоровод из мусора, сделался плотнее.

Ни одна пылинка не проникала внутрь пиктограммы. Снова заныли стены: «НЕЕЕЕ!!!».

Тошнотворно пахнуло серой.

Прад, словно ничего не замечал. Его лицо прояснилось, на губах заиграла еле уловимая улыбка, будто он оказался за много миль отсюда, на тёплом летнем лугу, обласканный лучами дружелюбного солнца:

— Созову я, Пронто трех братьев, клявшихся во услужении. Три брата, три ветра: первый брат — ветер восточный, второй — ветер западный, третий — северный! Сослужите мне братья лютые службу смелую, оградите Кирилла от глаза недоброго, от приживалы неудобного, от сил неугодных, Ярилу неподобных.

«ААААА!!!» — заорала аномалия.

Сметающий всё на пути порыв ветра ворвался в комнату, сдувая мусор, нарушая движение урагана. Но полтергейст не собирался сдаваться. Тёмная комната загудела, зашипела, вздохнула жаром, окутываясь огнём. Пламя покрыло все плоскости, ему не требовалось горючего, чтобы гореть. Пламя собиралась пожрать всё. Они будто очутились в центре ужасающего лесного пожара. Внешний мир пропал, сжавшись до размеров адской печи. Между языками огня ей чудились обожженные грешники. За тысячелетия мук и страданий, они перестали кричать от боли: бесцельно бродили по бескрайней горящей пустыни по углям с рыжим горящим небом, роняя шипящие слёзы из обугливших глазниц с высохшими глазами. Справа от неё, в воронке красных головешек лужа не то жидкой кожи, не то гноя.

Стоны. Агония в огне.

Бессердечное, беспощадное пламя. Гудит.

В целом мире остался лишь ненадёжный островок света, на самом краю которого стояла Арина, рискуя в любой миг, оступившись, упасть в огненную пропасть-пасть, жаждущую её стонов. Ища поддержки, она посмотрела на других. Гита и Вадим, зажмурившись, что-то бормотали себе под нос, наверное, молитвы. По их лбам градом котился пот. Лена стала мертвенно-бледной, уставилась на трепещущий язычок свечи. По её измученному лицу бродил нервный тик, ежесекундно искажая красивые черты уродливыми гримасами.

Прад прижал руки к сильной груди.

— Я, Пронто, пойду по полю с тремя братьями, что сослужат мне службу дружбою. В том поле есть море-окиян, в том море есть Алатырь-камень, на том камне стоит столб от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгучая, древняя, опалючая. Я той змее поклонюсь, я той змее покорюсь… Я слова свои снесу волоком, скреплю золотом, залью оловом, скую молотом. Скую молотом, как кузнец-ловкач в кузне огненной, в кузне огненной, в сердце трепетном. Забери змея опалючая, тяжкую кручу Кирилла, огради от глаза недоброго, от приживалы неудобного, от сил неугодных, Ярилу неподобных.

Слова на старом языке напоминали, текст из забытой детской сказки — наивной, но мудрой что ли? И в этой мудрости точно содержалась сила. Слова, как холодный бальзам снимает боль с обожженной кожи, успокаивали, вселяя надежду. Что-то было в них такое, от чего сердце стало биться ровнее, отчего ад, казалось, поглотивший всё, терял достоверность. Было ясно как день: эти слова произнесли не случайно, их нельзя произнести просто так, бесцельно. Они резонировали в голове. Арина вдруг догадалась: каждое произнесённое Капитаном слово переполняла магия. Великая сила, забытая современниками, спящая в потаённых уголках мира, ждущая, когда её призовут из забытья. И вот теперь сила, неохотно ворочаясь, пробуждалась, отвечая на зов, прошедший сквозь многовековое молчание.

По отдельности слова капитана ничего не значили, но хитро сплетаясь в заклинании, они наполнялись тяжеловесной мощью. Ей показалось, что воздух начал потрескивать. Прад не открывая глаз: вынул из кармана небольшой ровный камень, сжал его в ладони, над грудью Кирилла.

«О, боже» — у Арины расширились глаза. Пока она, трепеща, пугалась, наблюдая за происходящим вне пиктограммы, с мальчиком произошло что-то страшное. Его щёки и глаза запали, серые тени, как у старика, залегли по всему лицу. Рёбра на худеньком тельце обтянула кожа, словно за несколько минут он исхудал до дистрофии. Кожа пожелтела: на ней, то тут, то там проявились старческие пятна. Пальцы свела судорога, но всё это чепуха, по сравнению с самым ужасным: на юной впалой груди Кирилла пламенел символ. Старинная буква или руна — она не знала. Символ напоминал перевёрнутую цифру «4», с дополнительными штрихами. Он ярко светился на коже, будто питаясь силами мальчика, высасывая его жизнь.

Прад продолжал:

— Будь Кирилл хлопцем вольным, не хворым, сердобольным. Позабудет Кирилл о дне ненастном, о роке неясном, о чёрной пучине, да о недоброй силе. Запечатает велика змея опалючая, с глазом горючим, хворую силу в Алатырь-камень, свернётся клубком, да подпоясает. Три ветра, три брата, три витязя придут следом, да каждый след оставит на Алатырь-камне, да упрочится имя камня, да не рассохнется печать моя. Во век.

Камень в руке капитана начал тускло светиться, символ же на груди Кирилла буквально воспылал. Между ним и камнем что-то происходило, но она не видела что.

И вдруг Арину опомнилась. Её отвлек звук, а вернее полное отсутствие звуков. Комната, несколько мгновений назад переполненная шумом, треском огня, гулом пламенного шторма замерла. Потусторонняя мощь пропала. Хоть до рассвета было ещё далеко, всё вокруг еле заметно мерцало заревом. Они стояли на земле, засыпанной пеплом. Каждый пепельный лепесток излучал свой внутренний серый свет. Комната наполнилась серым. Серая равнина с серыми дюнами и чёрными непроницаемыми островками погасших углей. Дом успокоился. Не хлопали двери, не тряслись стены, не звучали потусторонние вопли — обычный разрушенный дом, оставленный жильцами, переживший пожар. Арина вздохнула с облегчением. Кажется, всё.

В помещение бесшумно влетела целая процессия ножей — большие, маленькие, средние, для мяса

Она затаила дыхание.

Ножи приблизились ещё на метр, остановились, скорее всего, уперевшись в невидимую и непреступную для них стену. Лезвия ножей, как и всё вокруг, бледно светились. Хватка невидимых рук на рукоятках сделалась крепче. Ножи пытались прорезать стену. Проникнуть внутрь пиктограммы. Ничто не говорило об этом, но Арина внутренне почувствовала невероятную силу, управлявшую ими. Отчаявшись напугать, чувствуя мощь древнего заклинания, дух вложил все оставшиеся силы в эти клинки, которые, к ужасу Арины начали медленно врезаться, тесня защиту. Металл высоко звенел, ручки вибрировали от усилия, лезвия приближались.

Сантиметр.

Ещё сантиметр.

Ещё два.

Можно ли бояться ещё сильнее? Оказалось, что можно. Даже пустыня адского пламени не испугала Арину так сильно, как эти немые беспощадные ножи, несущие на каждом кончике несомненную смерть. Она посмотрела на коллег, но никто кроме неё не видел новой опасности, все наблюдали, как символ на груди Кирилла медленно бледнел, а камень в руке Капитана, напротив, разгорался.

Уже половина лезвия самого крупного ножа для мяса проникла внутрь. Арина попыталась сглотнуть огромный ком в горле, да во рту пересохло. Взяв самую высокую чистую ноту, внутрь круга упал острый кортик. Невидимая рука тут же подхватила его. Кортик по дуге взмыл вверх. Его конечной целью была шея Капитана Прада — в этом нет сомнений. Кортик, набирая скорость, точно вниз… «НЕ-Е-ЕТ!» — закричала Арина. Кортик замер в сантиметре от шеи Капитана, словно, держащий его невидимка сильно удивился. Арина поддалась неведомому импульсу и неожиданно для самой себя строго сказала: «Я говорю — НЕТ!».

Кортик рухнул на пол, словно весил тонну.

Прад ничего не заметил:

— Замыкаю свою речь семьюдесятью семью замками, семьюдесятью семью цепями, бросаю ключи в море-окиян, буди мое слово крепко, крепче трехбулата — во веки века! Как солнцу и месяцу помехи нет, так бы и моему слову помехи не познать. Кто из моря всю воду выпьет, кто из поля всю траву выщиплет, и тому моё слово не превозмочь, силу могучу не переломить! Во век!

«А-А-А-А!!!» — закричал совсем по-человечески, совсем рядом пожилой мужчина. Его жалкий крик удалялся, будто он падал в глубокий колодец.

В комнате раздался оглушительный хлопок и всё прекратилось.

Давление, которое она раньше не замечала, сошло.

Коллеги, не сговариваясь дружно выдохнули.

Тихо.

— Дедушка? — с трудом приоткрыл глаза Кирилл.

— Дедушка всегда будет рядом с тобой, в твоём сердце, — хрипло проговорил Прад, опустив плечи. Он казался старым и невероятно уставшим. — Уж, прости брат, но таковы правила, а в них порядок вещей. Мертвым не место в этом мире, даже если они почище некоторых живых.

Он провёл рукой по груди мальчика. Символ, ещё несколько минут назад горевший адским огнём, легко стёрся, обернувшись грязным пепельным разводом.

Капитан попытался подняться, оперевшись на колено, но вдруг пошатнулся и упал бы, не подоспей Вадим. Подхватил его, заботливо взяв под руки. Ровный серый камень выскользнул из ладони Капитана, покатился к ногам Арины. Она, без задней мысли, подняла его. Обожженная рука отозвалась резкой болью. Камень выпал, и лишь теперь она заметила на нём точно такой же знак, как на груди Кирилла, светившийся таким же оранжевым светом.

— Не трожь! — рявкнул Прад, подобрал невзрачный, снова потускневший камень. — Вадик, отвези меня.

Вадим помог Капитану подняться. Не оборачиваясь, они вышли из комнаты. Теперь и на Арину бетонным блоком навалилась усталость. Хотя правильнее сказать: тотальное истощение, как после трёх дней без сна. Она готова была упасть, лишь бы не стоять на ногах. Села на грязный пол, нисколько не заботясь о том, как выглядит, безвольно уронила плечи. Рядом присела Гита, прислонившись к подруге спиной. Не требовалось ничего говорить — они прекрасно понимали друг друга без слов. Лена лежала рядом без чувств. Подполз Кирилл, прижался к коленям Арины, беззвучно, безнадежно заплакал.

Две немолодые измождённые женщины с потухшими глазами, худенький мальчишка в трусах, его мать в куче тряпья, да багровый рассвет, равнодушно заглянувший в обгоревшее окно без стёкол, будто подводя итог: магия не спрашивает, готов ли ты к знакомству. Магия просто есть.

Глава №5. Ди’авол

В Индии верят, что первый шаг к медитации — это научиться очищать разум от всех мыслей. Если это была медитация — то плохая медитация. Арина ни о чём не думала, с пустой гудящей головой автоматически села в машину, оставленную Капитаном у полуразрушенного дома на Дмитровском шоссе. Безразлично смотрела в окно на просыпающуюся Москву, ещё кутающуюся в утренний туман, или смог. Гита за рулём не включила музыку. В салоне только шум колёс. Они ехали в белую пустоту, как будто приближаясь к концу света.

— У тебя нет сигареты? — спросила Арина.

— В бардачке должны быть… А ты разве куришь?

— Нет.

— Я тоже нет, достань одну и для меня.

Они закурили. Каждая почему-то избегала взгляда другой.

Голова у Арины приятно закружилась — она не курила три года.

Никаких мыслей.

Никаких планов.

Никаких страхов.

В голове только шум колёс.

Красная машина затормозила у её подъезда в половине девятого.

— Сегодня мы закрыты. После крупных дел прачечная обычно закрывается на учёт. Отдохни.

— Угу.

— Тебе позвонят…

— Угу.

Арина, не попрощавшись, хлопнула дверью. Опять же, как в тумане дошла до дверей подъезда, дверей лифта, дверей квартиры.

— Сестра, ты совсем стыд потеряла!!! — орал брат.

Она ждала этого. Такое уже бывало, когда она не приходила ночевать. Брат — мужчина — имеет право. Но сегодня Арина резко остановила его руку, занесённую для пощёчины.

— Не сейчас. Я очень устала. Давай отложим ссору до вечера, когда я тебе всё расскажу. Иди на работу, а я пойду спать.

Проигнорировав его удивление, она, не разуваясь, прошла в спальню, упала на кровать. Сил хватило только стянуть сапоги. Провалилась в глубокий сон.

Ей снился бабушкин домик в Армении на склоне холма. Ей восемь лет. Лето. Жарко, но спасает ветер с гор. Солнце, как мама, улыбается по утрам и заглядывает осторожным лучом вечером, чтобы убедиться — дочка засыпает. Весь день они играют с соседскими детьми в винограднике. Коленки оцарапаны, косы растрепались, любимая кукла потерялась, но в её жизни не было дней счастливее. Вечером она шла в сад, набрать корзину медовых яблок. Лицо бабушки озаряется

— Внученька, что же ты принесла?

— Бабушка — это яблочки, наши любимые!

— Внученька, разве это яблочки?

Не понимая, почему бабушке не нравятся наливные, впитавшие в себя всю доброту летнего солнца плоды, она заглядывает в корзину. Яблоки — белые, почему-то покрыты чёрными трещинами. Арина взяла одно в руку, но тут же бросила — в руке лежал холодный кошачий череп. Целая корзина черепов. Чёрные впадины глаз, клыки.

— Бабушка! — в ужасе закричала Арина и проснулась.

* * *

Она уже минуту стояла на нижней ступеньке перед входом в царство отбеливателей, порошков, кондиционеров и… потусторонних явлений, в которые не верила ещё неделю назад.

Прад не звонил два дня.

Нельзя сказать, что Арина как-то переживала по этому поводу. После их ночного «дела» с полтергейстом, она целый день проспала, потом отмокала в ванной с горами пены, потом накупила деликатесов и заедала стресс. Вечером приготовила царский ужин и напилась с братом, впрочем, так и не рассказав ему всей правды. Он бы никогда не поверил в «охотников за привидениями», поэтому пусть верит, что она ради денег пошла, работать прачкой. Сколько ей будут платить, она тоже не сказала, уменьшив сумму в шесть раз, но и этому брат был рад, поднимая за неё тосты.

Пакет со вторым авансом на следующий день доставил курьер. Арина долго представляла, какое счастье принесут ей эти деньги, но потратив половину в дорогих магазинах одежды, куда раньше стыдилась заходить, счастливее, увы, не стала. Впрочем, уж лучше быть несчастливой при деньгах, чем несчастной без копейки в кармане. Единственное, что её действительно порадовало — совершенное фиалковое платье, словно дожидавшееся её в витрине. Это платье без зазрения совести могла бы носить и первая леди. Скромное, но одновременно жутко сексуальное. С наглым поясом на талии с большой пряжкой. Облегающее. С глубоким прямоугольным вырезом спереди и сзади. С подолом чуть выше колен.

Арина коварно улыбнулась, вспомнив собственное отражение в зеркале. Она не могла сегодня прийти на работу в чём-то другом. Ещё раз, поправив несуществующие складки, она шагнула фиалковыми туфлями навстречу рабочему дню.

Вадим, стоящий у гладильной доски, можно сказать, потерял дар речи, впрочем, он и так ничего никогда не говорил, но сейчас буквально проглотил язык. Правильная реакция. Вот теперь Арина впрямь стала чуточку счастливей. Вадим рассеяно прогладил раскалённым утюгом и ткань, и собственную ладонь. Пожалуй, уже перебор.

— Вадим, ну как же ты так? Давай я посмотрю!

Бинты со своей обожжённой руки она сняла утром — на ней всегда заживало как на собаке. Вадим доверчиво подчинился, а сам не сводил взгляда с декольте. Арина зарделась, не поднимая глаз от его крепкой руки. Шершавая кожа, прямые ровные пальцы. Вообразила, как эти пальцы касаются…

— Так-так… Судя по бугру на штанах, мой помощник теперь одинокими холостяцкими вечерами будет фантазировать только о тебе! — Капитан Прад, разумеется. Выскочил из подсобки, внимательно изучив её наряд, — хм, хвалю! Признаюсь, мне приятно, что ты c умом соришь моими деньгами!

— Было вашим, стало нашим.

Капитан присвистнул, сделав обманный жест, будто хотел ущипнуть её за ягодицу. Арина отшатнулась и неожиданно очутилась в объятиях оторопевшего Вадика.

Прад хохотнул:

— Глядите какая шалунья! Да тебе самое место в шоу-толстушек — такая секси! Ну ладно, мы тут не кастинги в вебкам модели проводим… к сожалению… а стираем белье. Переодевайся, я заказал для тебя униформу, — подмигнул Вадиму. — Впечатляющую!

— Все замерли! — выскользнула из-за штор Гита, а сейчас вылетит птичка! — засмеялась, ставя фотоаппарат на стойку, подбежала к ним, нырнула под руку Капитана.

Вспышка. Они на секунду ослепли.

— Платье классное! — искренне восхитилась Гита, — где купила?

— В ГУМе, — улыбнулась Арина. Капитан сбежал в кабинет, а она сменила тему, — ребята, как вы после… э-э-э той ночи?

— Нормально, мы уже привыкли… Ты тоже привыкнешь, — дружески приобняла её Гита.

Вадим кивнул.

Несколько минут спустя её охватила смесь гнева, стыда и кажется какой-то извращенного вида гордости, когда Гита подала униформу, заказанную Капитаном.

— Гита, я это не надену!

— Ариш, я тоже не в восторге, но не в нормальной же одежде работать? — сказала та, натягивая маленькую джинсовую тряпочку, отдалённо напоминающую шорты.

— Я в этом буду как слон в стрингах!

— Расслабься! Завтра из дома, что-нибудь принесёшь, да и по пятницам у нас всё равно клиентов почти нет…

Гита надела узкую футболку, крошечную микро-куртку без рукавов с надписью на спине: «Я люблю своего шефа» и выскочила из подсобки. Арина долго собиралась с силами, прежде чем сменить сказочное платье первой леди, на вульгарный наряд американской школьницы. Когда она показалась в общем помещении, лучшую оценку дал взгляд Вадима. Парень с трудом сдержался, чтобы не захохотать, аж подавился.

Настроение было испорчено.

— Оу, Ара… Я в восторге! — растягивая каждое слово, расплылся в улыбке внезапно появившийся Прад. Он обошел её по кругом, пуская липкие взгляды.

— Капитан, вы что-то хотели? — пришла ей на выручку Гита, загружая бельё в стирку.

— Да, в общем-то, ничего не хотел — так, просто, постебаться. Аринушка, я смотрю, униформа тебе маловата, извини, но бОльших размеров не продавали, — он наклонился к ней, переходя на шёпот. — Сказали, что больше — только на корову…

Арина вскипела от ярости. Рука сама схватила первое попавшееся, что и было опрокинуто на зарвавшегося начальника. Первое попавшееся, оказалось густым кондиционером с цветочным ароматом. Розовые потоки жидко потекли по волосам, лицу, плечам, рубашке и дорогому пиджаку оторопевшего Капитана. Она и сама растерялась. Гита и Вадим замерли.

Оправдываясь, она заявила:

— Вы сами напросились!

Капитан чистой ладонью протёр глаза и рот. Расплылся в улыбочке:

— Обожаю толстых девчонок с характером! Ух! — развернулся и был таков.

— «Ух!» — передразнила его Гита, подойдя к подруге. — Молодец, так ему и надо, а то с твоим появлением он совсем обнаглел!

— Как думаешь, что теперь будет?

— Ариш, ничего не будет! Он же наглый, зажравшийся хам, но не идиот. Прад проверял, как далеко ты позволишь ему зайти. Проверял, как ты воспринимаешь колкости, искал комплексы, на которые можно надавить, чтобы с тобой поиграть. Теперь ему известно — ты крепкий орешек, но… — Гита многозначительно замолчала.

— Что «но»? — насторожилась Арина.

— … но, Прад — это Прад, надолго он не отстанет, будет и дальше доставать. Ты

— «Экзо-приказа»?

— Ну, да. Ты ведь тогда приказала Полтергейсту бросить нож, и он повиновался — это называется экзо-приказ, когда человек словами влияет на действия потусторонних сил. Такое нечасто встречается, вот он и заинтересовался…

— Я никому ничего не приказывала! Я испугалась и крикнула, чтобы предупредить!

Гита по-дружески приобняла:

— Понимаешь, мы все здесь не просто так. Прад всех нас нашёл, у каждого из нас есть какие-то, эм-м способности. У кого-то они развиваются, у кого-то нет. Время покажет, что ты умеешь.

— Послушай, — Арина уловила какую-то недосказанность. — И много таких «других» со способностями тут было до меня?

Гита растерялась.

— Не то, чтобы много… — она смотрела ей за спину, Арина резко обернулась и заметила, как Вадим убирает указательный палец от губ. — Были конечно, но стоит ли… Ты — лучше всех, это я сразу поняла! Кстати, готова вернуть должок, — в её руках возникли шоколадки.

Удивительные существа — люди. Они всегда скрывают то, что думают и с радостью болтают о вещах, не имеющих никакого значения. В голове Арины роились миллионы вопросов без ответов, но она почему-то не решалась их задать. А как хотелось поговорить с кем-то, кто не посчитает её тронувшейся умом, о событиях в особняке, о секретной организации, о своей роли в ней. Но остаток дня пролетел в работе. Арина снова оттирала пятна, бережно гладила вещи, восстанавливала поношенную одежду и всё же не переставала размышлять о словах Гиты на счет способностей. Она чувствовала себя как на уроке, когда, не зная решения, ткнёшь пальцем в небо и на-гора выдашь правильный ответ. За двадцать семь лет ей не доводилась замечать за собой каких-то экстраординарных способностей (может быть самую малость) вроде бы всё как у всех, но что, если она заблуждалась? Что если действительно эти способности в ней есть, но воспринимаются как нечто обыденное, привычное? Ведь певец с врождёнными даром, часто не догадывается о нем, пока его кто-нибудь не научит петь. Впрочем, судя по репертуару радио, звучавшего в прачечной постоянно, таланты перевелись.

Ближе к вечеру Арина решительно обратилось к Гите:

— Слушай, я много думала… Короче, если уж мне суждено здесь работать, я хочу работать хорошо, но для этого нужно поправить пробелы в познаниях. Я же вообще ничего не знаю о… ну, потусторонних явлениях, — ей с большим трудом давалось говорить о «потусторонних явлениях» вслух. — У меня с этим очень не очень… Можно я буду задерживаться после работы, и изучать архивы в… бункере?

— Дорогая, конечно! — ожила Гита, — не спеши и поменьше переживай. Никто не планирует бросать тебя сразу же на амбразуру. Мой наставник в Тибете любил говорить на закате дня: «Не верь ничему, пока это не совпадает с твоим разумом и сердцем. Даже если это сказал я»!

Арина нахмурилась.

— И что бы это значило?

— Не знаю, но как сильно сказано, правда⁈ — Гита соединила большие и безымянные пальцы на руках, и протяжно замычала, — ОМ-М-М-М… ОМ-М-М-М… Попробуй! Пробирает до нижней чакры!

Арина жалобно замычала. Вадим у журнального столика подавился чаем.

— Ну, хорошего понемножку! Ариша, я с удовольствием тебе всё покажу! У тебя, правда, пока низкий уровень доступа, но…

— С сегодняшнего дня у неё стандартный уровень доступа, — объявил Капитан, как обычно явившийся из ниоткуда. — Пусть изучает всё, что сочтёт нужным, кроме личной информации и засекреченных файлов.

Прад сменил одежду, теперь на нём был свитер с высоким воротником и коричневые джинсы в тон. Он задумчиво провёл рукой по седым вискам:

— У меня новости. Снова вызов. Собирайтесь! — окинул помещение усталым взглядом, по-особенному посмотрел на Арину — вышел на улицу.

«А где же сарказм?»

— Чёрт, я ещё от полтергейста не отошла и снова вызов!

— Не жалуйся! — усмехнулась Гита, — Обрати внимание, он не поручил нам изучить теорию по врагу, значит — всё будет достаточно традиционно.

— Традиционно? Мне кажется, ты говорила, что меня не планируют бросать на амбразуру, но что это, если не она? — никто её уже не слушал.

Снова спешные сборы, нехорошие предчувствия, тревожные мысли.

Арина вознесла молитву благодарности всевышнему, когда узнала, что они поедут все вместе в просторном минивэне, а не вдвоём на мотоцикле.

«И спасибо, что не в униформе!»

* * *

Сумерки быстро опускались на город, украшая хмурый пейзаж разноцветным светом фонарей, реклам, окон. Когда садились в машину, на ресницу Вадима упала крупная снежинка, он заморгал, как мальчишка, смешно делая губы трубочкой пытался её сдуть. Пошёл поздний, несомненно, последний в этом году снег. Хлопья, медленно кружась, падали на землю, всего за несколько минут проживая целую жизнь от рождения в стальных облаках, до смерти на грязной мостовой. Прохожие в промокших ботинках, шмыгали носами, спеша поскорее вернуться в тёплый уют ипотечных квартир. Минивэн, разукрашенный рекламными наклейками прачечной, неторопливо продирался сквозь вечерние пробки в центр — на старый Арбат. Москва не обращала ни на кого внимания, продолжая движение сквозь время.

Удивительное дело: мерный рокот движка, подействовал на Арину, как седативное. Она перестала волноваться, чуть позже перестала думать о новом деле, принялась клевать носом, уснула, прислонившись к прохладному стеклу.

Холодок пробрался под полы плаща, поднялся вдоль коленки чуть выше, ещё выше — неприлично высоко. Арина открыла глаза, непроизвольно дёрнув ногой. Вынырнула в реальный мир из сладкой дрёмы, обнаружив напротив наглую физиономию Капитана.

— Малышка, уработалась и уснула — какая прелесть!

— Я не спала, просто задумалась!

— А ты знала, что когда спишь, у тебя с краешка губы капает слюна?

Арина с ужасом провела пальцем по губам, но ничего не нашла.

— Я ещё и храплю, похрюкивая…

Капитан расхохотался.

— Приехали, прошу на выход! — он отстранился, освобождая путь.

В его руках она заметила красивую трость со стальным набалдашником.

«Так вот, что это был за 'холодок»!

Её вновь охватила ярость, и как ему удаётся ежеминутно её бесить?

Старый Арбат, как всегда в любое время года при любой погоде топтали толпы людей. Туристы с громоздкими фотокамерами, отдыхающие в нарядах по моде, старенькие бабушки в поношенных пальто, каким-то чудом сохранившие здесь собственное жилье, музыканты.

Душа встрепенулась, когда уличный певец взял первый аккорд. Ох, сколько у нее связано с этой песней!

— Нет, уж, дружок, — пробормотала про себя Арина, — для меня важна эта песня. Пожалуйста, не порти её!

Поспешила по мостовой прочь, разве что уши не заткнула.

Уличный музыкант неожиданно для себя самого «дал петуха», закашлялся: «извините, сегодня не в голосе».

Глава №5. Ди’авол — 2

В Москве никогда не бывает полностью темно, вот и сегодня на сумрачном ночном небе ни звезды, только рваные диаграммы контуров крыш. Без лишних слов коллеги лавировали в людской гуще, источавшей ароматы духов, вслед за Капитаном, уверенно шагавшим сквозь снег. C тростью и в кожаной куртке он смотрелся чрезвычайно элегантно. Хотя кто-то назвал бы это сомнительной экстравагантностью чудака. Идти пришлось долго, прежде чем свернули в видавший виды дворик с гулкой аркой. Эти старые дворы всегда похожи друг на друга. Даже внеочередная реставрация мало способна стереть родовые черты прошлого или даже позапрошлого столетия. Выстиранные простыни на балконах, высокий женский голос, зовущий ребёнка к ужину, лужа, ржавая водосточная труба, сломанные качели, худой кошак.

Подъезд с крутыми, вытертыми за десятилетия ступеньками, встретил их запахами жареных котлет, лука и щей. Поднявшись на третий этаж, Прад постучал в самую богатую почти новую дверь. Им долго не открывали. Наконец на пороге возникла хрупкая фигурка маленькой женщины бальзаковского возраста. Редкие волосы, тронутые хной, бледное лицо с веснушками и неглубокими морщинками, лёгкий, но приятный макияж, ухоженные руки — в женщине угадывался руководитель среднего звена, или директор какого-нибудь дома-музея Куприна.

— Добрый вечер, вы видимо Капитан Прад? Я вас ждала двадцать минут назад…

— Мадам, вы же знаете, какие в Москве пробки в этот час, — Прад очаровательно улыбнулся, пристально посмотрев в выцветшие глаза женщины. В его руке ниоткуда возник крошечный букетик ландышей. — Это вам, как знак моего глубочайшего сожаления из-за задержки…

— О, что Вы, что Вы! Право, не стоило! — воскликнула женщина, всем видом показав, что ожидала подобного подарка. — Прошу Вас, проходите! Я, Евдоксия Ардалионовна, а разуваться не обязательно.

— Хорошо мы не будем, — легко согласился Прад, проходя из прихожей вглубь.

По лицу женщины стало ясно, что она предложила для проформы и ожидала, что гости всё же разуются.

Арина восторженно замерла на пороге. Она, конечно, видела хороший ремонт: в обязательном порядке смотрела программы о ремонте на ТВ, но ничего подобного ей встречать не доводилось. Новый керамогранит, сияющий как драгоценный мрамор — его мгновенно захотелось потрогать. Жемчужный белый шкафчик для верхней одежды с резными узорами на дверцах. Хрупкий журнальный столик на тоненьких ножках, выполненных в виде витиеватых стебельков плюща. Изысканная люстра. Крошечная прихожая благодаря правильному дизайну казалась намного больше истинных размеров. Зал с высоченными многоуровневыми потолками, лепниной, дорогим ковром и ещё более дорогой мебелью, произвёл на неё не меньшее впечатление. В голове всплыла обычная в такой ситуации мысль: «живут же люди, куда уж мне — нищей армянке!».

Гита не больно наступила ей на ногу, мол — хватит таращиться! Арина будто очнулась — не буду.

— … и так уже две недели! Вы не представляете, как мне страшно! Я не спала, уже не помню сколько ночей, а вчера и вовсе пришлось остаться в гостинице. Из-за этого… — хозяйка дома понизила голос до шёпота. — Дьявола… я перечитала кучу литературы, развешала везде лаванду, купила иконку — всё без толку! Вас мне порекомендовала хорошая приятельница, если Вы хотя бы наполовину так хороши, как о Вас говорят, вы должны мне помочь!

Неожиданно женщина уронила голову на худенькой шейке в ладони и беззвучно заплакала. Шикарная хрустальная люстра под потолком моргнула светом и погасла.

— Видите? Видите⁈ Опять начинается! Всегда в одно и то же время! А ночью приходит дьявол, смотрит на меня и ждёт! Ждёт! Ждёт моей смерти!!!

Люстра снова осветила комнату тёплым ровным светом. Евдоксию Ардалионовну мелко трясло, она сжимала руку капитана. Арина поняла, что женщина сильно измучена, в прихожей из-за косметики этого не было видно, но теперь на её лице проступил землистый оттенок, стали видны круги под глазами, густая седина отросших корней волос.

Хозяйка чудесной квартиры с мольбой посмотрела на них, ища поддержки. Когда её взгляд коснулся Арины, той стало не по себе. В глазах женщины стояли слёзы отчаянья, заострившийся подбородок мелко дрожал.

Капитан сдержанно кивнул:

— Евдоксия, мы постараемся сделать всё, что в наших силах! Не сомневайтесь. Вадим?

Вадим, который совершал обход квартиры, только что вернулся. Отрицательно покачал головой

— Ясно. Хорошо. Все за мной! — Прад пересёк зал и вышел на приоткрытый балкон.

Когда все были в сборе, он прикрыл за собой дверь.

— Уф, ну и жара у неё там, как в печи!

Арина внутренне согласилась, голова отказывалась соображать в такой парилке, на лбу выступили капельки пота. Капитан внимательно осмотрел балкон: он оказался, соединён с таким же в соседнем подъезде. Толстый сосед в поношенной тельняшке на противоположной стороне быстро затушил сигарету, скрылся с глаз.

— Я надеюсь всем всё понятно, — простукивая перила тростью, начал Прад. — Действуем как обычно. Гита, заряди свои индийские штучки, Вадим, ты знаешь, что делать. Арина, твоя задача войти в доверие к хозяйке, прочувствуй её страх — ты же у нас эмпат, постарайся утешить.

— Эмпат? Я? — фыркнула Арина, — вы должно быть шутите, я — врач!

— Тогда представь, что она у тебя на приёме. Диагнозов не надо, просто разговори её, это же ты можешь? Используй, что имеешь: мозги или красивое платье — сама реши. — Взгляд Капитана зацепился за декольте её фиалкового наряда. — Хм, так о чем я? Если всё пойдёт по плану, мы управимся за час. Готовы? Поехали!

Вернулись в комнату к растерянной Евдоксии Ардалионовне, та вроде бы собралась с духом, успокоилась, но как-то неуловимо сжалась, превратившись в бледную девчонку, замершую в гигантском кресле из белой кожи:

— Вы… Вы, поможете мне?

Капитан нахмурился:

— Мадам, поймите нас — случай не простой… Дьявол в доме

— Пожалуйста, я вас умоляю! Прошу! Деньги не имеют значения! Пусть только это закончится, — её тонкие пальцы с разноцветными глазками камней на золотых кольцах, сами собой блуждали по хорошему платью, глаза блестели, — понимаете, я совсем одна, а эта квартира — все, что осталось от матушки (она умерла пять лет назад), я не хочу отсюда уезжать. Здесь всё напоминает о ней, обо мне. Пожалуйста…

Силы окончательно оставили Евдоксию Ардалионовну, она обмякла и тихо заныла в тонкий шелковый платочек. Сердце Арины наполнилось глубочайшим сочувствием.

— Ну-ну, будет Вам. Всё что требовалось вы уже сделали, позвонили нам! — Присела на крошечный стульчик, обняла несчастную женщину, которая легко приняла поддержку, прижавшись к груди. Арина чуть ли не физически ощутила её отчаяние, чуть сама не заплакала. — Доверьтесь профессионалу. Капитан Прад — он знаете, какой? Для него решить любую такую проблему, как орешек расколоть!

— Это правда, — кивнул Прад, изобразив проникновенное сочувствие. — Но дамы, прошу, не будем разводить мокрое дело, нужно поработать! Евдоксия, ещё раз внятно, в деталях расскажите о вашем дьяволе!

Евдоксия Ардалионовна перестала плакать, но смогла говорить лишь после того, как Арина принесла ей стакан воды.

— Слушайте, а у вас всегда здесь так чертовски жарко? — поинтересовался Прад, скидывая кожаную куртку.

— Да, всегда: всю зиму с открытыми окнами — топят страшно!

— Ладно, переживём, рассказывайте…

Хозяйка ещё немного отпила, икнула в платок.

— Всё началось две недели назад. Я была на променаде с Петенькой, — Евдоксия Ардалионовна смутилась, — это мой кавалер. Или как сейчас говорят в обществе, бойфренд? Мы немного выпили. Возвратилась домой за полночь, легла спать. Ночью проснулась, чтобы попить и увидела его… Он ужасный. Воплощение самой ночи, самого зла! — хозяйка всхлипнула, голос треснул. — Где-то метр в высоту, чёрный — чернее темноты, с огромными красными глазами — так и пышут огнём! Он сидел вон там, — она показала на колышущиеся занавески, — я обомлела, почти не дышала, но он догадался, что я проснулась и зашипел. Это так страшно!!! Шипит как змея, как десять змей одновременно. Понимаете, он состоит из тьмы! Словно его нет, будто тьма смотрит на меня! Он тогда подошёл и зашипел ещё сильнее… Он приказал мне: «Шшшш, шпиии», а потом глаза исчезли… Я не смогла, разумеется, больше уснуть, но не вставала с кровати пока не рассвело. Простите, можно мне ещё воды?

Арина подала стакан, внутреннее сжавшись — какой только чертовщины нет! А ведь ещё месяц назад она и знать не знала, про глазастых чертей, разгуливающих по Арбату!

— На следующую ночь я позвала подругу, — продолжала женщина, успокоившись. — Думала, он хотя бы её испугается. Подруга спала в другой комнате, но он пришёл и несколько часов пытался разговаривать со мной, но я ничего не поняла. Должно быть древнее наречие, а ведь я — лингвист… Он сидел здесь, на шкафчике… исчез где-то в три после полуночи. Помню ещё раздался сильных хлопок! И ещё телевизор включился, начался фильм про ребёнка Люцифера… нет… Я так больше не могу… — Евдоксия Ардалионовна вновь разрыдалась на руках Арины.

Прад, Гита и Вадим хранили напряженные, непроницаемые выражения на лицах.

— C тех пор он приходит каждую ночь, кроме воскресенья… Ну, знаете — святой день. Разговаривает. А однажды он сел рядом на кровать, пялился на меня, смеялся, щекотал руку хвостом. Я в тот раз лишилась чувств от ужаса… И… и я думаю… О боже… — бледная женщина вдруг залилась краской, спрятала глаза, почти зашептала. — Даже не знаю, как сказать при мужчинах… Понимаете, ко мне-то мужчины не заходят — возраст съел всю красоту, а Петенька — он светлый человек, у нас чисто платонические отношения… В общем, этот дьявол… и теперь у меня задержка… уже три недели… Я боюсь, что ношу ребёнка дьявола!!! — Евдоксия Ардалионовна ахнула, когда внезапно замигал и погас свет. Она страшно закричала и лишилась чувств.

— Хм, Ара, что скажешь? — Прад нахмурился, — я полагал в ее возрасте цветочку пора отцвести, а тут у нас настоящие страсти вальпургиевых ночей!

— Не такая уж она и старая, на себя посмотрите! — вспыхнула Арина, но прикусила свой излишне болтливый язык.

— Принимается, — Прад ухмыльнулся. — Деточка, ты не устаешь меня поражать! Залепила, как говорится, ни в бровь, а в глаз! — дал пять, но Арина не ответила. Глянул на коллег. — Гита, слушай меня очень внимательно: согласись, радует, что тут котом хоть не воняет. Однако, чую зло. Странные силы играют злую шутку с нашей хозяйкой. Придётся и нам подыграть.

На лбу Гиты проступила морщина.

— Поняла. Всё поняла.

Схватил свой кейс и вышел из квартиры.

Прад вышел, а свет вернулся.

— А я ничегошеньки не понимаю, — вздохнула Арина.

— Это код, — пожала плечами Гита. — Я тебе потом…

Что будет «потом» узнать не удалось. Евдоксия Ардалионовна медленно приходила в себя, продолжая беззвучно всхлипывать на коленях Арины. Гита свернула дорогой ковёр, быстро очертила мелом на полу круг, внутри треугольник. В комнате запахло тяжёлыми благовониями, когда Вадим достал знакомые свечи, освещенные в реке Ил (где бы та ни протекала), обошёл зал, в каждом углу нарисовав коптящим пламенем крохотный крестик. Хозяйка постепенно успокаивалась, внимательно наблюдая за слаженными действиями команды, но не переставала прижиматься к Арине. Арина же, потная, раскрасневшаяся от жары, практически потеряла способность здраво мыслить от опьяняющих ароматов, заменивших собой воздух. Гита установила по периметру круга множество крошечных свечек, излучавших еще более дурманящие запахи. Зажигая их, она почему-то не произносила излюбленное «ОМ-М-М», а вполне традиционно крестилась.

Громко хлопнув, как воздушные шары, одна за другой взорвались лампочки в люстре.

Евдоксия и Арина синхронно вздрогнули.

— Всё идёт своим чередом, — успокоила Гита. — Дьявол, поселившийся в вашей квартире, понимает, что мы собираемся его изгнать. Не бойтесь. Вадим, вас защитит. Самое главное — молчите, скоро всё кончится.

Вадим устроился у подножия кресла, заслонив мощной спиной дрожащих женщин, сплел пальцы в замысловатый замок, замер, как окаменел. От него исходила благородная сила. Евдоксия и Арина остро ощутили — за спиной этого мужчины бояться им нечего. Впрочем, уже через несколько минут они передумали.

Гита в круге света села в позу лотоса.

В полной тишине раздалось еле слышное шептание. Причудливые тени от свечей заплясали на стенах.

Шёпот

Шорох в тишине.

В комнату проник страх. Страх полз холодком по мокрым спинам, шевелил волосы на затылке. В момент Арине сделалось предельно ясно — за её спиной нарастает, поднимается и крепнет что-то неимоверно злое — рискнешь обернуться, и злобная тень совершит над её душой акт бесчеловечной отвратительной жестокости. Оборачиваться нельзя. Ни в коем случае нельзя! Скрипнула балконная дверь. Кто-то вошёл? Нет — это просто ветер. Скрипнула половица — кто-то вошёл? Евдоксия Ардалионовна прижалась ещё крепче, ещё сильнее пугая и себя и Арину. В оконное стекло постучали. Несмотря на жару, обеим стало до ужаса холодно. Ладони заледенели, сделались липкими. Стук в стекло повторился — увереннее, наглее. Так стучит птица.

Гита с закрытыми глазами сидела перед Вадимом, а её тонкая ручка в тяжелых браслетах водила по воздуху — будто слепой пытается нащупать на невидимой стене дверь. В еле различимый шепоте или бормотании подруги угадывались слова из «отче наш». Молитва лилась то делаясь громче, то мелодично затухая.

— Ди’авол! — внезапно закричала Гита.

Арина изо всех сил зажмурилась, готовясь к худшему, а женщина на её коленях застонала от ужаса.

— Ди’авол, проявись!

Стакан у кресла лопнул, зазвенели осколки.

Вновь повисла тишина.

Несколько свечей в круге Гиты погасло.

Темнота сделалась плотнее, она ощущалась затылком, вставшими волосками на руках, языком, присохшим к небу.

Вернулось монотонное бормотание.

Чьи-то когти, как спицы, быстро царапнули по окну.

Звук повторился.

Почти все мысли Арины оставили голову — их подменил страх, но одно она всё же знала наверняка. Если ей каким-то чудом повезет пережить первобытный ужас этой ночи, покинуть проклятую квартиру не сойти с ума и выжить, она пошлёт на фиг Капитана, секретную организацию и всё, что связано прачечной «Раиса». Она, не думая отречется от тайных знаний, призраках, полтергейстах и иже с ними. Какими бы огромными не были обещанные гонорары — жизнь дороже. Она бы прямо сейчас бежала без оглядки от дьявола, дышащего в спину, да только хрупкая женщина тянула к ней тонкие руки, цепляясь за юбку, как за последнюю надежду — разве могла она её бросить? Арина погладила женщину по голове и мужественно вздохнула.

«Я буду сильной!»

В комнату проникло шипение, тихое-тихое, поначалу неразличимое слухом, оно переливалось разными голосами, будто пучок змей — жуткое, жуткое, жуткое!

— Вот оно, так он со мной разговаривал… — одними губами шептала Евдоксия.

Шипение то появлялось, то исчезало.

— Ди’авол! — снова закричала Гита, указывая на что-то за их спинами. — Не смотрите на него, если хотите жить. Ди’авол, проявись здесь и сейчас!

И Шипение, конечно, сделалось громче. Все возможные шипящие звуки слились в этом прерывистом, рваном «ш-ш-ш» — Дьявол хохотал над ними.

Арина задыхалась от кошмара. Сердце ухало в груди. В глазах пульсировала красная пелена, заложило уши.

Всё стихло.

Даже Гита умолкла, склонившись перед двумя последними горящими свечами. Незримая рука, сжавшая душу, чуть отпустила — отлегло. Надеясь на передышку хотя бы в несколько секунд, хозяйка квартиры и Арина перевели дыхание, обменялись взглядами, а в следующий миг чуть не описались от леденящего, всепоглощающего, непредвиденного кошмара.

Гита дернулась, раскинула руки в сторону вся напряглась как взведенная пружина, запрокинув голову, заорала в потолок:

— ДИ’АВОООЛ!!!

Стекло в окне хрустнуло, шумно рассыпавшись по полу. Свечи погасли. Вопль Гиты эхом повторялся в голове. Кто-то рядом взмахнул сильными крыльями. Крупная птица. Каркнул ворон. Порыв ветра от его крыльев дохнул в спину. Невидимая птица улетела.

Страх. Страх. Страх и ужас.

В ушах Арины раздавалось только буханье несчастного сердца. Никогда прежде она не была так близка к инфаркту. С трудом глубоко втянула в легкие воздух, наконец-то свежий, ободряющий уличный воздух! Ещё раз вдохнула и ещё. Что-то подсказало Арине — экзорцизм состоялся.

Её затошнило.

Хрустнув суставом, поднялся Вадим, медленно перемещаясь по периметру зажёг несколько свечей, помог подняться обессиленной Гите. Арину шатало. Она посмотрела на Евдоксию Ардалионовну, но будто увидала собственное отражение — женщину тоже потряхивало, в глазах блуждал безумный огонёк. Они обнялись.

Минуту спустя в натянутой тишине зазвонил чей-то мобильник. Его глупая трель ударила по ушам и стало предельно ясно — всё кончилось.

Мобильники и дьяволы обитают на разных полюсах мироздания.

— А-а. Алло, — заикаясь, говорила хозяйка квартиры в трубку, — хорошо, я поняла. Спасибо.

Арина вопросительно посмотрела на Евдоксию, та уронив телефон, сползла по креслу на пол. Её волосы растрепались, тушь подтёками скопилась под глазами.

— Это был ваш руководитель… Капитан сказал, что теперь всё нормализуется. Злой дух больше не вернётся, — она умолкла, невидящим взглядом уставившись на разбитое окно. — Неужели всё?

— Он прав, — устало проговорила Гита, — простите за стекло. Зло не вернётся. Я произнесла сильную молитву, он бежал… Навсегда. Если хотите, наш штатный терапевт выпишет вам рецепт на успокоительное.

— Что? Ах, успокоительные… Да-да, у меня найдется немного в аптечке, благодарю вас.

Гита помогла хозяйке разместиться в кресле и подала воды.

— Что же, нам пора.

— Берегите себя, — искренне пожелала Арина напоследок.

Свет в квартире больше не моргал.

Глава №1 Из прошлого в будущее

* * *

Поникшие и обессиленные, они прикрыли за собой входную дверь. Безмолвно спустились. Ничего не говоря, постояли на открытом воздухе. Мысли в голове Арины постепенно успокаивались. Свежая ночная прохлада действовала отрезвляюще. Но воспоминание о липких щупальцах ужаса, проникших в душу, надолго останутся при ней. Трое не спеша дошли до минивэна. Погрузились.

Прад поджидал их в водительском кресле.

— Молодцы, хвалю, хорошо сработали!

Машина быстро полетела прочь от старого Арбата. Арина глядела в тёмное окно, почему-то чувствуя себя совершенно несчастной. Проехав несколько перекрёстков, они зачем-то свернули в тихий безлюдный дворик, остановились. В салоне зажглось освещение, послышалось громкое «Бах!». Свою порцию страха на сегодня она уже получила, поэтому даже не моргнула. Неожиданно сбоку захохотала Гита, в двери протиснулся улыбающийся Прад с открытой бутылкой шампанского, Вадим сзади по-дружески потрепал её по плечу!

— Молодцы вы мои! Хвалю и уважаю каждого! Ну, красиво же сработали! — широко улыбался Капитан, разливая пену по пластиковым стаканчикам. — Ну, давайте за мою команду! За Вас!

Все выпили, одна Арина, ничегошеньки не понимая, хлопала ресницами.

— Смотрите-ка, а среди нас, похоже, завёлся тугодум! — подмигнул он ей. — Ара, неужели еще не дошло?

— Не дошло, что? Извините, меня подташнивает и нервы сдают, —

— Ариночка, — Гита подсела поближе, улыбаясь. — С завтрашнего дня серьёзно займемся твоим образованием! Экзорцизм — это изгнание потустороннего субъекта из живого существа — надо знать! А сегодня мы так — импровизировали.

Прад тоже улыбался, он подлил себе ещё и беззвучно чокнулся стаканчиком с Гитой.

— Мы отмечаем крупное пополнения лицевого счёта нашей скромной организации, — развел руки в стороны, — вот такое пополнение!

— А-а-а, ну ладно.

Арина отвернулась к окну. Да, у нее никогда не было достаточно денег, так что она понимала Капитана, но веселиться совершенно не хотелось. Перед глазами стоял перепуганный образ Евдоксии Ардалионовны. Арина со всей полнотой переживала глубину тотального отчаяния и ужаса, которые той пришлось перетерпеть.

Капитан продолжил разливать шампанское:

— Коллеги, за вас! — такого счастливого Капитана она ещё не видела, он уселся поближе, взглянул на неё с сомнением. — Ну и чего такая кислая? Похоже, ты всё ещё не понимаешь. Ладно. Хм, тогда разъясню тебе на пальцах. Вадим, а ну-ка, покажи нашего дьявола!

Вадим послушно наклонился и достал из-под сидения большую клетку, открыл. Ему на колени выпрыгнул здоровый отъевшийся котяра. Такого огромного Арина раньше не встречала. Кот недовольно помахивал хвостом, обнюхал Капитана, Вадима, её, поморщился — отсел на пустое кресло. Она отметила большие жёлтые, почти красные глаза на толстой морде. Кот перехватил взгляд, облизнулся и противно зашипел. Прад погладил Дьявола, тот зашипел снова, но уже миролюбиво.

— Дьявол? — растерялась Арина.

— Деточка, я тебя умоляю, — Капитан любовался черным котом. — Аномалии «Дьявол» в природе не существует. Спишем, на твою неопытность, хотя знать это, конечно, необходимо. А тут у нас Кот, стоит отдать должное, излишне упитанная наглая морда! Но мы, между прочим, реально его изгнали! Хозяин был рад избавиться от излишне разговорчивой киски…

Кот, заметив интерес к собственной персоне, издал звуки котам совершенно не свойственные, какое-то булькающее горловое урчание.

На глазах отчего-то навернулись слёзы. Она обратилась к единственному человеку, к которому прониклась доверием.

— Гита, что же такое происходит? Я, так испугалась, а эта несчастная женщина… Я, наверное, полная дура, но пожалуйста, объясни…

— Ариш, не принимай так близко к сердцу! — слегка захмелевшая Гита подмигнула. — Сегодня не было никакого экзорцизма, да и ничего мистического в общем-то тоже. Просто клиентка напридумывала себе всякого, а мы чуть-чуть, самую малость подыграли. По-моему, в итоге все остались при своём и получили то, чего хотели.

Прад сиял:

— Конечно, мы часть солидной организации. Делаем мир чище, безопаснее. Сколько всякой чертовщины в одном только Подмосковье приструнили — у-у-у. Да, вот беда: сегодня работа есть, а завтра нет, а на одних грязных трусах, сама понимаешь, далеко не уедешь. Прачечную, как по мне, давно пора свернуть — надоело мне это идиотское прикрытие. Слыхал, будто китайские коллеги развернули сеть фаст-фуда по всему Пекину, американцы в искусственный разум инвестируют, а мы стираем. Фу! — Он брезгливо передернул плечами. — Но финансирования не хватает — факт! Приходится иногда «помогать» состоятельным людям сначала поверить в собственные страхи, а потом их победить.

— То есть дьявола в квартире Евдоксии не было? — пробормотала Арина, уже зная ответ.

Все дружно засмеялись.

— Вот он наш дьяволенок! — Гита потрепала черного кота по загривке, — ути-пути, какие глазки.

Арина, сама этого не заметив, опрокинула остатки шампанского в себя.

— Но откуда взялся кот? Хозяйка сказала, что живёт одна и котом дома совсем не пахло… О Боже, — она, кажется, догадалась. — То есть это с самого начла были Вы? Вы специально две недели пугали несчастную женщину?

Прад ухмыльнулся:

— Я не настолько жесток! Хотя… Нет. Мы, конечно же, никого никогда умышленно не пугали… Иногда дорабатываем мистификацию — что правда то правда, но не пугаем — клиенты приходят к нам уже испуганные! Глупые и испуганные. — Он выдержал паузу и раскрыл карты, — Кот не её, а соседа по балкону! Знаешь, как бывает с котами в марте? Весной дома не сидится, вот и этому наскучило, решил погулять. В квартире жарко, хозяйка окон не закрывает. Котяра и стал захаживать. На пульт от телевизора удачно прыгнул, хвостом пощекотал…

— А почему он шипит?

Прад подлил ей вина, — Да, чёр… Дьявол его разберёт. Кошки как люди: я говорю, кто-то поёт, а Вадик молчит, толстые девочки задают глупые вопросы. Так и у котов: одни мяукают, другие урчат, третьи шипят…

В подтверждение слов кот свернулся калачиком, по всем законам должен был замурлыкать, но непривычно захрипел, почти захрюкал.

Арина уже не знала, чему верить.

— А как же взрывающиеся лампочки? Шорохи, шёпот?

— Совсем уж элементарно! — Прад сощурился. — Проблемы со светом из-за старых автоматов в щитке — износились, коротят, а вечером все готовят, стирают — нагрузка на старую сеть растет — свет начинает мигать! Шорохи и шумы — это изобретение Вадика, покажи ей!

Вадик достал из кармана крошечную коробочку. Нажал кнопку. Салон наполнился шумом, скрипами, шелестом.

— Классное изобретение! Если его правильно спрятать — никогда не поймешь, откуда звук! — Капитан пожал руку помощника. — Ну и чтобы совсем вопросов не осталось — в окно стучал мой ворон — Гриша, я его лет сто… или около того назад приручил — прилетает, если позову. — Прад разлил остатки шампанского, — а с нашей тетенькой всё будет хорошо, не волнуйся. Автоматы я ей поменял, пока вы там пугались, кота у соседа выкупил. Мадам, кстати, не бедна. Выходит, сегодня мы всем угодили.

Голова Арины шла кругом. Она обвела коллег взглядом, ей сделалось тошно.

— Я так не считаю. Лгать людям — гадко, — тихо сказала она.

Гита потупилась и вздохнула, Вадим сделал вид, что увлечённо за чем-то наблюдает в окне.

— Что ж, согласен, поэтому я никогда не вру, — сказал Капитан.

Она закрыла глаза и хоть не могла уснуть, не открывала их до самого дома. Как же так вышло, что первым заклинанием, выученным Ариной, оказалось слово «подлость»?

Глава № 1. Из прошлого в будущее.

Он замерз до костей. Хреновое казенное одеяло в жестком пододеяльнике не грело, а лишь укрывало тело, которое под ним тоже начало попахивать затхлостью. Шея затекла от твердой подушки, голова

Открыл глаза. Темнота. В полумраке угадывалось убогое казенное заведение — неуютное, голое, но вылизанное до стерильности. Как пить дать, больничная палата.

Вадим сел, и панцирная сетка под ним скрипнула, прогибаясь в продавленную яму. За окном без занавесок пронеслась машина — и по стене проползла толстая полоса света, осветив соседнюю койку. Показалось — пустую, но нет. Там кто-то был. Сосед зашевелился, поднялся, сонно протирая кулаками глаза. Пацан его лет, но с совершенно седыми, как у старика, волосами. Альбинос, что ли?

— Ты живой! — громко прошептал седой, тут же начав тараторить. — Я тут седьмой день торчу, а ты ни разу не вставал. Все спал, иногда стонал. И пацаны, которых выписали, говорили — ты тут больше месяца валяешься, как овощ. Что с тобой стряслось? Давай, трави!

— Я, Вадим, — он не узнал собственный голос — стариковский хрип, а не голос.

— Точно! А я, Эдик! Только чур, не рифмовать! И вообще, лучше зови меня Эд. Теперь давай, выкладывай!

Вадим попытался откашляться.

— Тс-с-с, ты потише! — Эд поморщился. — Тут сестры — звери. Услышат, что болтаем — на завтрак бурдой накормят, и передачки отберут! Они называют это «Конфискат»! Сучки крашенные.

— Понял.

— Ну, ты расскажешь или нет?

Что рассказывать? Как он оказался в больнице? Вадим нахмурился, пытаясь пробиться сквозь вату в голове. Туман. Густой и непролазный. Сделал усилие, пытаясь выдернуть хоть что-то — и не смог.

Эд терял терпение, елозил на койке.

— Ну?

— Я… Я не помню.

— Блин, так и знал! Прямо как в «Богатые тоже плачут» — амнезия!

— Че?

— Память отшибло! А до этого ты в коме был! Ну-ка давай, вставай, проверим, можешь ли ходить? Если ноги отнялись, будет вообще улёт!

— Ты больной? Конечно, я могу ходить! — Вадим на всякий случай пошевелил пальцами ног под одеялом. — Слушай, ко мне кто-нибудь приходил?

— Мать твоя. Каждый день, кроме вторника и субботы…

— Угу, у нее суточные дежурства…

— Вооот! А говоришь — не помнишь! Кончай врать, мутишь что-то. Не томи, почему ты здесь⁈

Вадим и сам поймал себя на этом. Действительно, почему?

Он ясно помнил годовые оценки в дневнике и хмурое лицо отца из-за тройки по математике. Помнил, как с пацанами поехал на речку в начале июня — вода ледяная, все потом чуть дуба не дали. Помнил месяц на даче, показавшийся ссылкой длинною в вечность. Помнил первые дни в пионерлагере и тоску по дому, хоть в этом и стыдно было признаваться — по маме. Тамошняя речка была знатная: быстрая, с песчаными пляжами. Он даже зарекся ее переплыть до конца смены. А потом — только туман. Холод. Твердая подушка. И теперь вот болтливый Эд.

— Хоть убей, не помню…

Сосед на секунду расстроился, но тут же воспрял.

— Вспомнишь — стопудово расскажи! А я, прикинь, на вилы напоролся!

— Как так?

— Да по дурости! Родичи сплавили к бабке в деревню, мы в стогу балдели. Я с разбегу — хоп! А в сене — вилы. Вот, зырь! — Эд с гордостью задрал майку, явив наглухо забинтованный живот. — Кровищи налилось море! Фельдшер-алкаш плохо зашил, пошел гной. Бабку мою чуть кондрашка не хватила! Вот теперь я тут… Две операции уже было. Мамку жалко — ревет, будто я уже в гробу лежу.

— Немедленно спать! — Дверь с грохотом распахнулась, на пороге застыла медсестра — широкая кость, или сказать по-простому — толстуха в белом халате, с поросячьим лицом, налитым гневом. — Совсем ошалели, мерзавцы⁈ У меня смена только началась, а вы уже бедокурите никак! Еще слово — штаны с вас спущу и к девчонкам в палату гулять отправлю!

Угроза была нешуточная, так что оба быстро скрылись под одеялами, а через несколько минут сон взял своё.

Тихо и как-то безнадёжно плакала женщина. Вадим проснулся. Утро. На краю койки Эда сидела немолодая дама в очках, с красивыми каштановыми локонами. Даже сквозь линзы были видны глаза — красные, опухшие, точно она проплакала сутки напролет. Такие же глаза были у бабушки, когда умер дед. Рядом стояла ночная сестра, молча поглаживая женщину по плечу.

Вадим вспомнил разговор с новым товарищем по палате и почему-то решил высказаться:

— Здрасьте. Да что вы так убиваетесь по сыну? Ничего с ним не случится. Мы всю ночь болтали, он сказал — обязательно выкарабкается!

Женщина резко замолкла, уставилась словно увидела привидение.

— Ох, и бесстыжий ты мальчишка! — фыркнула медсестра. — И как язык повернулся? Хватает же наглости. У человека горе, а ты глумишься! Ни стыда, ни совести! Сосед твой ещё накануне вечером преставился, а ты нет чтобы сообщить, ещё и небылицы рассказываешь… Ремня бы тебе!

Мать Эда, словно прорвало, запричитала, зашлась в рыданиях, рухнула на кровать, припав к телу сына.

Вадима будто обухом по голове огрели.

— Не может быть… Мы только недавно разговаривали… Поздно ночью… Эд говорил, что раны заживают, что вы всё плачете…

Мать всхлипнула:

— А ведь он любил, когда его называли Эдом, а не Эдиком. Мальчик мой… — и снова вернулась в истерику.

Медсестра же зверела:

— Да ты Бога-то побойся! Слышишь себя, что ты несешь? Заткнись! Ложись и спи! И не позорься! Вот молодежь пошла!

Вадим, оглушённый и совершенно потерянный, отвернулся к стене, зажав уши ладонями.

Мать Эда продолжала рыдать.

Минут через двадцать плачущую увели, а ещё через десять из коридора донёсся нарастающий гвалт. Женский щебет, полный оправданий, раз за разом обрывал густой мужской бас, но женщины, как им положено, с ним не соглашались, продолжая щебетать. Голосов становилось больше. Вот они ввалились в палату, превратив её в шумный базар-вокзал.

— Вот он! Жив-здоров! Проснулся! — голосила высокая, костлявая, как селедка, медсестра, с таким же как у селедки бескровным лицом. — Зоя-то у нас первую смену отработала, не в курсе была, что он клинический…

— Да не знала я! — всплеснула руками толстая ночная сестра и складки кожи под подмышками заколыхались словно тесто. — Зато знаю, что хамло он редкое и врун первоклассный!

— Кто б мог подумать! Взял и очнулся! Сам! — охала маленькая, пожилая врач в роговых очках. — Батюшки свет! Сам!

— Тишина! — рявкнул басом крупный мужчина, которого буквально облепили

Доктор смахивал на заросшую лесом гору или на этакого медведя-берендея. Огромный, с могучими лапищами, густой бородой, кустистыми бровями и смуглой, поросшей чёрным волосом кожей. Но, вопреки всей этой суровой внешности, смотрел на Вадима добрыми, почти что светящимися глазами, щурясь от утреннего солнца.

— Здравствуй, парень, — он протянул ручищу и сжал Вадиму пальцы так, что хрустнули кости. — Ты ещё не в курсе, но ты — наша местная легенда. В моей практике такого, признаюсь, пока не случалось. Чтобы безнадёжный пациент сам поднялся… — Врач заметил, что Вадим хочет что-то сказать, и резко махнул рукой. — Потом. Всё потом! Прежде всего — твоё здоровье. Мать твоя, кстати, уже в пути, как раз к концу осмотра подоспеет… Пошли-ка со мной!

Он окинул Вадима оценивающим взглядом, понял, что тому не в чем идти, и с непринуждённой бесцеремонностью стащил халат с плеч той самой костлявой селедочной сестры.

— Надевай. И ничего не бойся, пошли.

— Иди, не топчись, — буркнула толстая Зоя. — Главврач ждать не любит.

И он пошёл. Вернее еле-еле поплёлся. Чуть не грохнулся на пол, едва встав с койки — голова закружилась. Ноги не слушались, сделались ватными. В очередной раз пошатнувшись, Вадим привлёк внимание доктора.

— Ах, я, старый дурак, не сообразил сразу! Давай-ка, подсоблю!

— Не надо…

— Надо, ещё как надо!

— Мне бы умыться…

— Умыться? Это запросто!

— В туалете зеркала есть, — недостаточно тихо шепнула медсестра.

— Хм, — нахмурил кустистые брови доктор. — Потерпи, сынок. Сначала анализы — потом умывальники.

Этот диалог имел какое-то важное значение. Но Вадим никак не мог взять в толк — какое?

Целый час из него выкачивали кровь, засовывали в гудящую трубу томографа, просвечивали, взвешивали, измеряли, слушали, стукали, спрашивали, не отвечали на его вопросы. Завтрак, похоже, давно кончился, но главврач приволок его в столовую, рявкнул, чтобы накрыли стол, и впихнул в Вадима — голодного, как никогда в жизни, кашу. Обратно в палату он плелся, еле переставляя ноги. Откуда эта усталость? Ничего же не делал, а тело ломило, будто пробежал марафон. Уже у самой двери силы закончились окончательно, чтобы не упасть он прислонился к стене. Вспотел. В глазах темно. Постояв с минуту, вошёл внутрь.

— Вадик⁈ Вадик, ты ли это? Правда же, ты проснулся⁈

Встревоженный голос матери. Он с трудом узнал его. Она стояла у окна, залитая ослепительным светом, резанувшим его после коридорного сумрака.

Мама кинулась к нему. Аромат ландышей — её любимые духи. Крепко обняла, прижала, на секунду отстранилась, чтобы взглянуть в его лицо, снова прильнула и плакала, плакала, плакала…

— Мам, ну хватит… Перестань пожалуйста? Что ты ревешь как маленькая…

— Я маленькая? Это ты мой малыш! — родное лицо всё в потеках слез наконец-то улыбается. — Мой малыш, если бы ты знал, как я горевала, как надеялась, как вымаливала тебя у Бога… Кровиночка ты моя… Солнышко моё!

У Вадима самого сжалось горло, а голос предательски дрогнул.

— Мам, я же здесь. Я поправился. Всё будет хорошо.

Слова сына подействовали. Она понемногу успокаивалась, изредка громко всхлипывая. Медсёстры, постояв в дверях и пошептавшись, оставили их одних. Сели. Мама не выпускала его рук из своих — тёплых, шершавых, натруженных. Эти рабочие ладони, без маникюра, со следами старых мозолей, он не променял бы ни на какие другие. Любимые мамины руки

— Сынок… Боже, я даже не верю. Столько раз представляла этот момент… Боялась, не дожить…

Вадим не понимал, о чём она, но не мог не заметить — мама осунулась и постарела. Должно быть из-за неприятностей на работе, или из-за переживаний о нём. Под глазами залегли тяжёлые мешки, шею изрезали глубокие морщины, волосы поникли — в них много свежей седины.

— Мам, откуда это у тебя? — Он провёл пальцем по незнакомому рубцу на её запястье. — Раньше шрама не было.

— Да, не было, — согласилась она, тяжело вздохнув. — В прошлом году у отца спину прихватило, а нам машину дров привезли… Пилили вместе потихонечку, я и царапнула.

— Отец? Но он же нас бросил?

— Ушел, — поправила мама. — А потом вернулся… Сложно всё.

— Не понимаю. Зачем же ты пилила без меня? И дрова мы в прошлом году не заказывали.

— Ох, сынок… — в её глазах снова блеснули слёзы. — Заказывали, заказывали… А в позапрошлом баню обшивали, а в поза-позапрошлом у дяди Коли дом сгорел, а ещё годом раньше я дачу продать хотела, но соседи отговорили…

— Мам, тебе нехорошо?

— Нет, сынок, нет! — она смеялась сквозь слёзы. — Мне наоборот очень-очень хорошо… Просто… тебе ещё не сказали… Ты спал пять лет.

Вадим подскочил — и чуть не рухнул. Голова закружилась. Его будто окатили холодной водой. Хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть. Сел на соседнюю койку. Провёл рукой по лицу — смахнуть выступивший пот и наткнулась на что-то острое, колючее. Щетину. Густую, взрослую щетину! Так вот почему его не пустили к зеркалу… Он задрал майку — грудь покрыли тёмные волосы, как у отца. Раньше их не было.

Вадим испуганно заморгал.

— Мама?.. Но…

Она подошла, обняла, погладила по волосам.

— Сынок, пусть это останется страшным сном. Кошмаром. Но ты проснулся, и всё теперь наладится, пойдёт как раньше. Мы снова станем семьёй.

Она улыбалась, а слёзы текли по лицу сами собой.

У Вадима в висках стучало: «Пять лет… Пять лет! ПЯТЬ ЛЕТ!»

Остаток дня их никто не тревожил.

Мама без умолку всё рассказывала и рассказывала о всех событиях, что он пропустил, а он уплетал принесённые ею апельсины, засыпая десятками вопросов. Она то смеялась, то плакала, и Вадиму показалось, что за эти несколько часов с маминого лица облетела добрая часть морщин.

Под вечер заглянул главврач, бодро отрапортовав, что «анализы у нашего мальчика — хоть в космос запускай, хоть в армию забирай — как-никак восемнадцатилетие на носу». Но тут же огорчил, заявив, что выпишут Вадима не раньше, чем через пару дней.

Мама ушла затемно — не успела отпроситься с ночной смены. Пообещала вернуться утром.

Обнимая её на прощание, он благодарно шептал:

— Мама, ты у меня самая лучшая! Самая красивая на всем свете. Я тебя люблю…

— И я тебя люблю больше жизни. Дорогой мой мальчик, как же я тебя люблю! — тихо отвечала она, и

Глава №2. Мертвые

На следующий день мама не пришла.

Вадиму продолжали колоть какую-то дрянь, от которой сознание плыло. Он понимал, где находится и что происходит, но граница между явью и туманом полудремы истончилась до предела. Отсутствие матери царапнуло что-то внутри, но быстро потеряло важность, отойдя на второй план в лекарственном тумане.

Его загнали в спортзал — велотренажёр, дорожка, бассейн. Кардиодатчики болтаются на теле, которое спустя пять лет комы сделалось дряхлым, немощным телом глубокого старика. Ослабевшая мускулатура вообще никуда не годилась: он уставал буквально через пару минут нагрузок, восстанавливаясь мучительно долго. Под вечер, в суматохе между сменами, про него забыли, от него отстали.

Вадим ушёл в оранжерею — огромную залу на втором этаже, заставленную кадками с фикусами и кактусами в горшках, бабушкиной традесканцией. Действие препаратов мало-мальски отпустило. Ноги горели, плечи ныли, голова гудела. Курить хотелось немилосердно. Странно — пять лет в отключке, а привычка вцепилась мёртвой хваткой.

Чудилось чьё-то присутствие. В спину будто упёрся взгляд постороннего. Резко обернулся, озираясь по сторонам — никого. Пригляделся. В пустоте арочного проёма, ведущего в коридор, в гуще теней от тополей за окном, определённо кто-то стоял. Даже днём здесь было сумрачно, а вечером и подавно. Полутени смешивались с тенями. Сумрак сгущался, сливаясь с пылью на барельефах. По коже побежали мурашки.

— Кто здесь? — бросил он, и голос с готовностью отрикошетил от стен.

Из тени вышел Эд. Такой же, как накануне ночью — бледный, сплошь седой, в белых трусах и майке.

— Привет!

Вадим отшатнулся, задев ногой горшок с геранью. Наркозная дымка в голове развеялась мгновенно. От страха расширились зрачки.

— Эд? Но ты ведь…

— Мама опять весь день проплакала, — грустно улыбнулся Эд. — Жаль, меня перевели в другую палату. Мне нравилось лежать с тобой, а там, где я теперь слишком холодно — простынь не спасает.

Вадим побледнел. Он ведь точно знал — соседа умер, его отвезли в морг. Значит, перед ним…

— Эд, не подходи! Не подходи, слышишь⁈

— Да расслабься, дай хоть у окна погреться… День-то какой… А у меня, вот, живот снова разболелся…

Вадим отскочил, как ошпаренный. Ужас и мурашки по коже. Бывший сосед подошёл слишком близко, покинув сумрак, и его суть проявилась во всей своей жуткой наготе. Он был соткан из плотного молочного дыма, какой бывает, если в костёр швырнуть охапку сырой травы. Дым излучал слабый холодный свет. Вадиму стало физически плохо, мурашки по спине, холодок, на затылке зашевелились волосы, голос осел до хрипа.

— Эд, ты… Ты же умер! Вчера! Ты сейчас в морге…

Тот смотрел с лёгким недоумением.

— Умер? Ах… да… Всё так странно… Тебе не холодно? Мне вот очень… И мама опять плакала…

Вадим, отступая, упёрся спиной в беленую стену. Во все глаза смотрел на призрака. Если отвернуться, тот без сомнения нападет, утащит с собой в смерть! Дыхание перехватило. Сознание тонуло в панике. Он жалобно прошептал:

— Эд, мама плачет, потому что ты умер. Понял? Умер.

— Умер… — Эд задумался, потом лицо его прояснилось. — А, точно! Прикинь, я ведь на вилы напоролся! — Он задрал майку, обнажив забинтованный живот. — Кто-то в стогу их забыл, а я с разбегу прыг… Ты куда?

Но Вадим уже бежал, громко шлёпая тапками по бетонному полу. В палату возвращаться бессмысленно — Эд наверняка найдёт. Вперёд, только вперёд и подальше. Он рванул к лестнице на третий этаж. Пусто. Где все, чёрт возьми? Почему в больнице так тихо? Где все врачи и медсёстры? Где хоть кто-нибудь?

Вперед! Третий этаж ничем не отличался от второго — так же безлюдно. Страх гнал вперёд ноющие ноги. Он оглянулся — погони нет. И вдруг… в глазах потемнело, в ушах вакуум, в лёгких ледяная боль, словно захлебнулся. Зима вместо лета. Реальность пропала. Вадим споткнулся, растянулся на полу, по инерции пролетел ещё с полметра.

— Ну и молодёжь пошла: несутся, под ноги не смотрят! Так и убиться недолго! — сиплый голос старухи сопровождался шарканьем и постукиванием клюки.

Вадим поднял голову и обомлел. По коридору ковыляла сгорбленная старушонка в растянутых рейтузах и шерстяной кофте. Белой как мел. Вся — из того же густого, молочного дыма, что и Эд. И он… он прошёл сквозь неё!

«О, Боже…» — прохрипел Вадим и заскулил от страха, закусив губу до крови, вскочил. Перекрестился, помчал дальше, беззвучно твердя «Отче наш». Коридор повернул налево и упёрся в тупик с единственной дверью и скамейкой. На скамейке лысый мужик с брюшком. Подмигнул, проведя ладонью по голому черепу.

— Здорова, новенький! Ну, будем знакомы! Я, Андрей Иванович, радикулит лечу. А ты с чем сюда? Эх, в твои-то годы я вообще не болел, как огурчик был — за девчонками гонялся, а не за рецептами!

Мужчина был призраком.

Вадим почти задохнулся. Эти молочные, пустые глаза. Он понял — никогда их не забудет, теперь они будут являться ему в кошмарах до самого конца. Сердце бешено колотилось в висках. Его всего сотрясало от ужаса. Рука сама потянулась к ручке двери. Рванул на себя, влетел внутрь и захлопнув, трижды повернул замком — чтобы наверняка. Лбом упёрся в прохладную стену.

— Боже, прости мои грехи… Дай только выбраться! Прошу, пусть это закончится! Пожалуйста! Я всё буду делать как надо. Молю тебя. Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.

Паника чуть отступила. Он сглотнул ком в горле и, медленно сползая по стене, огляделся. В палате стояла одна-единственная кровать. На ней спал пожилой мужчина, его рука безвольно свесилась с края. Вадим почти выдохнул с облегчением. И тут…

— А-А-А-А! — сам собой вырвался из груди истошный вопль.

Прямо под потолком, в углу над кроватью, висел призрак пациента. Длинные седые патлы развевались на неощутимом ветру, полы длинной ночной рубахи колыхались. Привидение замерло в позе распятого — раскинув руки, с запрокинутой головой. Вадим судорожно ухватился за нательный крестик. Непослушные губы сами шептали обрывки молитв — он путал слова, но твердил то, что помнил, с отчаянной, животной верой. Никогда ещё он не взывал к Богу с такой силой.

Спрятал лицо в ладонях. Зажмурился.

Молился. Молился. Молился.

Через минуту, собравшись с духом, снова поднял взгляд. В тот же миг веки призрака распахнулись. Взгляд,

Вадима отшвырнуло в угол. Он грузно завалился на бок, застонал.

Призрак сделал с ним что-то дурное. Что-то, что не должно происходить с живыми. Призрак наказал его. Глаза закатились, тело выгнулось в неестественной дуге. Судорога. Начался припадок. Мышцы свело, позвоночник выкручивало волнами мучительной боли — сверху вниз и снизу вверх. Изо рта пошла пена. Затылок с глухим стуком бился об пол. Бух. Бух. Бух. Синюшные ногти скребли свежевыкрашенную стену, оставляя белесые полосы.

Призрак равнодушно сомкнул веки. Рассеялся, оставив в палате труп старика и полутруп Вадима.

* * *

— Вадик… Вадик! Сынок, просыпайся! — добрый низкий голос отца.

Он с трудом разлепил веки. Простое движение отняло все силы. Усталость давила на грудь свинцовой плитой. Хватит ли воздуха, чтобы просто говорить?

— Привет… пап…

Отец мягко сжал его руку, поправил одеяло. Они снова в знакомой палате, где он провел последние пять лет. А что произошло за последние пять часов? В памяти путанные клочья тумана, да бледное лицо Эдика.

— Пап… что со мной?

— Ничего страшного, не волнуйся. Заблудился, упал в обморок… Всё уже позади.

Отец никогда не умел врать. Вот и сейчас на его осунувшемся, заросшем щетиной лице, он легко прочитал ложь.

А Вадим Крымов-старший за эти годы изрядно сдал. Известный любитель пива — он отрастил живот, почти облысел, лицо красное с прожилками капиляров. Но что он скрывает? «Заблудился»… Вадим ахнул, будто током дернуло. Хлипкая плотина в памяти рухнула, и на него обрушился камнепад ярких видений: Эд в оранжерее, старуха с клюкой, белёсые глаза и чудовищный призрак над кроватью. Его снова затрясло, голова вжалась в подушку. Опасаясь лишиться чувств, он заспешил, затараторил, чтобы успеть рассказать, чтобы люди знали о призраках.

— Папа, я их видел, — шептал он, хватая отца за рукав. — Призраки. Они здесь среди нас. Говорили со мной…

Отец смотрел странно — со смесью страха и жалости.

— Успокойся, сынок. Всё хорошо. Пожалуйста, успокойся!

— Ты не слушаешь! Я ведь говорю совершенно серьёзно. Они здесь! Мёртвые! Разговаривают со мной. От них могилой тянет!

Дверь распахнулась. Вошёл незнакомый врач — высокий, с орлиным профилем и надменным взглядом.

Отец почему-то сделался виноватым, отвернулся к врачу.

— Доктор, всё как вы предупреждали… Он не в себе и опять судороги и бред…

— Папа! — воскликнул Вадим, — Папа, я отвечаю за каждое слово! Все, правда — мне не показалось! Здесь действительно полно привидений! Я не знаю, как объяснить или доказать, но мы ведь всегда верили друг другу!

Отец молча отвернулся. Врач нахмурился.

— Ваш сын слишком долго находился в состоянии комы. Боюсь, некоторые клетки мозга не восстановятся. Отсюда — припадки. Биполярное расстройство. Шизофрения. Когнитивное расстройство.

— Но…

— Сейчас это лечится, — отрезал врач. — Будьте покойны.

— Мне не нужно никакое лечение, — разозлился Вадим, — вы не хотите меня выслушать! Я понимаю, что это звучит как бред, но больные, которые здесь умерли — превратились в призраков! Я читал об этом, такое бывает! Они входят со мной в контакт, общаются!

Он и сам бы себе не поверил, окажись на их месте. Как можно верить заикающемуся парню с перекошенным от судорог лицом и блуждающим взглядом?

Врач с отцом переглянулись.

Больше Вадим ничего не успел сделать. В капельницу у изголовья воткнули шприц. Раствор из прозрачного стал йодовым. Усталость навалилась с новой силой. Мир отдалился, сделавшись плоским и неинтересным. Призраки? Ну и чёрт с ними. Отец здесь… а где мама? Какая разница. Всё выцвело. Ему ничего не хотелось. Лень воцарилась в мыслях и теле. Рука выпала из-под одеяла — надо бы укрыть, но лень. Отец грустно прощается у двери — надо бы попрощаться, но лень, лень даже сказать «пока». Врач светит в глаза фонариком — отстал бы. Зачесалось за ухом — само пройдёт. Шевельнуться — слишком много усилий. Лень.

Вскоре его оставили в покое. Вскоре, а может и не вскоре, пришёл сон. Хотя чем бодрствование отличалось от сна? Ни мыслей, ни тревог. Вселенский покой. Как раньше он не понимал — вот оно — счастье. Жизнь без стремлений, без глупых мечтаний. Только покой и сон без сновидений.

Утром вернулся главврач, который медведь.

Отчего-то с кем-то ругался, но Вадиму было плевать, его утомляла суета вокруг. Однако главврач ворвался в палату шумный и злой, сдёрнул капельницу, отвесил несколько пощечин, подхватил как ребёнка и потащил в душ, а там долго издевался, поливая холодной водой. Вадим бы согласился остаться под ледяными струями навечно, лишь бы тот отстал — вернул тишину и покой. Но к концу «процедуры» в нём зашевелилась злость.

— Ч-чего в-вам надо? — он заикался от холода. — Отстаньте!

— А, заговорил! Ну наконец-то! — врач выключил воду, швырнул чистую одежду. — Одевайся, нужно поесть. Хорошая пища — любой недуг лечит!

— Вы, видимо, слишком часто «лечитесь», — пробормотал Вадим.

Врач серьёзно посмотрел на него, потом на свой круглый живот и раскатисто захохотал. Так заразительно, что Вадим сам невольно ухмыльнулся.

«Возможно, этот медведь не такой уж плохой дядька!».

Они поели. Никогда ещё безвкусные тефтели в жидкой подливке и размазня из картошки не казались ему настолько бесконечно вкусными. Компот с одиноким сухофруктом на дне стал достойным аккордом завтрака. Голова наконец прояснилась. Мир робко наполнялся красками. Упитанный рыжий таракан деловито пробежал по столу. Весёлая повариха в крапчатом фартуке игриво подмигнула доктору, вильнув бедрами. Вадиму снова начинало хотеться жить.

— Меня Борисом Сергеевичем зовут. Мы же толком не познакомились, — начал огромный доктор.

— Думаю, мне представляться бессмысленно, — Вадим уткнулся в пустую тарелку. — Вы и так обо мне всё знаете. От имени до того, из чего состоит мой кал.

Врач прыснул.

— Ты прав. Но кое-чего я не знаю. Например, что ты сейчас чувствуешь и что у тебя тут? — Он постучал пальцем-сосиской по виску.

— Мне бы и самому хотелось это знать, — Вадим почесался — щетина колола. — Но благодаря вашим коллегам я теперь знаю, каково это…

— Что — ЭТО?

— Быть овощем.

— А-а… Тут уж моя промашка, — Борис Сергеевич шлёпнул себя ладонью по лбу. — Ты тут ни при чём. А вот наш новый эскулап — тот да…

— Приходил…

— А помнишь, что ему наговорил? Что видел?

Вадим замолчал. Он отлично помнил и визит отца, и свой рассказ, и недоверие в его глазах, и удивление доктора-орла и, что самое важное — капельницу.

— Ну-ну, не бойся, рассказывай!

— Я… я… — колебался Вадим, но решил не рисковать. — Знаете, что-то нашло. Голова кружилась… Гулял, упал, ударился. Всё помутилось… Ничего важного.

Борис Сергеевич с недоверчивым прищуром изучал его лицо.

— Врёшь ведь! Нехорошо! Я тебя снял с препаратов, отпаиваю, кормлю, а ты значит вот как? Давай попробуем ещё раз: расскажи про привидения. Видел же?

Вадим вспомнил бельмастые глаза, леденящий холод, боль, выворачивающую сознание. Ему стоило немалых усилий ничем не выдать страх, еле сдержал дрожь.

— Я правда ничего не помню… И, кстати, в привидений не верю! — натянул плохенькую улыбку.

— Ну-ну, — провести доктора оказалось непросто. Тот устало вздохнул, зачерпнув ложкой мороженое, которое принесла повариха. — Врёшь. Боишься и врёшь. Ну как хочешь. Я думал, смогу помочь… Что ж, — главврач рассеяно почесал ложкой за ухом. — Переведем тебя на лёгкие препараты, денёк понаблюдаем — и свободен. Тебе нужно вернуться домой…

В словах доктора мелькнуло что-то важное, но радость от возможности вернуться домой, где он не был пять лет, затмила всё.

— Через день я буду дома? Вы не шутите?

— Не шучу. Но будешь принимать лекарства и являться на еженедельный осмотр…

Вечером Вадим долго ворочался — видимо, отоспался в прок за последние сутки, или годы. В голову лезло всякое. Навязчивые мысли о призраках он гнал прочь, пытаясь сосредоточиться на другом: почему не приходит мама? Неужели с ней что-то случилось? Если да, то вот что имел в виду Борис Сергеевич, говоря «тебе нужно вернуться домой». Под утро сон всё же явился — поверхностный и беспокойный.

Затем Вадим трудился на физиопроцедурах, считая минуты до прихода главврача. Когда же тот появился, с порога спросил:

— С мамой что-то случилось? Она больна?

Ответ читался на потемневшем лице доктора.

— Да. Ничего критичного, но… странный, знаешь ли, диагноз. Её, конечно, вылечат.

Всё. Спокойствию пришёл конец. Терзаемый дурными предчувствиями, Вадим четырежды обошел все этажи больницы. Полежал в палате. Снова совершил обход. Накрутив себя до такой степени, что невозможно разболелась голова, он решительно постучал в кабинет главврача.

— Извините, но я места себе не нахожу. Борис Сергеевич, что с мамой?

— Ох, сынок, не положено мне такое говорить… Но вижу, не отстанешь.

— Не отстану, — кивнул Вадим.

Главврач снял очки, тщательно протерев стекла платком.

— У неё внезапное проявление розацеа, молниеносная форма ринофимы и атипичный дерматит.

— А по-русски?

— У твоей мамы, по неизвестным причинам, возникли серьёзные проблемы с кожей лица…

— То есть жизни ничего не угрожает? Просто… прыщи? Она поправится? — с надеждой выдохнул Вадим.

Борис Сергеевич отчего-то нахмурился сильнее:

— Угрозы жизни нет. Но ситуация… серьёзная.

У Вадима будто камень свалился с плеч. Он поблагодарил главврача и чуть не вприпрыжку выскочил из кабинета. Жизнь налаживалась!

Глава №3. Беда

На следующее утро он проснулся в шесть. В предвкушении выписки не шёл, а летел. Собрал нехитрые пожитки, умылся, побрился, что было в диковинку, и снова принялся ходить по спящей больнице, восстанавливая форму. Мышцы приятно ныли от усилий. У Вадима скопился миллион планов на жизнь, ещё бы — пропустить всю юность! Он собирался встретиться с бывшими одноклассниками и друзьями, наверное, даже выпить с ними вместе, как взрослые. Они ведь все теперь взрослые. Узнать, кто как устроился. Побродить по знакомым улицам, наверняка неузнаваемо изменившимся. Вспомнил, как возвращался из лагеря и подмечал мелочи: покрашенную будку, новую остановку. И это за одно лето! Сколько же всего нового появилось в мире за пять лет? Ещё бы позвонить Наташке из параллельного класса — вдруг помнит? Вадим заметил, что его очень сильно влечет к девушкам. Гораздо сильнее, чем прежде. В голову постоянно лезли неприличные мысли, от которых становилось тесно в паху, чтобы как-то успокоиться приходилось вспоминать таблицу умножения, или алфавит, или в уме возводить простые цифры в квадрат. Да, ему обязательно нужна девушка.

Размышляя об этом, он снова забрёл в оранжерею.

Полумрак. Тишина. Тени.

Привидения! Где же привидения? За последние двое суток он почти забыл их леденящие душу дымные образы. Под лопатками холодно засосало. Неприкаянно оглянулся — не стоит ли за спиной душа какого-нибудь покойника? Никого. Обойдя оранжерею, немного расслабился, как вдруг — шорох слева и сзади. Он разве что не заорал от страха. На пол упала сухая ветка с лимонного дерева. Сама. Так бывает. Но чертовски неожиданно! Перекрестился и поскорее ретировался.

Продолжил бродить по гулким коридорам, уже не отвлекаясь. Осторожно высматривал призраков или намёки на их присутствие, но ничего не находил. Ни на третьем этаже, ни на первом. Заглянул в ту самую палату, где его скрутил припадок, — пусто. Что ж, должно быть, препараты так подействовали. Побочные явления — галлюны, будь они неладны!

Когда довольный Вадим завершил обход, часы показывали восемь — час выписки. К этому моменту в нём ни осталось и тени сомнений: призраков не существует!

Глава № 3. Беда.

— Алло, мам? Это я, Вадик!

— Ах, сынок… У тебя такой взрослый голос, я и не узнала, — она говорила тихо, будто сквозь помехи. — Вадик, ты уж прости, но мы не сможем тебя встретить. Папу срочно отправили в командировку, а я… на больничном, не выхожу из дома…

— Мам, не вопрос! Как раз посмотрю, как Москва изменилась. Скоро буду!

— Прости ещё раз… Деньги оставила в твоей тумбочке…

— Люблю тебя, мам!

— И я тебя… Приезжай скорее…

Вадим повесил трубку, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Не сдержавшись, так и рванул обнять молоденькую медсестру, разрешившую позвонить со служебного телефона.

Вопреки ожиданиям, провожать его вышла почти вся смена. Не пришли только Зина и тот врач с орлиным профилем. Медсёстры всплакнули, вспоминали, каким его привезли, травили байки о других «безнадёжных», внезапно проснувшихся, — таких, к слову, были единицы. Борис Сергеевич крепко пожал руку, похлопал по плечу. Глядя в эти, в общем-то,

Самый счастливый момент настал у двери, за которой начинался большой мир. Он затаил дыхание и распахнул её.

Солнце ударило в глаза. Запахи опьянили. Уличный гам оглушил.

— Господи, как хорошо! — вслух сказал он и, споткнувшись, посмеялся над собой.

Утро — его самое любимое время дня. Воздух звенел, напоенный силой. Казалось, само небо еще не успело устать и зовет в полёт — раскинь руки — лети!

На остановке Вадим с удивлением отметил появление новых маршрутов, новых автобусов, новых дорог. Чему удивляться? Москва живёт, растёт, меняется, никогда не тратя время на пустое ожидание отставших коматозников. Даже одежда у людей стала ярче, смелее. В маршрутке играло незнакомое радио, пели неизвестные песни.

Пять лет — как это много!

Он шёл по улице детства, узнавая и не узнавая её. Взрослые деревья выросли на месте заросшего газона, где раньше бездомные собаки и граждане справляли нужду. Разбитая песочница превратилась в яркую площадку. Дом покрасили, у подъезда — новые иномарки — благосостояние соседей растет! Денег ему выделили немного, но он легко с ними расстался, купив в киоске скромный букет для мамы.

Дверь в подъезд теперь закрывалась на кодовый замок. Пришлось подождать почти двадцать минут, пока новый сосед не впустил его. Незнакомый лифт, чужие почтовые ящики. Стало грустно — будто не домой вернулся, а приехал из какого-нибудь Новосибирска, погостить в столицу. На своём этаже не увидел ни одной старой двери — все новые, чужие.

— Вадик! Наконец-то! — мама распахнула дверь, едва он позвонил. Она всегда открывала, не спрашивая «кто там».

— Я спешил… — не успел договорить, оказавшись в объятиях.

Он, видимо, сильно вырос — мама теперь едва доставала ему до плеча. Памятуя о словах врача, с тревогой разглядывал её. Похоже, дело плохо. Мама обмотала голову платком и бинтами, оставив лишь щели для глаз и рта. Нехорошо. Выглядела она одновременно забавно и жутко — напоминая и мумию, и японского ниндзю.

— Сынок, что ж мы стоим на пороге? Заходи скорее! Я голубцы приготовила — твои любимые!

— Я сейчас съем всё что угодно!

В квартире его охватило тягостное предчувствие. И в зале, и в его комнате, и на кухне на окнах задёрнуты шторы — в доме пахло болезнью. Мама, явно его стесняясь и опасаясь вопросов о недуге, безостановочно болтала обо всём и ни о чем, не давая вставить слово. Накрыла на стол, а сама скрылась в ванной.

Поев, Вадим постучал в закрытую дверь.

— Мам, давай выходи. Надо поговорить.

— Ох, сынок, может, отложим?

— Зачем? Что изменится?

— Не знаю…

— Жду в зале.

Она вышла через пять минут, всё в той же странной маске.

— Мам, снимай.

— Вадик, не надо…

— Мы преодолеем это вместе. Ты моя мама, я должен знать.

— Боюсь… — она колебалась, заламывая руки, переживала. — Так стыдно, ты не представляешь — это мерзопакостно!

— Мам!

— Ладно… Но прости заранее…

Безвольно опустившись в кресло, она начала разматывать бинты. Ближе к коже ткань из белой стала коричневой, липкой. Пахло гноем. Сглотнул. Перед последним слоем она замешкалась, собралась с духом и решительно сняла повязку.

Бугры. Гной. И правда, мерзость.

Вадим не смог сдержаться — скривился, только на миг, но и этого много. Мама поняла. отвернулась, хотела снова намотать бинт, но он остановил её.

Прекрасное мамино лицо — самое родное с детства бесследно исчезло. О нем даже ничего не напоминало. Воспалённая кожа, усыпанная прыщами, огромные неровные шишки на бровях, скулах, сочащиеся гнойники на щеках, подбородке, лбу. Левый глаз почти скрыт под опухолью. Нос распух втрое, став багровым. На шее та же картина, но ещё и кожа отслаивалась лоскутами. Казалось, кто-то взял её любимые зелёные глаза и переставил на физиономию чудовища.

— Всё! Хватит! — мама отвернулась, бесшумно плача, снова наматывая бинт.

— Мам…

— Молчи! Я всё видела! И не говори, что тебе всё равно как я выгляжу. Я — урод! Врачи молчат, но я знаю, даже если это пройдёт, шрамы останутся…

Он хорошо знал её, поэтому не стал утешать. Просто обнял. Прижал крепче. Заплакал вместе с ней, тихо повторяя:

— Ты поправишься, обязательно поправишься, я обещаю. Будешь здорова!

Выплакавшись, она прошептала:

— Знаю, что поправлюсь… Когда ты уснул… Мы завели котёнка, Машку. Такая нежная лапочка… А на днях она за мухой погналась и с балкона сорвалась… Я её за гаражами похоронила. Бабушка говорила, что кошка забрала с собой смерть из дома…

Вадим ужаснулся:

— Мам, о чём ты? Ну, какая смерть? Рано тебе о таком думать!

— Ага.

— Выдумают же — кошки, смерть…

Весь день они провели вместе. Болтали о ерунде, смотрели телевизор, перебирали старые фотоальбомы. Около семи мама ушла на кухню собирать закуски к ужину, хотела открыть припрятанную бутылку вина. Вдруг оттуда раздался нездоровый, свистящий кашель. Нехороший. Булькающий. Звон разбитого стекла. А следом стон.

Вадим ворвался на кухню и застыл. Всюду кровь: на полу, на кафеле со смазанным отпечатком ладони, на дверце холодильника.

— Мама⁈

Она лежала на полу, сжимая горло руками, — хрипела, задыхалась.

Он охнул. Можно быть готовым ко всему, но не к этому. Никому не пожелаешь увидеть, как родной человек бьётся в луже собственной крови, размазывая её. Особенно маму. Почему-то показалось, если поднять её, усадить на стул — кошмар закончится, ей полегчает. Но мама была такой тяжёлой, а руки скользили, разъезжались. Откуда же столько крови? Он повторял: «Мама, мама, что с тобой? Как помочь?» — а она хрипела, слабо отталкивала его. В отчаянии он наконец-то вспомнил про телефон. 03.

Скорая ехала дольше, чем вечность.

Мама сидела на полу, прислонившись к батарее. Каждый вдох давался ей с трудом. Из горла вместе с хрипом текла слюна, смешанная с гноем и кровью. Грязная субстанция сгустками капала с лицевой повязки на линолеум. Он принёс одеяло — укрыл её. Принёс тряпку, вытер её руки. Она хотела ему что-то сказать, но сил хватало только на сбивчивое, свистящее дыхание. Слёзы застилали глаза, ручьем текли по щекам и падали в мамину кровь. Он пытался их смахивать — да толку.

— Мама, пожалуйста, не оставляй меня… Держись… Прости… Мама?.. МАМА⁈

Она перестала дышать ровно тогда, когда

Врач не суетился. Не испугался её лица. Проверил пульс, что-то записал, сделал укол. Два рослых медбрата погрузили маму на носилки и вынесли из квартиры головой вперед.

— Я поеду с вами! — плакал Вадим. — Это моя мама!

— Не получится, приезжай сам, — сухо ответил врач, привыкший к чужим слезам. Дал бумагу. — Вот адрес неотложки.

— Вы ей поможете? Пообещайте!

— Сделаем всё возможное, — ответила удаляющаяся спина.

— Вы ОБЯЗАНЫ!

Крик эхом раскатился по пустой лестничной клетке. Дверь закрылась.

У Вадима началась истерика. Вадим рыдал, сидя на полу в разгромленной кухне. Разум твердил ему: слезами не поможешь, но он ничего не мог с собой поделать.

В минуты горя в голову лезут странные мысли. Вот и ему вдруг показалось, что мама, вернувшись, расстроится из-за беспорядка. Шмыгая носом, наполнил ведро водой, принялся драить пол, стены, собирать осколки.

Вода в ведре стала красной.

Целое ведро маминой крови.

Снова накатило. Так не пойдёт. Засунул голову под ледяную струю из крана — чуть отлегло. Напился холодной воды. Но когда вытирался, почувствовал от полотенца знакомый аромат ландышей — её запах. Опять зарыдал. В итоге помогли только таблетки — те самые бета-блокаторы, которые ему прописали. Нашёл отцовские сигареты — папа курил, когда выпивал, то есть часто. Вышел на балкон. Затянулся — с непривычки закружилась голова, но вместе с дымом пришло нет не облегчение, какое-то онемение чувств что ли.

Быстро оделся, собрал мамины вещи в пакет — пригодятся, если оставят на ночь в больнице. Вспомнил про деньги. В шкафу лежала бабушкина шкатулка — родители всегда хранили наличные в ней. Хотя бы это не изменилось за пять лет. Взял несколько купюр.

До неотложки добрался ближе к десяти. И почему скорая вечно увозит пациентов не в ближайшую больницу, а обязательно в соседний район? На город наступал поздний вечер — это особенно чувствовалось в длинной тенистой аллее, по которой нужно пройти от остановки. Дневной жар отступил, лёгкий ветерок теребил лёгкую рубашку, а на душе тяжело как никогда. Мимо шагали парочки: смеялись, целовались. Детишки на самокатах мимо. У всех всё было хорошо. Вечер шептал: «Жизнь прекрасна!» — да только не ему.

Вадим снова не вписался в идеальную картинку мира. Миру нет дела до его беды.

Протерев глаза, вошёл в приёмную. На скамейках коротали время бомжи, пьяная тетка храпела прямо на полу, от неё тянуло перегаром и мочой. Какой-то гопник в спортивках прижимал к плечу окровавленную тряпку. За стойкой регистратуры — ни души. Вадим знал по опыту: ждать внимания в больнице — всё равно что ждать у моря погоды. Не раздумывая, шагнул за дверь с табличкой «Реанимация».

— Молодой человек, вы куда? — окликнула его дородная женщина в халате, с виду — уборщица.

— Мою маму сюда привезли. Хочу знать, что с ней.

— Так ждите в приёмной!

— Я уже час жду!

Его ложь так сильно похожая на правду, подействовала. Женщина смягчилась, пообещала найти лечащего врача Ирины Крымовой и растворилась в больничных лабиринтах.

Вадим прождал двадцать минут, дважды сбегав на перекур, предварительно договорившись с гопником, чтобы тот блюдел.

Из реанимации вышла высокая и тусклая, будто бы обескровленная женщина с тонкими поджатыми губами. Он сразу понял — это к нему.

— Вадим Крымов?

— Я.

— Я лечила вашу маму, — она сделала паузу.

И он всё понял.

То, о чём нельзя даже думать, в отношении родителей. То, что он отчаянно гнал от себя все последние часы. То, что не укладывалось в голове.

Произошло.

Вадим отступил на шаг.

— Лечили?

— Ваша мама поступила в состоянии клинической смерти. Остановка сердца произошла ещё в машине. Мы боролись за неё, но…

— Она умерла.

Он больше не слышал врача, не видел ничего, забыл обо всём. Перед глазами стояла фотография мамы — её любимая: где ей всего двадцать пять, где она в Крыму с подружкой, ещё не знает, что Крым станет её фамилией, ещё не знает его отца и его. Фотография медленно таяла в пустоте. Мамы не стало.

Перед лицом замаячила бумажная салфетка.

— Что?

— Я говорю, у вас кровь пошла носом, — сказала врач.

— А это… Бывает, — он взял салфетку, утерся, развернулся к выходу.

— Постойте, куда вы? Необходимо подписать документы!

— Конечно, как скажете… Я всё подпишу… всё подпишу… конечно… как скажете…

Он брел по почти тёмной аллее, беззвучно шевеля губами. Не отдавая себе отчёта, опустился на скамейку. К нему подбежала лохматая собака, обнюхала ногу и убежала. Всё, что окружало, осталось где-то далеко — в другой жизни, в другом времени.

Ему стало физически плохо.

Слёзы помогают пережить горе, но некоторые особенные сорта горя и слезам не подвластны. Да и слёз не было. Мыслей не было. Мамы не было тоже. Где-то глубоко внутри ныла неосознанная ещё до конца боль от утраты. Как же так? Мама — вечный человек! Она может заболеть, постареть, уехать на неделю, но она не может исчезнуть навсегда. Это невозможно. Смерть и мама — понятия несовместимые. Он мог бы привести миллион причин, почему мамы не умирают, но вся логика рушилась в прах перед чудовищной, стопудовой действительностью. И справкой в кармане — «Отнесите в паспортный стол».

— Во, ты где! Еле нашёл. Держи пивасик — тебе нужнее…

Перед Вадимом стоял тот самый раненный гопник из неотложки, протягивая тёмную бутылку «Девятки».

— Благодарю, — выдавил Вадим.

Вообще-то хотел сказать «спасибо», но гопник мог не понять. Они не любят это слово — на зоне за спасибо «имеют красиво». Вот и ляпнул «благодарю». Какого чёрта он вообще об этом думает, когда мамы нет?

Гопник присел рядом.

— Братан, я спалил ваш базар с врачихой. Блин. Хреново тебе…

— …

— Хорошая мамка была?

— Да.

— В натуре бескозырка… У меня тоже недавно мамка померла, да я не особо жалею — она меня в детстве за ящик водки продала… Прикидываешь?

— …

— Ну, ты, короче, крепись. Всё проходит, и это пройдёт. Я отваливаю… Не грузись!

Гопник исчез, предварительно стрельнув сигарету.

Странно, но Вадиму отчего-то стало чуть легче. То ли от креплёного пива, то ли от корявого, но искреннего сочувствия. Кто знает… Именно в эту минуту он полностью осознал. Принял внутри невыносимую, чудовищную правду. Прочувствовал значение фразы от и до и, сделав глубокий

Мама умерла.

Навсегда.

Она не вернётся.

История закончилась. Страница перевернулась.

Мама = смерть.

Мамы нет.

Точка.

Глава №4. Туда и обратно

Хоронили в закрытом гробу. Далеко — на Алтуфьевском кладбище. Шел дождь. Мужчины матерились одними губами, закапывая яму.

Глина липла к лопатам.

Отец вернулся из командировки позже, хотя, наверное, мог бы успеть попрощаться, но да какая теперь разница? Они не разговаривали. Та их беседа в больнице превратила давнюю трещину в отношениях в пропасть. Она — Вадим решил больше не произносить слово «мама» — была неотъемлемым звеном их семьи, объединяющим двух мужчин. Теперь звено покоилось под старым вязом в полутора метрах под землёй.

На десятый день после похорон отец зашёл в его комнату.

— Знаешь, остались кое-какие сбережения… Давай разменяем квартиру? Чтобы тебе и мне. Ты уже взрослый.

— Давай.

Чтобы пережить эти чёрные дни и не сойти с ума, Вадим глотал таблетки горстями. Таблетки помогали.

Устроился на работу. Без образования его никуда не брали, и вдруг взяли на склад в торговый центр. Там работали такие же пацаны, но Вадим, пропустивший пять лет, выпал из коллектива тоже. По сути, так и остался двенадцатилетним подростком. Не понимал шуток, не разделял интересов. К нему сначала присматривались, а потом записали в лузеры. И дома, и на работе он остался совершенно один.

Шло время.

Квартиру разменяли. Ему досталась старенькая хрущёвка в Черёмушках. Дом сильно нуждался в ремонте, но сердобольные пенсионеры держали его в образцово-показательном состоянии — хотя бы внешне. Впрочем, возвращаться сюда он предпочитал только на ночь. Днём от мрачных мыслей спасала работа, вечером — долгие, утомительные прогулки. Он наблюдал за чужими жизнями, заглядывая в освещённые окна первых этажей, представляя чужие, счастливые миры за цветными занавесками. Всё что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Намотав километров десять, валился без сил и засыпал мёртвым сном. Утро — и всё по новой.

Выходные превратились в пытку. Без друзей, без родных, без целей — он не знал, куда себя деть, и начал прикладываться к бутылке. Интересным образом с алкоголем сочетались таблетки — они притупляли остроту восприятия, задвигая боль подальше в подсознание. Но настал день, когда пузатый пузырёк опустел на две трети. Идти в больницу за новым рецептом не хотелось. Да и привыкание к пилюлям настораживало. Вадим стал самовольно снижать дозу. Вместо четырёх пилюль — две, потом одну, и только перед сном.

Вскоре была выпита последняя.

Следующим утром Вадима разбудил умопомрачительный запах яичницы. На кухне бормотал телевизор. Сквозь сон он уловил привычный стук тарелок — мама старалась не будить домашних, дать им поваляться лишние пять минут. Он улыбнулся, не открывая глаз. Потом потянулся на запах. Захотелось обнять мамочку, как в детстве, когда руки доставали только до её талии, прильнуть и ходить за ней хвостиком, не отпуская.

Не вполне проснувшись, распахнул кухонную дверь:

— Мама?

— С добрым утром, сынок!

Его с такой силой отшвырнуло к стене, что та гулко содрогнулась. Сон как рукой сняло. На кухне стояла миловидная старушка в светлом переднике: тоненькие иссохшие руки, глубокие морщины и модная у бабушек химическая завивка на фиолетовых волосах. Про таких ещё говорят — божий одуванчик.

Всё бы ничего, если бы она не была призраком.

Отступая, слышал, как зубы во рту выстукивают.

Старушка застыла, забыв поставить на плиту призрачную сковородку.

— Сынок?

Её добрый голос вступал в чудовищное противоречие с сущностью. Вадим шумно выдохнул, отмахиваясь от видения. Сердце заколотилось, отдаваясь в горле. Снова галлюцинации? Выходит, с головой и впрямь не всё в порядке. От старушки веяло могильным холодом, а один взгляд на её дымчатое тело вызвал тошноту — мерзкая противоестественность. Всем своим существованием она противоречила законам бытия — шла с ними в разрез. Недопустимый, отвратительный, богомерзкий феномен.

Призрак поставил сковороду, вытер руки о фартук.

— А ну быстро умывайся, а не то всё остынет!

Вадиму не нужно было повторять дважды, он и сам просчитал, ванную — надёжным укрытием, тем более там с вечера осталась одежда. Громко, щёлкнув защёлкой, он немного успокоился, хотя фанерная дверь — стукни — развалиться, вряд ли могла стать препятствием для духа, победившего смерть. Трясет. Он костерил свою неуклюжесть, не попадая ногой в штанину, а футболку натянув задом наперёд. С кухни доносились мирные звуки, но кто знает, что творится в головах у привидений? Волны мурашек от макушки к пяткам.

Защёлка издала громкий «Клац!». Только бы призрак не услышал! Юркнув в коридор, он схватил кроссовки, запутался в цепочке, взмок от страха, чуть не задохнулся, и, перепрыгивая три ступеньки за раз, сбежал-таки из проклятой квартиры.

Вывалившись во двор, он дышал, как рыбка, вывалившаяся из аквариума — часто, испуганно, бессмысленно. Рухнул на гнилую лавку. В глазах темно, в висках стучит.

Что это было? Почему видения вернулись? Что-то не так. Неужели Эд и другие призраки в больнице были настоящими? Нет. Бред, конечно. Голова шалит… Вадим безучастно изучал потрескавшийся асфальт под ногами. Как же хочется курить, но сигареты дома. Сможет ли он когда-нибудь вернуться в квартиру?

— Молодой человек, разрешите присесть? — спросил пожилой интеллигентный мужчина.

— Да… Конечно…

— Премного благодарен.

Вадим взглянул на него — и новая волна паники накатила теперь от копчика к макушке. Не думая, он вскочил, попятился, споткнулся, упал, расцарапав ладони, но не чувствуя боли, рванул прочь. «Господи, спаси и сохрани…» — шептали онемевшие губы. Перед глазами стояли белёсые, пустые глаза призрака, прятавшего улыбку в пышных казачьих усах.

«А я всегда считал призраков — ночными созданиями!»

Всё перепуталось. Снова. Мир, каким он знал его все эти двенадцать, а вернее почти восемнадцать лет исчезал. Просачивался песком сквозь пальцы — не удержишь. В том знакомом мире не было привидений, там жила мама, а он сам ехал на лето в пионерский лагерь полный беззаботного счастья.

Бежал долго, скачками преодолевая лужи, оставленные ночным дождем. Когда силы иссякли, а голова начала кое-как соображать, Вадим остановился. Парк, сквер, старый двор — где он? Вокруг взрослые яблони, пушистая трава с проблесками одуванчиков приглашает присесть. Слепящее солнце еле пробивается сквозь тёмно-зелёную умытую листву, краски сада насыщенные не выжженные, как на рисунке маслом. Он наклонился, упёршись руками в колени, и просто дышал.

Если призраки реальны, почему они не появлялись все эти недели? Может, они понимали, что ему и так хреново, и не хотели тревожить?

— Дяденька, вы чего? — писклявый детский голосок из-за спины.

— А-а-а! — Вадим вскрикнул от неожиданности, увидев худющую девочку-привидение в коротком платьице.

— Дядь? — удивилась маленькая нежить.

— Изыди! Прочь! Прочь!

Он снова шлёпнулся на землю, отползая задом, проваливаясь пальцами в грунт. Кое-как поднялся и бросился бежать, услышав в след:

— Дурак какой-то…

Сколько их, чёрт возьми? Почему так много? Слишком много! Каждая новая встреча с покойником вгоняла его всё глубже в пропасть кошмарного помешательства. Чувствовал себя посреди огромного озера: берегов не видно, тонешь, зовёшь на помощь, но помощи нет и не будет, сам виноват — заплыл слишком далеко.

Между деревьями мерещились туманные тела мертвых. Некоторые плотные, почти живые, другие напротив — полупрозрачные, неуверенные, как детские воспоминания. Среди дымных образов маячили дети, старики, девушки, парни, даже несколько собак. Вадим ловил их удивлённые взгляды и жалел, что не может бежать быстрее. В конце концов, он просто опустил глаза, сосредоточившись на дороге, лишь бы не видеть их.

Воронцовский парк закончился, начались спальные районы. Он помнил эти места — минут десять до метро «Новые Черёмушки». Вадим не размышлял — решение пришло само, будто лежало на поверхности: ехать в больницу. Да, ему совсем не хотелось туда возвращаться, но там Борис Сергеевич и этот «медведь в халате» обязательно, поможет. Выпишет лекарства. Вылечит. Не может же случай Вадима быть уникальным? Наверняка такое уже случалось раньше. Решение есть. Лечение есть. Да и некуда больше бежать.

В метро тоже расхаживали призраки, но иные. Некоторые совсем не походили на людей. В их взглядах не осталось ничего человеческого. Они бесцельно брели по платформе, утратив всякую связь с реальностью. Их конечности растворялись в воздухе, а сами они напоминали прозрачный целлофановый пакет, подхваченный ветром. Вадим во все глаза глядел на них, как кролик на удава. Все мысли отошли на задний план. Остался только холодный озноб души.

На эскалаторе, в трёх метрах от него, спускалось привидение молодой девушки. Она почувствовала живой взгляд и обернулась. Вадим застонал, оседая на ступеньки: правая сторона её тела была изуродована — кожа содрана, раздробленные кости торчат. Девушка погрустнела, отвернулась, замерцала. В вагоне призраки ехали рядом с живыми. Вадим должно быть побледнел настолько, что кто-то из плоти и крови уступил ему место. Не поблагодарив, он рухнул на сиденье, зажмурился, притворившись спящим. Самое подходящее время, чтобы обдумать происходящее, но он не мог думать, он мог только бояться.

Больница за несколько недель нисколько не изменилась, будто он вышел отсюда только вчера. Проигнорировав окошко регистратуры, сразу рванул на второй этаж, прошёл мимо окликавшей его медсестры с нелепым начёсом — её раньше тут не было, — подошёл к двери с табличкой «Главный врач» и постучал.

— Чем могу помочь? — перед ним стоял врач с орлиным профилем и холодным взглядом.

— Вадим Крымов, — представился, смутно припоминая доктора. — Я здесь лежал несколько недель назад. Позовите главврача, мне нужно с ним поговорить.

— Я и есть главврач. Проходите.

Вадим удивился, обдумывая сказанное на автопилоте вошёл в кабинет, сел в кресло.

— А где Борис Сергеевич?

— Молодой человек, вы разве газет не читаете?

— Не понял…

— Об этом… — врач задумался, подбирая нужное слово, — инциденте, уже почти месяц трубят в СМИ.

— А что случилось?

— Видите ли, расследование ещё идёт, подробности мне не известны, но Борис Сергеевич и все медсёстры его смены… скончались. При невыясненных обстоятельствах.

Вадим остолбенел.

— Что⁈

— Умерли почти месяц назад…

— Но как? Все вместе? Все умерли⁈

— Есть версия, что они стали жертвами неизвестного вируса. От первых симптомов до летального исхода прошло всего несколько суток…

— Господи, боже мой…

Он не знал, что и думать. Разве возможно, чтобы врачи, которым подвластны все болезни, у которых доступ к лекарствам от всего, вот так, ни с того ни с сего погибли? Вспомнил огромного добродушного врача, к которому проникся бесконечным уважением. Вспомнил лица сестёр. Теперь мертвых. Было в этом что-то иррациональное. Вадиму почудилось, что ему известен ответ на эту загадку, — простите, а когда они умерли?

— Двадцать восьмого августа.

— Вы уверены?

— Да, абсолютно точно. Кстати, я помню тебя, когда ты выписался?

— Двадцать шестого.

Вадим сам испугался сказанного. Они с врачом уставились друг на друга. Оба уловили какую-то взаимосвязь.

Врач первым отвёл взгляд.

— Мне хотелось бы с твоей помощью, кое-что прояснить. Ты же не будешь против? — не дожидаясь ответа, поднял трубку и набрал одну цифру. — Охрана?

Вадим всё понял — охрану вызывают для него. Вскочил и пулей вылетел из кабинета. Бежать через центральный холл — самоубийство. Он помнил, где пожарный выход. Длинный тёмный коридор, большое помещение, снова коридор… и злополучная оранжерея.

— Ва-а-адик, здра-а-авствуй! — растягивая слова, пробасил знакомый голос сзади. — Всё же заглянул? Навестил?

У Вадима отлегло от души, он остановился. Улыбнулся — и как он мог поверить наглому врачу, конечно, никто не умирал, вот он — Борис Сергеевич, сейчас всё пойдет, так как надо. Ему выпишут таблетки, галлюцинации прекратятся…

— Борис Сергеевич, как я рад вас вид…

За его спиной висело гигантское облако молочного дыма, настолько плотное, что, казалось, его можно потрогать. Призрак главврача. Вадим устал бояться. Просто обмяк, без сил отступил к стене, сполз по ней на пол и горько заплакал.

— Вадим, что же ты? — добродушно басил призрак. — Мужчины не плачут.

— Ой, девочки, да это же наш Вадик! — раздался знакомый голос медсестры. — Ну, тот из пятнадцатой палаты — коматозный!

— Точно!

— Валь, позови Зою, пусть бежит — у нас гость!

— Вадик, чаю хочешь?

Его обступили призраки. Вадим задыхался в их дымной белизне. Отгонял прочь руками, пытался отползти, но наткнулся на чью-то ногу. Воздуха не хватало, он судорожно хватал его ртом, да бестолку. Голова раскалывалась. По лицу текли слёзы и сопли.

— Уходите прочь! Вы все мертвы! Вас не существует! — орал Вадим в пустоту, которая была полна ими. В мире остался только он и миллионы бесплотных теней, говорящих невпопад. — Уходите! Я не могу больше! Умоляю, оставьте меня! Я не хочу вас видеть!

Он

— Мальчик мой, выглядишь ты неважно… — с заботой произнёс призрак главврача.

— Может, капельницу поставить? — подхватила медсестра.

— Или таблеточку дать?

— Бедный ребёнок!

— Говорят, у него мама умерла.

— Вот горе-то…

Голоса мёртвых просачивались сквозь пальцы, звучали прямо в голове. Они говорили, говорили, говорили. Пахли смертью и сырой землей. А голова взрывалась болью. Носом пошла кровь. Потусторонний гомон не умолкал. Вадим начал раскачиваться, ударяясь лбом о стену.

— Оставьте меня в покое. Вас нет. Идите прочь!

Удар — вспышка густой боли. Удар — ещё одна. Удар. Боль. Боль на секунду заглушала голоса. Всего на секунду — но это уже что-то. Блаженная, оглушительная тишина. Он бился снова и снова, словно колокол, призывающий к молчанию. По переносице защекотала струйка крови. Он ударил ещё раз — и снова тишина. Раньше он и не подозревал, что тишина может быть такой ценной.

Постепенно происходящее вокруг потеряло всякий смысл. Сквозь пелену беспамятства ему почудился лёгкий укол в плечо, и пелена поползла, поглотив всё. Призраки исчезли. Замолчали. Да здравствует тишина.

Вадим пришёл в себя от того, что стало фантастически хорошо. Неоднозначное ощущение. С одной стороны — вроде никакого удовольствия, но с другой ему так хорошо. Он приоткрыл глаза, не понимая, где находится. Кто-то в белом халате заглянул в лицо, погладил по щеке. Силы реагировать нет. Вадима расплющила невидимая стотонная плита. Руки и ноги онемели, наполнившись тысячами крошечных иголок. Прикрыв глаза, он начал падать.

Бесконечное падение поначалу пугало, но вскоре он растворился в удовольствии. Всё исчезло — кровать, белые стены, оковы тела. Свободное сознание парило в нереальном мире без людей, проблем и силы тяготения. Россыпи звёзд проносились мимо настолько быстро, что превращались в золотые, серебряные нити. Позади бесконечная пустота и впереди тоже, вот бы падать так целую жизнь.

Вероятно, он снова заснул или душа ненадолго отлетела от измученного тела, потому что, очнувшись, увидел за окном ночь. Вадима мучила жажда, но сил пошевелиться не было. Парализован? Палец на руке дрогнул — на это ушёл последний остаток воли. Язык прилип к нёбу. Пить. Пить! Он начал мечтать о ночном обходе, чтобы подошла медсестра поднесла стакан с водой— ледяной или тёплой, неважно.

Жажда.

В палату вошла медсестра с фонариком. Долго проверяла других пациентов. Господи, ну, когда же придёт его черед? Ура! Тусклый луч света наконец упал на его лицо. Но как ей сказать? Он попробовал прошептать: «Пить…» — но из горла вырвалось лишь бульканье. Медсестра не поняла. Стакан с водой стоял на расстоянии вытянутой руки на тумбочке — манящий, недосягаемый. Она наклонилась, вытерла платком его пересохшие губы — ну догадайся же! — нет. Погладила по щеке.

— Спокойной ночи, поправляйся, — прошептала она. — Я о тебе позабочусь.

Луч фонарика метнулся по комнате — обход окончен.

У Вадима началась беззвучная истерика. Тело не слушалось. Состояние напоминало то, другое — когда он очнулся от пятилетней комы. Нет — в прошлый раз было, пожалуй, лучше. Он снова закрыл глаза, и началось падение сквозь звёздную пустоту, но жажда не давала насладиться им.

Спустя несколько часов выжигающей сухости палату заполнил предрассветный серый свет. Вадим снова попытался дотянуться до стакана. Рука на этот раз медленно, нехотя подчинилась. С жадностью глотал воду. О, какой же она была вкусной — сладкой, прохладной. Лучшей в жизни.

Усталость накрыла с головой. Мысли — тяжёлые облака, медленно вплывали в сознании и так же медленно выплывали. Веки налились свинцом.

Ровный сон, без сновидений. Даже не сон — выключение мозга.

— Таня, этот сегодня уезжает. Мы ему ничем не поможем — клинический случай. Массовая гибель клеток мозга. Прогрессирующая шизофрения с суицидальными наклонностями — таких лечат в спецклиниках…

— Виктор Иванович, но он казался вполне вменяемым…

— Таня, вы же ещё не окончили институт?

— Нет…

— Вот именно. Откуда вам знать, как лечить таких, как он? Подготовьте приказ о переводе…

«Интересно, о ком они говорят?» — с трудом подумал Вадим. Приоткрыл глаза. Новый главврач смотрел на него с брезгливым презрением, ноздри орлиного носа подрагивали, словно учуял нестерпимую вонь. Доктор подкрутил регулятор на капельнице. Желание возразить, сказать, что с ним всё в порядке, и ему просто нужны таблетки, мгновенно испарилось. Снова навалилась знакомая стопудовая плита, выжимая последние силы. Вадим блаженно улыбнулся. Кайф. Мышцы расслабились. По ногам разлилось тепло, стало уютно и хорошо.

— Ой, Виктор Иванович, кажется, он обмочился…

— Таня, привыкайте иметь дело с клиническими девиантами. Они уже не люди. Я же говорил вам надеть на него подгузник…

Глава №5. Лечение

* * *

Голова раскалывалась, как после трёхдневного запоя. Картинка пульсировала в такт боли. Он сел на кровати и тут же пожалел — так больнее. Наклонился к коленям, сжимая виски пальцами, тихо застонал. Тело слушалось, но как не родное.

Вадим очнулся в узкой палате с двумя кроватями и зарешёченным окном. Ничего, кроме белого: побеленные стены, белый кафель, выжженное отбеливателем постельное бельё. Рука сама потянулась к локтю — капельница исчезла, оставив после себя на коже огромный черный кровоподтёк. С одной стороны, это радовало: перспектива ходить под себя отнюдь ему не улыбалось, но с другой стороны как же здорово было падать сквозь бесконечную пустоту в никуда. Без капельницы такое не провернешь.

Металлическим лязгом обратила на себя внимание дверь, не трудно догадаться какого цвета. Кто-то долго и громко возился с замком. Наконец дверь распахнулась. На пороге возник пожилой мужчина в белом халате с желтой кожей и седыми редкими прядями под чепцом. Вадим несколько раз моргнул, прежде чем убедился — перед ним не призрак, но как похож!

— Светочка, я давно прошу, пусть слесарь разберётся с замками — они совершенно проржавели!

— Хорошо Михаил Михайлович, — послушно отозвалась из-за спины доктора высокая медсестра с рыжими волосами, затянутыми в тугой хвост на затылке.

— Здравствуйте, молодой человек! Как вам спалось? — Доктор повернулся к Вадиму.

— Спасибо. Плохо. Голова…

— Да-да, побочный эффект. Понимаю.

— А в остальном? — старый доктор приблизился, почесав жидкую козлиную бородку. — Впрочем, глупый вопрос, вы же отвечаете самостоятельно.

Вблизи он оказался маленьким и тщедушным, как столетняя развалина. Длинные пальцы в тонкой коже никогда не знали тяжёлой работы. Морщинистое лицо без ярких черт. Серые глазки бегают, ни на чём не задерживаясь. Вадиму показалось,

— Что ж, молодой человек, нам нужно серьёзно поговорить! — доктор натянул дежурную улыбочку. — Идёмте за мной.

«Ого, мне можно выйти? Что-то новенькое!»

Коридор почти не отличался от палаты: белый, безликий. Десятки одинаковых дверей с тёмными окошками и засовами. Без номеров. Как они здесь ориентируются? Каблуки медсестры копытцами цокают по кафелю — цок-цок. Втроем поднялись на этаж выше — интересно, какой по счёту? Вадим замерз — льняная распашонка и свободные штаны не грели.

Пришли.

Кабинет врача резко контрастировал на фоне остальной больницы. Мебель из тёмного дерева, причудливые картины на стенах.

— О, я вижу, вас заинтересовала моя маленькая коллекция? — оживился доктор, заметив его взгляд на полотне с красными каплями на зелёном фоне.

— Ну, они весьма необычные…

— Ещё бы! Это работы наших пациентов. Та, на которую вы смотрите — моя гордость! Представляете у больного тройное расщепление личности! Одна из личностей лишена способности говорить, но зато шикарно рисует! Вы, кстати, не пробовали работать кисточкой?

— Нет.

— Жаль. Хотя кто знает? — Он подмигнул, жестом приглашая присесть на уютный кожаный диван, но Вадиму почему-то не понравились его слова. — Возможно, вы откроете в себе новые таланты. Надо только подтолкнуть…

— Послушайте, я хочу всё объяснить. Я нормальный! Мне не нужно здесь находиться. Я пытался сказать врачу в больнице, но…

— Да-да, я в курсе, — перебил старик. — Он вас не выслушал, должно быть потому, что вы пытались при этом разбить себе голову о стену и измазали всё вокруг кровью? Как полагаете?

Вадиму стало стыдно.

— Я не хотел себе вредить, понимаете, иначе было нельзя… Мне бы получить таблетки… Они очень помогли! И я здоров!

— Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Коллега намедни вернулась из Бразилии, привезла сказочный подарок — настоящий бразильский кофе! М-м-м, фантастический! Я сейчас вас угощу.

Доктор отвернулся к чайному столику и ловко орудовал крошечной туркой. Кабинет наполнил горький теплый аромат. Вадим зажмурился, вдыхая его, н обожал хороший кофе. Открыл глаза и поймал на себе изучающий взгляд выцветших глаз. Доктор принёс две чашки.

— Прошу!

— Спасибо…

— Пожалуйста. — Старик устроился в массивном кресле, которое его почти поглотило, сделал глоток. — Видите ли, к нам ежедневно поступает порядка двадцати новых клиентов. Москва — город прожорливый. Сюда едут за лучшей жизнью, но не всем суждено прославиться, разбогатеть или удачно выйти замуж: вот у людей и едет крыша. Срывы, алкоголизм, наркотики, знаете ли. Суицидников после праздников штабелями везут — класть некуда… На их фоне вы — бедная овечка. Изучил ваше дело и понимаю: выпасть из жизни на пять лет, пропустить взросление, самоопределение личности, потерять мать… Хм, будь я проклят, но у кого угодно шарики за ролики заедут!

Вадим осторожно усмехнулся.

— Впервые слышу такие точные медицинские термины.

— О, попытка шутить? Наши пациенты на это не способны, знаете ли. Ставлю плюсик в вашу копилку.

Доктор говорил, и Вадиму нравились его слова. Всё верно. Он не сумасшедший — просто запутался. Страх перед психушкой немного ослабел, сменяясь робкой надеждой на выписку. Сейчас ему пропишут таблетки — и он снова станет обычным парнем, пусть и с отметкой в личном деле.

На массивной раме картины за спиной доктора показались чьи-то бледные пальцы. На тёмном холсте чёрные всадники скакали по фиолетовому полю под лучами синего солнца. В том месте, где светило скрывалось за красными облаком, из стены выплыло дымное лицо молодого призрака. Тот с любопытством посмотрел на картину, затем на доктора — показал ему язык, ухмыльнулся Вадиму и наполовину вылез из стены.

— Для меня остаётся загадкой, зачем вас посадили на столь мощные седативные препараты. Словно лечащий врач намеренно пытался нарушить работу мозга… Хотя, конечно, это невозможно. Просто странно — обычный психоз и галоперидол… Немотивированная дозировка… Извините за вопрос, но у вас не было личного конфликта с главврачом?

Вадим, всецело поглощённый явлением привидения, лишь чудом осознал, что обращаются к нему. Сглотнул, кислую слюну, уставившись выпученными глазами на доктора:

— Простите, что?

Старичок нахмурился, надел узкие очки:

— Я спросил, были ди у вас конфликты в больнице?

— Нет, никаких…

— Вы себя нормально чувствуете?

— Да, это кофе… Слишком горячий! — поспешно соврал он.

Доктор улыбнулся:

— Отменный кофе, не правда ли?

Вадим не смог дать ответ. Призрак окончательно выбрался из картины и принялся расхаживать по стене взад-вперёд, начисто игнорируя земное притяжение. Он вплотную подошёл к голове доктора, шлёпнул по лысине и беззвучно захохотал, глядя на Вадима — мол, здорово придумал, а? При жизни призрак, вероятно, был его ровесником: парень с непослушным чубом и широкими плечами. Правда, с глуповатой ухмылкой помешанного. Он спрыгнул на пол, встал за спиной доктора и начал изображать крайне неприличные действия, которые совершил бы с ним.

— Молодой человек, вы хорошо себя чувствуете? — озадачился доктор, не подозревая о соитии с призраком. — Нашу беседу можно и перенести, если угодно.

Вадим растерянно перевёл взгляд:

— Нет, нет. Простите. Я внимательно слушаю!

— Спрашиваю, какие препараты вы принимали до срыва? Ведь именно после отмены ваше состояние ухудшилось?

— Именно! Я это и пытался объяснить в другой больнице! Это были… это были…

Призрак потерял интерес к доктору и приблизился к Вадиму. Пройдя сквозь старика, сквозь стол, он остановился в шаге. Вадим, не видя теперь собеседника, изо всех сил старался не отводить взгляд, чтобы доктор ничего не заподозрил. Приходилось смотреть прямо в потусторонний туман. На лбу выступил бисер пота. Призрак наклонился, глядя прямо в глаза, принялся строить рожи. Рука с чашкой дрожала, другой он впился ногтями в ногу. Он понимал: стоит лишь заикнуться о привидении — и стальная дверь психушки захлопнется за ним навсегда.

— … это были бета… бета…

— Бета-блокаторы? — подсказал доктор.

— Да! — истерично крикнул Вадим в лицо призраку. — Простите, обжёг горло, — отвернулся.

Привидение развеселилось. Оно прыгало вокруг, стянуло штаны, шлёпая себя по заднице. Беззвучно. Только холодок по полу.

— Хорошо, я вам выпишу подходящие таблетки, подберём дозировку… — доктор взял лист бумаги. — Антидепрессанты тоже не помешают… Вы были близки с матерью?

— Да… Я её очень любил… — Вадим еле держался.

Призрак снова встал между ними. Богатству его мимики позавидовал бы любой

— Всё же очень странно… — доктор зарылся в бумаги. — На первый взгляд вы абсолютно здоровый молодой человек, но с вами поступили странные описания недуга. Например, «видит привидения», что это значит?

Кровь отхлынула от лица. Вадим смотрел прямо в холодные глаза призрака:

— Не знаю. Но я точно не вижу ничего такого, чего не видят другие. Тем более призраков, — ему даже удалось натянуть саркастичную улыбку, — я же не сумасшедший!

— Понятно…

У призрака затрясся подбородок, брови поползли стрелками к переносице, словно его обидели. Он комично утёр невидимые слёзы и беззвучно разрыдался. Упал на пол, принялся кататься, являя глубочайшую истерику. Вадим держался из последних сил. Еле дышал через нос — ещё минута и не выдержит.

— Простите, я и впрямь что-то плохо себя чувствую… Может, продолжим в другой раз? Мне бы прилечь.

— Ещё секундочку и пойдёте отдыхать к себе домой… Я не вижу причин вас здесь задерживать… Скажите, вы помните, что произошло перед тем, как вы впали в кому? В пионерском лагере, если я не путаю…

— Э-э…

Призрак, поняв, что Вадим собирается уйти, подполз вплотную — не наигрался. Прижался к ногам. Ледяной холод будто входишь в прорубь. Призрак коварно лыбился снизу, приподнимался. Туманное лицо всё ближе и ближе. Вадим почувствовал морозное дыхание и тихий шёпот следом:

— Оставайся… Без тебя скучно…

Призрак высунул длинный, очень длинный змееподобный язык и холодно лизнул его…

Это была последняя капля. Ужас и омерзение. Остатки мужества и выдержки выветрились бесследно.

— Не-е-е-ет!!! — заорал Вадим, вскочил на диван, отшвырнул кружку, принялся махать руками, отгоняя привидение. — Не прикасайся ко мне! Не трогай! Уйди!!! Оставь меня в покое!!!

Привлечённые его криками из соседних картин высунулись другие мертвые души. Первый жестами звал их присоединиться. Они лезли, скалились, ползли. У Вадима начинался припадок. Он отступил, упал на пол, свернулся калачиком и зарыдал, задыхаясь: «Пожалуйста, уходите… Ну, пожалуйста.»

Последнее, что он увидел перед потерей сознания: старый доктор, стоящий среди призраков как среди коллег в белых халатах. В его глазах не было сочувствия — только диагноз. Доктор определился и теперь перейдёт к лечению, что значило для Вадима одно.

Конец.

Глава № 5. Лечение.

Сознание вернулось через боль — тупая, ноющая, пульсирующая в запястье. Он инстинктивно дернул руку на себя, и в ответ кожу до кости пронзило огнём — его привязали. Словно стальные удавы, ремни впились в кожу. Попробовал дёрнуть другой рукой, ногами — та же история. Полная несвобода. Ремни и путы.

— Приходит в себя, — прозвучал где-то сверху мужской голос. Безразличный, плоский.

— Готовьте к процедуре. Начнём через минуту, — вторил ему женский. Холодный, равнодушный.

Он закатил глаза, пытаясь увидеть. Над ним медбрат-мордоворот с лицом, словно вырубленным топором, и руками, толщиной с его собственные ноги. И ещё рыжая сестра — та с копытцами. Лица под масками, не для стерильности — нет. А потому, что палачи ещё с темных веков носят маски — так уж повелось. Двое двигались с отлаженным, ужасающим профессионализмом. Их дело — изничтожать сумасшествие. Но ведь Вадим не псих! Что-то холодное намазали на виски. Запах спирта и металла. Паника, старая знакомая, полезла из живота, сжимая челюсть. Он попытался закричать, объяснить их ошибку, но во рту всё место занял кляп, надёжно закреплённый ремешком на затылке.

— М-м-м-ф! М-м-м-ф! — увы, не крик, а так — стон, выдавленный из перехваченного горла.

— Клиент сильно возбуждён, — констатировал мужчина. Голос без ноты сочувствия.

— Ты же знаешь, это ненадолго, — отозвалась женщина.

Они обменялись взглядами. Коротким, понятным только им. В воздухе не было злобы. Только рутина. И от этого стало тошно.

У Вадима, бешено вращавшего глазами, залило внутренности морозом. Уже даже не страх. Нечто иное, первобытное, физическое. Ледяная волна поднялась из самого нутра, из чёрной дыры, что разверзлась в животе. Она выжигала всё — мысли, память, надежду. Оставляя всепоглощающее тошнотворное предчувствие. Предчувствие непоправимой беды.

Самое плохое из всего, что только может быть — это не смерть. Что плохого в смерти? Смерть — это прекращение. Это тишина. Возвращение в ничто. Ты просто перестаешь быть. Самое страшное — другое. Момент прямо перед. Когда знаешь: сейчас, прямо сейчас, с тобой совершат нечто необратимое. Оно сломает тебя, перемелет в фарш, сотрёт личность, а ты ничего не можешь сделать даже пошевелиться. Не убежать. Не закричать. Такое же чувство, испытывает смертник, когда петля наброшена на шею, патрон в стволе исполнителя, шприц с ядом в вене. Беспомощность. Абсолютная и окончательная.

Он знал, что будет дальше, хотя лучше бы не знал. Шоковая терапия. Электричество. Ему поджарят мозг, превратят Вадима в овощ. В слюнявое, бессмысленное существо. За что? — стучало в висках. Почему я? Ну, почему?

И всё равно его тело, не слушаясь разума, бунтовало. Глупо, отчаянно. Он выгибался на столе, судорожно шумел путами, сучил пятками. Клеёнка противно шуршала под мокрой от пота спиной. Ремни впились сильнее — вот и всё, чего добился. Но боль хотя бы была приятной. Она доказывала, что он ещё здесь. Что он ещё Вадим, который пытался.

— Начнём? — склонился над ним мужчина. Дыхание пахнет чесноком.

— Да, — ответила женщина.

— Мммфф! — с мольбой глядел Вадим. — Пощады! Пожалуйста. Просите, что угодно! Я — сделаю! Предам родину, продам душу, отдам почку, да хоть обе! Только остановитесь! Только не это! Миленькие, родненькие, прошу, умоляю не надо…

Медики смотрели не на него. Не на человека. На объект. На дело, с которым нужно поскорее покончить. Вечером они пойдут домой, переоденутся в цветное, будут смеяться, обнимут детей, приготовят ужин, включат телевизор. А он… останется здесь. Если от него хоть что-то останется.

Мужчина ещё раз намазал виски холодным. Женщина поднесла два стальных диска. Электроды. Поблескивают тускло. А он закричал. В последний раз. Он старался. Он старался бороться до конца, пытался сделать хоть что-то, хоть что-то.

Где-то в изголовье низко, по-звериному, заурчал трансформатор.

И время остановилось.

Одинокая слеза скатилась из глаза к уху.

А потом…

А потом не стало ничего. Ни цвета, ни звука, ни запаха. Ядерный ВЗРЫВ! Мир сжался в точку размером с

Больно. У такой боли названия нет, она превосходит определения и имена. Боль в чистом виде. Ни острая, ни тупая — эталонная. Она сделалась ВСЕМ. Выкручивала, рвала, прожигала каждую нервную нить. Он больше не чувствовал тело. Сам мозг били удары. Глухие, мощные, как обухом по темени. Тук. Тук. ТУК. Свет погас. Только тьма и миллиарды безумных искр пляшут в ней. А где-то в их вихре металась, пытаясь удержаться, последняя крупица его «Я».

Он стал бейсбольным мячиком, запущенным в кручёную подачу в пустоту космоса. Всё смазалось в огненные красно-жёлтые полосы. Вперёд! Быстрее! Мир — гигантская воронка, и Вадим крутится в её центре, на грани распада.

СТОП.

Как с разбегу головой в стену. Как на машине в бетон. Вселенная взорвалась фейерверком и загудела, её вопль драл барабанные перепонки и топил мозг. Судорога тела. Тремор мозга. Мучение, возведённое в абсолют. Зубы заскрипели, но выдержали, а вот душа нет. Лопнула, как мыльный пузырь.

Его «Я» — что кричало, боялось, любило, — оторвалось, тая в черноте. И на столе, пристёгнутая ремнями, осталась пустая оболочка. Плоть без памяти. Сосуд без содержимого.

Медбрат достал журнал с пожелтевшими страницами и поставил галочку напротив имени Вадим Крымов.

Пустота.

Тишина.

Забвение.

Глава №5. Лечение — 2

* * *

Воробьи скачут по снежным веткам. С ними что-то не так. У них красные грудки и их совсем не слышно. Не важно. На дерево падают хлопья снега. Медленно — как ему нравится. Воробьи улетели. На их вытоптанные следы ложатся свежие снежинки. Следов как не бывало. На карнизе снова не тронутый белый воротник. Темнеет. По стволу взлетела тощая взъерошенная кошка — слишком быстро — рябит в глазах. Он отвернулся. Пожелтевшая от времени батарея. Краска вся в паутине чёрных трещин. В них приятно вглядываться, некоторые причудливым образом складываются в образы: вот профиль носатого мужчины, а рядом морковка.

— Вадик, вот ты где!

Такой трещины он раньше не замечал — большая, с точками облупившейся краски, прямо как дерево со снегирями! Снегири… Что за слово? Почему он так назвал воробьёв? В лицо заглянула незнакомая женщина. Мешает смотреть. Улыбается — значит, любит, значит можно ей доверять. Когда-то давно другая женщина ему улыбалась также по-доброму. Протянула ладонь с таблетками и стаканом. Он знает: надо проглотить и запить. Он послушный мальчик. Глоток. Готово. Женщина гладит его по щеке тёплой рукой. Берёт под локоть. Надо встать. Надавили на плечи — надо сесть. Вот тарелка с ложкой — надо есть. Холодная масса исчезает. Жёлтые круги на поверхности тарелки, как солнышки. Много солнышек. Он пытается собрать их в одно большое, но они распадаются. Его снова тревожат. Ноги идут по полу. Раз-два, раз-два — в этом есть ритм. Ритм — это хорошо. Знакомая комната, если он здесь — пора спать. Лучше на боку. Голову на подушку. Сверху одеяло. Руки обязательно поверх одеяла — иначе женщина перестанет улыбаться и отругает. Закрыть глаза. Спать.

Прошёл ещё один день. День? Что это такое?

— Эй, просыпайся. Ты меня слышишь?

Перед ним мужчина. Без бороды, но с серой проседью на щеках. От него пахнет чем-то знакомым… Не улыбается — не любит. Мешает спать, а ведь ещё не время вставать. Зачем он это делает? Плохой мужчина. Закрыть глаза. Спать.

— Я — Грегори, зови меня Грег. А ты — Вадим?

Мужчина не отстаёт. Проигнорировать — и он отвяжется. Не открывать глаз!

— Вадим, я знаю, что ты меня слышишь! Хватит корчить психа! Вставай, у нас дел невпроворот!

Поскорее бы пришла добрая женщина — она его любит, усмирит плохого мужчину.

Так и вышло. Мужчина пошумел, пришла женщина, погрозила и он затих. Лёг на соседнюю кровать. Тихо. Опять всё хорошо. Скоро прилетят воробьи, а может, пойдёт снег…

Мужчина резко поднялся. Слишком резко — голова кружится — так быстро двигается.

— На, — суёт большую белую таблетку. — Глотай!

Но как же её проглотить, если нет воды? Таблетки нужно запивать — он это твёрдо знает. Он умный мальчик.

— Давай, жри! Быстрее! — строго говорит мужчина.

Вадим переворачивается на другой бок, к стене.

Внезапно мужчина хватает его, стаскивает с кровати, усаживает.

— Слушай сюда! Я ещё верю, что тебя здесь не залечили окончательно! Я верю в тебя, и ты мне нужен! Глотай!

Вадим испуган, хочет подчиниться, но ведь нельзя без воды, таблетку нужно запить! Таковы правила! Правила — это самое важное.

Мужчина начинает трясти его. Вадим тихо постанывает от страха. За что его обижают?

— Всё, Ты меня вывел! Отрой рот и съешь чёртову пилюлю! — мужчина силой разжимает ему челюсти, засовывает таблетку.

Из глаз катятся слёзы. Мужчина отпускает. Вадим отползает в угол кровати и горько плачет, пока во рту тает горькое и круглое. Он ничего не понимает: за что, почему?

Утром сцена повторяется. Но на этот раз мужчине мало впихнуть таблетку. Когда приходит улыбающаяся женщина с другими лекарствами и стаканом воды, и Вадим покорно их принимает, мужчина шёпотом кричит на него. А дальше и силой делает так, что Вадима тошнит. Сует ему пальцы в рот. Мерзко. Отвратительно. Ужасно несправедливо!

Палата превратилась в пыточную.

Днём его не радуют ни вид за окном, ни огромный пазл со слонами, который надо собрать к обеду, ни кисель. Он с ужасом ждёт вечера. И вот улыбающаяся женщина — кажется, её называют медсестрой — ведёт его обратно в палату. В камеру. Вадим жалуется ей, плачет, умоляет не возвращать к злому соседу, но женщина молчалива. За спиной с грохотом задвигается засов.

— Ну, привет, дебил! — мужчина зло ухмыляется, развалясь на кровати.

— Здравствуйте, — Вадим потупился, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Сколько сегодня подгузников испачкал? Слушай, а тебе нравится, как сестрички тебя подмывают? У них такие нежные пальчики, водят ими туда-сюда… Приятно, а?

— У них холодные руки…

Мужчина неожиданно привстал с кровати, пристально посмотрел. Вскочил. Вадим сжался, ожидая новых издевательств, но сосед вдруг обнял его и, непонятно почему, тепло сказал:

— Ну, неужели прогресс!

— … а?

— Ты заговорил!

Он не понял, чему радуется этот тип, но тоже обрадовался, почувствовав, что издевательствам пришел

Вадим проснулся затемно.

Не шевелясь, просто открыл глаза и осознал — по-настоящему проснулся после долгого изнурительного сна. Череда дней, проведённых в полубессознательном, расплывались в памяти тяжёлым, бессмысленным кошмаром. Его разум медленно шевельнулся в голове, потягиваясь, примеряя забытое тело, возвращаясь в него, как после долгого запоя. Реальность снова сделалась реальной. Он поднёс руку к лицу, пошевелил пальцами. Так просто. Так непривычно. Рука казалась чужой, старой знакомой, с которой не виделся годы. Мышцы послушно двигались под кожей. Хрустнул сустав. Ему даже показалось, что он чувствует, как по венам бежит кровь. Глубоко вдохнул, с наслаждением ощущая, как спёртый воздух наполняет грудь и щекочет ноздри.

Что с ним было?

Воспоминания, будто ждали приглашения. Навалились все сразу. Призраки. Врачи. Рыжая сестра. Электрошок. Вадим вздрогнул, заново переживая ужас, словно его снова пристегнули ремнями к столу.

— Проснулся? — Из теней проявился заросший седой щетиной мужчина.

Вадим узнал соседа, пичкающего его таблетками.

— Да. Кажется, да…

— Хорошо. Это хорошо… А то я уж подумал, ты так и останешься дебилом, — нарушая все мыслимые и немыслимые правила, сосед курил прямо в палате. — Хочешь? — протянул смятую пачку.

Он очень хотел, сел на кровати, взял сигарету:

— Это из-за ваших таблеток? Вы меня… вернули?

— Хм. Смотри-ка, какой догадливый! — мужчина выпустил струю дыма в потолок. — Ты у меня в долгу, парень. Даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы попасть сюда…

— Но зачем?

— На этот вопрос отвечу позже. Кстати, с днём рождения… — лица почти не было видно, но в голосе сквозила язвительная усмешка.

— В смысле?

— Эй, не типи! Какой ещё может быть смысл у фразы «с днём рождения»?

— Но у меня день рождения в ноябре…

— Да? Отлично! Чуть не забыл — ещё и с новым годом! На дворе февраль…

— ЧТО⁈

Вадим поперхнулся дымом. Кашлять нельзя — услышат. Давился, уставившись в зарешеченное окно. В свете фонаря за ним падает снег. Сплошная чернота и густая метель. Снежинки в лучах. Нет, он понимал, что провёл в клинике немало дней, но чтобы полгода… Ещё полгода вырванные из жизни. У него снова украли время, но на сей раз не недуг, а люди. Люди, которые не захотели его выслушать, разобраться, помочь. Полгода. Не приходи он тогда в больницу, успел бы поднакопить на машину, найти друзей, встретить девушку…

— Хочешь ещё одну весёлую новость?

— Валяй… те, — всегда трудно переходить на «ты», с тем, кто старше.

— Теперь ты бомж.

— В смысле⁈

— Слушай, выбрось эту дурацкую фразу из головы! «В смысле, в смысле» — звучишь как идиот. Или дебил, хотя ты им и был… Тебе стукнуло восемнадцать, ты стал полноправным владельцем квартиры, между прочим, в спальном районе Москвы. «Но на хрена дебилу жилплощадь?» — подумал врач, когда подсунул тебе бумагу, где ты, пуская слюни, поставил крестик. Совершил благое дело — отказался от жилья в пользу какого-то «нуждающегося медработника»… Молодец, дебил! Побольше бы таких!

— …

— Кстати, на твоём месте я бы сказал им спасибо… Тебя поимели со всех сторон, и теперь, когда брать больше нечего, оставили в покое. Они уверены, что через пару лет ты тихо скончаешься от сердечного приступа, и всем будет плевать… Только это и позволило мне подобраться к тебе так близко!

Сосед затушил окурок о батарею, трещины на которой снова стали просто трещинами. Пепел с сигареты Вадима упал на босую ступню, обжёг. Что-то дремавшее глубоко внутри закипело, полезло наружу. Неописуемая сила — ярость в подливе из злости — сметала всё на своём пути: правила, осторожность, страх. Оказалось, в нём так много этого! Сначала посторонние люди отняли время, теперь же и всё остальное. Вадим сорвался с кровати, подбежал к двери, изо всех сил ударил в неё кулаком. Стальной лязг прокатился по этажу.

— Откройте, откройте! Немедленно!

— Воу-воу, парень, ты чего? — встревоженно вскочил сосед, — не делай этого… Ты только очнулся, а хочешь опять… Ты же знаешь, как они умеют «успокаивать»!

Он попытался заткнуть Вадиму рот.

— Откройте!!! — мычал Вадим, сквозь зажатые губы. — Да, отстань ты! — врезал соседу наотмашь и добавил коленом под дых.

Он не думал, что делает и к чему это приведёт. Просто делал. Будущее потеряло какое-либо значение. Ему никогда с ним не везло. Вадим просто не мог больше молчать, сидеть в четырёх стенах, подчиняться — слишком долго он играл роль жертвы. Хватит. Снаружи щёлкнул засов. На пороге показался плечистый санитар в зелёном халате. Вадим почувствовал в руках невероятную силу. Не раздумывая, врезал ему апперкотом. Челюсть щёлкнула. В глазах санитара мелькнуло недоумение. Ещё удар. Санитар спит. Вадим выскочил в коридор — пусто. Его опьянил простор коридора. Неужели где-то там ждёт свобода? Адреналин лился в кровь, смешиваясь с ядрёным коктейлем из ненависти и жажды мести. Сжимая и разжимая кулаки, он побежал. Из сестринской вышла заспанная медсестра — она продолжила спать на полу. Ещё одна — толстая, как бочка, — в испуге попятилась, сбежала — догонять не стал.

— Ненавижу! Суки, как же я вас всех ненавижу, чтоб вы сдохли! Будьте прокляты! — рычал Вадим.

Врывался в пустые кабинеты, круша мебель, швыряя стулья. Встреченных медбратьев и дежурных ночных врачей ему не было жаль — бил всех. Ему казалось, что он помнит, как они ухмылялись, когда пичкали его таблетками, следили, как он тонет в небытии. Правили дозировку, чтобы не всплыл. От этих мыслей прибавлялось сил. Ненависть накопилась как гной в ране и теперь вырвалась наружу через кулаки.

Дорогу преградил очередной медбрат, грозно сверкая глазами. Через минуту его лицо превратилась в кровавое месиво.

— Сдохните! Все до одного! Горите в аду! — шипел Вадим.

Перед глазами стояли образы рыжей медсестры, её напарника, врача с орлиным носом, врача из кабинета с картинами — люди, что выжигали его разум электрошоком. «А-а-а-а!!!» — заорал он в бессильной ярости, оттого что не может до них добраться.

Люди на его пути падали быстро, иногда оставляя на полу брызги. Рука ныла. Сколько костей он ею сломал? Меньше, чем дней, что они у него украли! Все виноваты! Твари! «НЕНАВИЖУ!» Но огонь в сердце постепенно угасал. Подкралась усталость.

Вадим стоял на коленях в приёмном покое на первом этаже перед металлической решёткой, за которой

— А ты крутой! — раздался голос с лестницы. Сосед спускался неторопливо, с деланным восхищением, даже похлопал. — Не ожидал… Конечно, это всего лишь ночная смена — человек десять дежурных. Но всё равно… Да, ты парень интересный!

— Отвали! Зачем приперся?

— Я-то? Забрать тебя. Научить уму-разуму. Сделать человеком…

— Хватит с меня учителей! Убирайся!

— Нет.

В этом коротком, тихом «нет» прозвучало несоизмеримо больше, чем полагается. Даже эхо в пустом холле отозвалось, и рубашка на спине затрепетала. Вадим вдруг осознал, что они поменялись ролями — теперь сила была на стороне небритого соседа по палате. Вадим удивлённо обернулся и удивился ещё больше, обнаружив его прямо перед собой, он удивился в последний раз, когда сосед вколол ему в плечо целый шприц чего-то

— Что… Что ты делаешь⁈

— Спасаю тебя…

Вадим дёрнулся, попытался бежать, но ноги стали ватными, а руки — свинцовыми.

— И ты меня предал!

— Нет… Я тебя никогда не предам…

Это были последние слова, которые он услышал, прежде чем накрыла тьма.

* * *

Вадиму снился борщ: наваристый, тёмный с розовыми нитями капусты на поверхности. Между колечками пара лениво плыл лавровый лист и кусочек нежного мяса. Не обязательно пробовать, чтобы понять — вкуснее никто никогда не варил. А какой аромат! Он проснулся, но сон не выветрился — перешёл вместе с ним в реальность — Вадима окружал дразнящий запах борща.

В полумраке трудно было разглядеть, где он оказался. Комната без окон. Одинокая свеча на табурете у изголовья отбрасывает неровные тени. Кровать поразила размерами, мягкостью перины, шёлковым холодком простыней. Сверху ниспадает прозрачный полог. Вадим чувствовал себя отдохнувшим — забытое ощущение — и зверски голодным. Голод, подстёгнутый манящим запахом, гнал на поиски еды. Осторожность шевельнулась где-то на задворках сознания, но он отогнал её — хуже, чем было, уже не будет.

На полу — мягкий ковёр. На босые пятки налип песок — видимо, тут давно не прибирались. В углах громоздились странные вещи: старый самовар, балалайка, резной подсвечник, залитый красным воском. В коридоре чуть чище. Всё вокруг напоминало декорации к историческому фильму: мебель, драпировки, аксессуары кричали о XIX, если не о XVII веке. Стены украшали потускневшие портреты в позолоченных рамах. Вадим усмехнулся — живо представив, как какой-нибудь царь лично варит борщ в своих палатах. Запах совсем не вязался с интерьером.

Он миновал несколько запертых дверей, свернул направо — и очутился на вполне современной кухне. У плиты с алюминиевой кастрюлей стоял его бывший сосед по психушке, одетый, как и Вадим, в семейные трусы и майку. Холостяцкая идиллия, чёрт побери.

— Мне уже надоело говорить тебе: «Доброе утро», — не обернувшись, сказал сосед. — Мы слишком часто стали просыпаться вместе — это плохая традиция, ты ведь можешь привыкнуть…

— Да, я не…

— Шучу, — без тени улыбки перебил тот, — мы с тобой теперь что-то вроде напарников, поэтому учись сечь фишку!

— Чего?

— Блин, забыл — ты же коматозный, по-нашему не понимаешь… Короче, навёрстывай, я тебе не нянька… Хавать… То есть, есть будешь?

— Я знаю, что такое «хавать». Буду!

— Ок.

Сосед зарос щетиной ещё сильнее, становясь похожим на афганца. Разливая борщ, он насвистывал простенький мотив, а Вадим давился слюной. Борщ и впрямь оказался божественным. С каждой ложкой горячего свекольного бульона по телу разливалось блаженство. Вадим опустошил две тарелки, прежде чем откинулся на спинку старинного стула.

— Спасибо.

— Клёвый супчик?

— Вообще! Я никогда не ел ничего вкуснее!

— Угу, — подмигнул сосед. — У меня чёрный пояс по готовке. Пробовал бы ты мой печёночный паштет — вот это шедевр, а супы — так, баловство.

— Слушайте, мне как-то неудобно, но я мало что…

— Мы с тобой раз и навсегда перешли на «ты», — перебил мужчина, протирая свою тарелку мякишем. — Знаю-знаю, ты забыл, как меня зовут. Я Грег Прад — твой спаситель, напарник и наставник. Можешь звать меня Капитан.

— Вы… то есть ты — солдат?

Прад усмехнулся чему-то своему.

— Можно и так сказать… Солдат света, — захохотал в голос. — А теперь телевизор глянем — утренние новости пропускать нельзя!

Большой жидкокристаллический — самый современный и без сомнения до неприличия дорогой экран показал строгую телеведущую — «Екатерина Алексеева» — подсказал титр, перечислявшую события, произошедшие за ночь. Вадим не любил новости, поэтому сосредоточился на мятных пряниках, запивая их необычным терпким чаем.

— Группа педофилов терроризирует детский лагерь «Артек», — сказала ведущая. Вадим чуть не поперхнулся.

— Сатанисты вырезали послушников старообрядческой общины под Воронежем, — продолжал телевизор.

— Ничего себе новости! — пряник завис перед ртом. — Два таких события и в один день!

— Салага, привыкай! Это только начало…

— В смысле… — он вовремя спохватился, вспомнив запрет на фразу. — То есть, как это — «только начало»?

— Пока ты в коме валялся, мир издох и теперь разлагается в прямом эфире. Цензуры нет — всё показывают без купюр: кровь, кишки, сперма — всё в прямом эфире, — Прад с почти любовью посмотрел на экран. — Обожаю!

— ЧП в столице. За одну ночь погиб персонал дежурной смены психиатрической клиники имени Корсакова. Обстоятельства выясняются. Началось следствие. Уже известно, что около пятнадцати человек подверглись нападению пациентов. Остальные погибли при невыясненных обстоятельствах. Главврач клиники, профессор Вэбер, покончил жизнь самоубийством, — экран показал кровавую лужу на асфальте, куски мяса на гусеницах трактора, кости в снегу. Вадиму стало дурно — борщ попросился наружу. — Профессор выбрал нестандартный способ суицида — лёг под гусеницы снегоуборочной машины. Мы будем следить за расследованием. — Пообещала Екатерина Алексеева, на лице которой не дрогнул ни один мускул.

Вадим ошалело смотрел на Прада, который с любопытством изучал его реакцию.

— Что это было?

Ведущая взяла листок из-за кадра:

— Только что поступило сообщение. Спасатели подняли со дна Москвы-реки тело девушки со следами жестоких пыток. Потерпевшая была изнасилована. Преступники выбросили ещё живую в ледяную воду. Девушка боролась за жизнь в течении часа. Следствие подозревает появление нового маньяка. Если вам что-либо известно о потерпевшей, просим сообщить в милицию. — На экране возникло посиневшее лицо с чёрными синяками вокруг глаз и ярко-рыжими волосами.

Вадим похолодел. Он узнал медсестру, ассистировавшую при его «терапии». Вот это поворот. Он попытался поймать взгляд Капитана, но тот резко выключил телевизор.

— Я… я не понимаю…

— Молчать! Надо кое-что проверить. Сиди и помалкивай! — Прад вышел, оставив его наедине с грязными тарелками.

Прошло минут десять.

Борщевой дух на кухне запах кислятиной.

Вадим успел передумать кучу мыслей, но ни одна и близко не отвечала на вопрос о судьбе погибших. Капитан вернулся — одетый, и даже чисто выбритый. Он слегка прихрамывал, опираясь на изысканную трость. Пододвинул табурет, уселся напротив:

— Нравится? — он приподнял трость.

Та и впрямь была хороша: чёрная, с глянцевым блеском, покрытая тонкой резьбой в виде алых языков пламени. Никелированная рукоять должно быть удобно сидела в ладони.

— Красивая, — неуверенно сказал Вадим. — Но мы же про врачей, вроде…

— Очень красивая?

— Да, очень-очень красивая трость, как и ваш свитер, но причём здесь это? Как же погибшие врачи…

Вадим не успел договорить. От тёмно-зелёного свитера Прада повалил густой дым, запахло палёной шерстью.

— Чёрт, я его только купил… Штука баксов! — выругался Прад, неразборчиво что-то шепнул через плечо — дым развеялся, — не обращай внимания, смотри лучше сюда….

Трость в его руках еле слышно застонала. Языки пламени на ней поблёкли. Лак на древке мутнел, поверхность стала шершавой. Ещё секунды — у рукояти проявилась трещина, затем вторая. Вадим моргнул. Процесс ускорился — вот уже вся трость покрылась сетью сколов. Меньше чем за минуту роскошная вещь обернулась в старую, облезлую клюку.

Вадим ошарашенно смотрел, ничего не понимая. Что это? Фокус? Химия? Но больше его пугало не это, а перемена в Капитане. Его лицо посерело, будто за пару минут проступила седая щетина. Прад отвернулся, тяжело вздохнул, нашарил в кармане сигареты, закурил. Воздух наполнился запахом табака и шоколада.

— Капитан, что за чертовщина твориться? Объясни!

— Молчи. Я не разрешал тебе говорить.

— Не понял. Теперь вы… ты будешь мне указывать, когда говорить?

— На, — в руке Прада возникла тонкая свеча из розового воска, вроде церковная, а вроде и нет. — Зажги.

Вадим чиркнул зажигалкой. Свеча, потрескивая вспыхнула. Но вдруг ровный огонек почернел, закоптил и погас.

— Зачем это?

— Молчи, пока не навредил ещё кому-нибудь.

— М?

Но Прад не ответил. На кухне повисла болезненная тишина, какая воцаряется в зале суда перед оглашением приговора. Вадим продолжал гадать, но ничего не приходило на ум. Капитан ещё закурил. Дым стелился по столу, змеился под потолком.

— Чёрный язык, — наконец печально произнёс он.

— Что?

— Ответ на все вопросы — Чёрный язык.

— Про свечку?

— Нет.

Прад тяжело вздохнул, затушил окурок, открыл форточку. По ногам прошелся холодный сквозняк.

— Начнем с начала. Я узнал о тебе, когда ты вопреки прогнозам вышел из комы после пяти лет, редкий случай. Сначала не заинтересовался — так, взял на заметку. Но дальше стало интереснее — смерть матери, и целого больничного отделения. Теперь я уже не мог наблюдать со стороны, но опоздал. Ты загремел в психушку. Где добраться до тебя было чертовски сложно. Но мы встретились. Я знаю, что ты видишь то, чего другие не видят. Но это оказалось цветочками. Теперь мне понятно, почему за тобой тянется шлейф смертей. Чёрный язык.

— Не понимаю… Зачем вы… ты следил? И при чём тут язык?

— Помнишь, как впал в кому? Последние часы в лагере?

Вадим нахмурился. Он много раз пытался восстановить в памяти тот день — тщетно.

— Нет.

— Вспомнишь — не сомневаюсь. Я почти знаю причину, но ты должен сам найти ответ. Должно быть оказался не в том месте не в то время… потревожил могущественные силы.

— А чёрный…

— Слышал что-нибудь о сглазе?

— Бабушка рассказывала, но это же чушь! Суеверия. Я в это не верю.

— Напрасно. Старикам надо верить. — Прад посмотрел на него, и в глазах читалось сочувствие. — Сглаз — слабая форма колдовства. Я бы и колдовством его не назвал… Так… Инстинкт, атавизм — дела прошлого, отголосок силы. Сглазить может каждый — этому и учиться не надо, так же как снять сглаз.

Вадим не мог понять — шутит Капитан или издевается над ним, неся чушь. Но тот не останавливался.

— Другое дело — порча. А хуже порчи только Чёрный язык. Совершенное, уникальное явление. Редкое. Я встречался с ним всего лишь раз, да и то… Но не будем ворошить прошлое. Чёрный язык — это сглаз, возведённый в высшую форму. Как грифель и алмаз — структура одна и та же, но абсолютно разный итог. О нём мечтают многие колдуны, знаешь ли…

— Стоп, стоп, стоп! Колдуны, сглаз — бред какой-то несёте! — Вадим начал ёрзать на стуле.

— Дослушай. Не хочешь теории — так и быть. Чёрный язык может искалечить, убить, сломать, уничтожить. А теперь я тебе докажу, что ты получил этот дар или проклятие — разные люди называют по-разному. Вспомни, после чего заболела твоя мать….

— Ничего особенного… Она плакала от счастья…

— В диагнозе сказано, она схлопотала… уродство?

Вадим подскочил:

— Она не урод! Не смейте, так говорить! Я предупреждаю один раз!

— Успокойся. После драки кулаками не машут… А когда выписывался, что говорил врачам?

— Я? Не помню… Ну, они — врачи пришли меня проводить… Было трогательно. Я не ожидал от них… Всем сказал спасибо, благодарил, обещал вернуться… Хотя возвращаться не планировал… Наврал.

Капитан грустно усмехнулся:

— А здоровья ты им не пожелал?

— Здоровья? Ну, сказал, наверное, как все говорят: не болейте и всё такое…

— И они все через пару дней благополучно отправились на тот свет…

— Но…

— Позволю себе ещё одно предположение… Матери ты случаем не говорил, что-нибудь про её внешность, например, про её кожу или молодость или, что она в хорошей форме?

Вадим, не подумав, ляпнул: «Нет» — и

— О боже… Я её сглазил?

Прад видел его ужас, но продолжал:

— А потом она заболела, и ты непременно искренне желал ей как можно скорее поправиться…

Вадим не ответил. Ответа уже не требовалось.

Оба знали правду.

— Мальчик мой, у тебя Чёрный язык.

Прад тяжело оперся на свою теперь облезлую трость, и в глазах его чудились отблески древних костров. «Чёрный язык…», — он произнес это, будто глотнул яду. — В старину таких, как ты, звали Злословами. Не колдуны, не шаманы — иные. Ты — воплощенное проклятие. Твои слова, сказанные с сердим обретают силу. Пожелаешь здоровья — человек сгниет заживо. Похвалишь красоту — лицо покроют струпья. В прошлом Злослов мог в одиночку уничтожить целое село, просто поговорив с жителями. А уж если впадал в ярость…

Историю за шестой класс помнишь? Голод в Новгороде 1215 года. Летописи гласят, что мор накрыл город из-за неурожая и суровой зимы. А знаешь, что было на самом деле? — Прад понизил голос до шепота. — «Князь Мстислав Удалой, разгневанный на новгородских бояр, привез с собой в город монаха-Злослова. Тот прошелся по пирам, улыбался, желал всем 'хлеба да соли». И к весне от великого города остались лишь пустые амбары, да горы трупов. Не голод, мой мальчик. Слова одного из таких как ты.

— Я… я этого не хотел, — прошептал Вадим, смотря на свои руки, будто впервые видя их. — Я же не злой!

— В том и ужас, — Прад мрачно крутил трость. — Злослов не желает зла. Он его источает. Как болото — миазмы. В твоих словах яд, хочешь ты того или нет. И хуже всего то, что ты не можешь это контролировать. Пока не научишься. Если научишься… — Капитан многозначительно посмотрел на экран выключенного телевизора. — Клиника Корсакова — только начало. За тобой будет и дальше тянуться шлейф трупов. История Новгорода повторится. Только в иных масштабах. Понимаешь?

По лицу Вадима текли слезы.

Он понял.

Часть третья. Домовой.

Ноги вели её на работу, к которой Арина теперь не знала, как относится. Всё запуталось и стало слишком сложным. Вроде хорошее дело делаем в глобальном смысле, а вроде попутно обманываем людей. Арина ненавидела ложь. Все проблемы в мире из-за лжи. Она лавировала сквозь толпу в метро, прошла мимо вечно суетящихся дворников старого квартала и свернула вглубь в арку, от которой вечно несло кошачьей мочой. Знакомая вывеска «Прачечная 'Раиса» цвета увядшего салата, буквы кривые, будто их наносили во время землетрясения. Внутри, как всегда, пахло тем особым химическим коктейлем из перхлората, грязных вещей и старой грусти, который является парфюмом всех химчисток от Москвы до Бангладеша. За стойкой Гита, чей взгляд сегодня выражал безразличие ко всему сущему, нарисованные глаза на веках смотрели дико. Девушка медитировала, пытаясь, по ее словам, «выровнять карму офиса».

Арина, пропуская мимо ушей очередной саркастический комментарий Капитана насчет размеров ее бедер («Опять порошок со столов посшибаешь, детка, экономь мои химикаты»), прошла за стойку, вглубь заведения, где ряды пластиковых пакетов с одеждой висели, как призраки чужих праздников жизни. Кодовый замок щелкнул с одобряющим шепотом. Арина спустилась по узкой лестнице, которая жалобно скрипнула под ногами.

«Черт, похоже и впрямь пора на диету!».

Лестница привела в бункер. Вернее, в штаб-квартиру их сомнительного предприятия — «ООО Пронто» — экстренная помощь в нерешаемых вопросах''.

Кондиционер под потолком длинного коридора гудел разгневанным шершнем, борясь с вечной сыростью. Тут уже никакого перхлората. В воздухе запах старых бумаг, пыли и легкий электрический призвук тайн — вечный спутник их истиной работы.

Сегодня тихо. Никаких звонков от бабулек, уверенных, что в унитазе завелся призрачный питон, который обязательно укусит, когда… Или от бизнесменов, которым денно и нощно мерещатся происки дьявола в биржевых котировках на нефть. Мир, похоже, решил дать своим защитникам от потусторонних сил выходной.

У каждого члена группы имелись личные кабинеты. Арина прошла мимо комнаты Гиты, откуда несло благовониями. Дверь в кабинет Вадима закрыта. Арина на секунду задержалась, представив его молчаливую фигуру за монитором, и в груди что-то сладко и глупо заныло. Он был похож на героя дешевого романа — молчаливый, красивый, с некой манящей тайной. Арина так и не решила, как относится к нелепой симпатии, растущий под сердцем к этому подозрительному парню.

Свой «кабинет» она любезно называла Архивом. На деле же это была комната с стеллажами до потолка, забитыми папками с делами о фантомах, призраках, а еще аномальных ливнях из лягушек в Чертаново и прочей сомнительной чертовщине. Ее место — стол, заваленный бумагами, с неизменным термосом со сладким чаем и коробкой пончиков «с предсказанием судьбы по количеству джема внутри» — как они шутили на прошлой работе с Галиной Григорьевной.

Села, собираясь погрузиться в изучение дела о призраке метро в депо «Красная Пресня», как дверь неожиданно распахнулась без стука.

На пороге Капитан. Разумеется. Кто же ещё?

Капитан Прад. Человек, который выглядел так, будто Джордж Клуни решил поиграть в секретного агента и застрял в этой роли навсегда. Просверлил Арину взглядом с прищуром, он всегда видел её насквозь. Возможно, буквально. В истинной природе его способностей она пока не разобралась.

— Аришенька, кролик мой кормовой, источник неиссякаемого оптимизма и главный потребитель запасов конфет, — начал он, и его голос сделался сладок, как сироп и ядовит, как цианид. — Отвлеки свой благородный зад от бумаг. Пойдем-ка со мной. Настал твой звездный час. Или звездные пятнадцать минут — как карта ляжет.

— Капитан, я как раз… — начала она.

— Ты как раз собиралась открыть в себе дар, сравнимый разве что с моим обаянием, — перебил он. — Брось всё. И пончик тоже. Хотя нет, возьми с собой. Пригодится для подпитки мозговой активности. Или для талии. Решай сама, что важней.

Он повел ее по коридору в глухую комнату без мебели, в которой так недавно она готовилась к изгнанию своего первого полтергейста. Внутри всё тот же голый стол и стул, привинченный к полу. В этот раз на столе лежала колода карт. Обычных игральных карт.

Прад закрыл дверь, и тишина стала густой, как арахисовая паста. Взял колоду, ловко перетасовал. Карты шлепнулись на столешницу со звуком пощечины.

— Слушай, Арпеник, —

Арина насторожилась. Это было похоже на то, как если бы кот внезапно начал читать лекцию по квантовой физике — интригующе, но чертовски подозрительно.

— Что мы делаем? — спросила осторожно.

— Ничего особенного! Будем угадывать карты, детка. Не я. Ты. Простейший тест на предчувствие и ощущение тонкой материи. Не полноценное предвидение, нет. Это как… почувствовать легкий ветерок от крыльев бабочки, которая еще даже не подумала лететь из Бразилии. Понимаешь?

Она не понимала. Но кивнула, разумеется.

Прад положил колоду рубашкой вверх. Закрыл глаза, возложил ладонь на верхнюю карту. Его лицо стало сосредоточенным.

— Десятка бубен, — произнес он таинственно.

Перевернул. Десятка бубен.

— Семерка треф.

Перевернул. Семерка треф.

Он проделал это пять раз. Пять из пяти. Без единой ошибки.

Арина смотрела, разинув рот. Конечно, фокус известный. Наверное, первый фокус, которому учатся иллюзионисты — угадывать карты. Но при этом что-то внутри подсказывало — Прад, не запоминал карт, он действительно их угадывал. Жутковато.

— Теперь ты, — сказал он, протягивая ей колоду. — Очисти разум. Не думай ни о чем. Ни о пончиках, ни о том, как смешно хмурится Вадим, когда отводит взгляд от твоей попки, ни о том, что ты бросила карьеру врача ради нашего сумасшедшего дома. Просто почувствуй карту.

Арина попробовала. Она водила рукой над колодой, морщила лоб, пыталась «услышать» масть или голоса — кто знает?

— Какая-то… красная? — сказала она неуверенно.

Это была пиковая дама.

— Неплохо! — Прад хлопнул её по плечу с ободряющей улыбкой. — Отрицательный результат — тоже результат. Но для тебя, я вижу, нужен… катализатор.

Он наклонился опасно близко, и голос его стал низким, доверительным, таким, каким произносят секрет на ухо.

— Есть одно древнее… заклинание. В нем слова силы. Оно помогает отсечь шелуху сознания от плевел дара. Просто повторяй его. Бездумно. Как мантру. Пока оно не сольется с ритмом твоего сердца, тогда и проснётся магия!

Арина замерла завороженно. Вот оно! Настоящее волшебное заклинание!

— Повторяй за мной на распев, и постарайся запомнить с первого раза! — мистически прошептал Прад.

ЭС-ул-л-л-л И-и-и (пауза),

ЭС-су-у-ул-л И-и-и,

ма-А-а, с-с-с — палец к губам — пауза,

а-А-с-с, ЭС-сул, Ли-и-и.

Арина повторила. Звуки были странными, певучими, непривычными для языка.

— Идеально! — воскликнул Прад, и в его глазах на мгновение мелькнул знакомый хитрый огонек, к которому она давно привыкла. — Повторяй это. Снова и снова. Пока не получится. Вечером доложишь о результатах. Удачи, чародейка!

Он вышел, оставив ее одну в комнате под завязку нафаршированной тишиной, абсурдом и, должно быть, волшебством.

Арина для приличия немного посомневалась, но начала экспериментировать. Она тасовала карты. Водила рукой. Повторяла заклинание и так, и эдак, но угадать ничего не могла. Пытаться не думать ни о чем оказалось самым сложным. В голову с остервенением лезли мысли: «Надо бы чаю заварить. А пончик уже холодный. Интересно, Вадим любит пончики? Что я вообще тут делаю? Могла бы сейчас слушать детские легкие, а не шептать всякую ерунду картам…»

Прошел час. Два. Она пила чай. Достала пончик. Снова повторяла заклинание. Глупости? Конечно. Но Прад прав хотя бы в одном — монотонное повторение действительно вводило в некий транс. Она наконец перестала думать о смысле, а слова стали просто звуками, ритмом. Ей начало казаться, что заклинание чуть-чуть покалывает затылок, если произносить его правильно.

И вдруг… щелчок в мозгу. Легкое, едва уловимое ощущение. Протянула руку к колоде.

— Король, — выдохнула она. — Красный король.

Перевернула. Король червей!

Сердце екнуло. Да нет. Совпадение.

Она попробовала снова. Снова бормоча заклинание.

— Туз черный.

Перевернула. Туз пик!

— Батюшки… — прошептала Арина. Третья карта была не верна. И четвертая тоже, но пятая — снова угадана! К концу дня, ее руки дрожали. Она выложила пять карт подряд. Пять из пяти! Все угадала!

Эйфория сродни той, что она испытывала, когда в первый раз услышала сердечко новорожденного через стетоскоп. Она это сделала! У нее получилось! Она не бесполезная толстая дамочка в конторе сумасшедших! А кто тогда? Почти ведьма?

Окрыленная успехом Арина вылетела в коридор, как пушечное ядро. Наверху в комнате для персонала как раз собирались домой Гита и Вадим. Гита доедала йогурт, а Вадим смотрел в телефон с обычным выражением лица мраморной статуи Давида.

— Ребята! Ребята, секунду внимания! — запыхавшись, выпалила Арина, выкладывая на столик карты. — Смотрите, что я могу!

Она закрыла глаза, трепетно шепча заветное заклинание: 'Сул-л-л-л И-и-и (пауза),

су-у-ул-л И-и-и, — палец к губам — пауза, — а-А-с-с, Сул, Ли-и-и'.

— Тройка бубен! — объявила она и перевернула карту.

Тройка бубен.

— Дама червей!

Дама червей.

— Восьмерка треф!

Восьмерка треф.

— Понимаете? Нет, вы понимаете? Прад научил меня заклинанию, и оно работает! Арина сияла, ожидая взрыв аплодисментов, объятий, поздравлений.

Вместо этого ее встретила гробовая тишина.

Гита замерла с ложкой у рта, ее глаза стали круглыми, как блюдца. Даже Вадим оторвал взгляд от телефона и уставился на Арину. На их лицах было полное, неподдельное, абсолютное недоумение. А потом Гита хрюкнула. Коротко и сдавлено «Хрюк». Словно пыталась сдержать чихание сквозь йогурт. Вадим хмыкнул. Плечи Гиты затряслись. Она попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался только странный клокочущий звук. И понеслось. Оба коллеги заржали. Не просто засмеялись, их разорвало. Гита, сгибаясь пополам, смеялась так, что из ее глаз брызнули слезы, покатились по вискам, путаясь в косичках. Вадим — монумент угрюмости, спрятал голову в ладонях и хохотал беззвучно, тело тряслось.

Арина стояла посреди урагана веселья, чувствуя, как ее собственный восторг превращается в густое унижение. Горло сжалось. В глазах закололо.

— Что? — выдавила она. — Что такое? Это магия! У меня получилось!

— Ма-ма-магия! — сквозь смех, давясь и всхлипывая, просипела Гита. — Ариш… милая… это же… «Сули-сули-масасули»! Детская корейская считалочка! Ее малыши в садиках повторяют, когда прыгают через скакалку! «Рисуем круг — сули-сули-масасули!», «Ещё ложечку кашки — Сули-сули-масасули». Прад опять тебя разыграл!

Мир рухнул. Тоннами сырой, пахнущей хлоркой штукатурки обрушился на Арину. Весь день. Весь ее восторг, ее упорство, ее открытие… все в который раз обернулось фарсом. Снова чертов Капитан. Этот красивый, седовласый, ядовитый урод…

Но Гита,

— Постой-постой, не злись. Если разобраться, это же гениально! Слова-то не важны. Совсем. Важен был эффект. Ты отключила мозги, верно? Перестала анализировать. Вошла в состояние потока. И у тебя действительно получилось. Ты же на самом деле угадала карты! Прад просто нашел ключик к твоей голове. Такой себе ключик, скажем прямо, но…

Арина замерла. Гнев все еще клокотал, как кипяток в чайнике, но слова Гиты достигли сознания. Она вспомнила то самое чувство, «щелчок». Она угадала. Пять из пяти. Сама.

Развернулась на каблуках и молча пошла в кабинет Капитана. Походка у нее была отнюдь не окрыленная, а решительная, со стороны кто-то сказал бы «прет как танк». Арина распахнула дверь без стука. Прад сидел за столом, пил кофе, смотря старый детектив. На его лице играла привычная самодовольная ухмылка.

— Ну что, научилась колдовать, наша будущая э-э-э, буду называть тебя Чароплетка, ок? — подмигнул он. — Как тебе мое заклинание? Мощное, правда? Прямо из древних трактатов!

Арина сделала шаг вперед, уперла руки в боки. Щеки пылали.

— Чудесное заклинание! Прямо то, что надо! Вызывает импотенцию и заворот кишок, сейчас как раз и проверим! — сказала она с убийственной сладостью в голосе. — Сули-сули-масасули!!! — лучшее заклинание из всех, что я знаю! Прям до мурашек!

Прад захохотал. Беззлобный, счастливый смех человека, который провернул великолепную аферу.

— Так вот, — перебила его Арина, и ее голос зазвенел. — Я хочу сказать вам две вещи!

Он вскинул бровь, все еще улыбаясь.

— Внимательно слушаю.

— Первая: вы — гондон!

Ухмылка на его лице замерла, затем стала еще шире.

— А вторая, — выдохнула Арина, поворачиваясь к выходу. — Спасибо. У меня и впрямь получилось с картами.

И вышла, громко хлопнув дверью. Она шла по коридору и чувствовала, как ярость сменяется странным, упрямым удовлетворением. Да, он козел, конечно. Старый, самовлюбленный, саркастичный козел. Но он оказался прав, хоть и жаль это признавать. Где-то в глубине души, под огромным слоем неверия, пластом самоиронии с прослойкой из неуверенности в себе, сегодня шевельнулось крошечное, но настоящее волшебство. И пахло оно сладко-сладко, как сахарная пудра на пончике.

«Арина — Чароплетка» — повторила она про себя и улыбнулась.

Глава № 2. Боги и правила.

Следующие два месяца пролетели как одна безумная неделя.

Вот и сейчас, после неимоверно трудной смены — они больше суток ловили бешенную кикимору, вышедшую из леса и терроризирующую жителей пригорода, опустошённая Арина брела домой, смотря под ноги, не обращая внимания ни на что вокруг.

— Арина?

Она замерла, с трудом фокусируясь. Перед ней стояла Ленка. Подружка из института: Арина пошла работать в детскую поликлинику, а Ленка пошла замуж. Толстый трёхлетний пацанёнок носился под ногами у мамы, засыпая её миллионом вопросов, норовя подобрать с земли какашку или испачкать светло-голубую коляску, в которой спал его брат-дублер — семимесячный и такой же толстощекий. Ленка выглядела выжатой, как лимон. Дети. Немного поболтали.

— А ведь я все еще не осознала, что взрослая, — сказала напоследок Ленка. — И что время теперь исчисляется годами и полугодиями. Месяц уже не кажется таким длинным, а лето и зима такими далекими. Понимаешь?

Арина понимала. Слишком хорошо понимала.

Хитрый пацаненок всё-таки схватил какашку.

Она и не заметила, как пришел и ушел июль, а за ним август, как пронеслись восемь недель с того дня, как её нога нерешительно шагнула на подвальную ступеньку, ведущую в новую жизнь.

К её облегчению, чаще они помогали людям, а то сильно переживала после дурацкого розыгрыша с дьяволом на Арбате. В огромной Москве хватало истинного зла, чтобы с лихвой обеспечить команду работой. А уважение к новой работе пришло после того, как поняла: команда Капитана Прада оказывает помощь не только толстосумам. Прад хмурился, когда поступал вызов от старушки с окраины или семьи студентов, замученных выходками духов, картинно жаловался на бедность, обещал на завтра пойти с протянутой рукой на паперть, но всё же надевал дорогой пиджак, и они ехали на место. Мистификации, конечно, случались, но не так часто, чтобы Арина успела почувствовать себя преступницей.

Глава №2. Боги и правила

Накануне Прад, расщедрившись, выделил им два выходных. Арина очень устала. Лучшим же лекарством для нее всегда была баня. Про себя поражаясь заоблачной цене (ещё не привыкла к наличию денег) она сняла прекрасную сауну в двух остановках от дома на целых три часа. Ей нравилось париться одной. Кто-то скажет, что это скучно, но Арине нравилось: забыть о комплексах и намечающемся целюлите, не пытаться поддерживать глупые разговоры, не придумывать историй о влюблённых по уши мужчинах, которых в её жизни не было. Просто посвятить время себе. Только себе. Что может быть лучше?

Она сняла все украшения, оставила их дома на полочке вместе с тревогами, смыла косметику, распустила волосы, купила миллион маленьких баночек с тонизирующими или наоборот расслабляющими масочками, чтобы потом всё это испробовать.

Сауна стоила каждого потраченного рубля. Поздней ночью, в такси, она почти не дышала, боясь спугнуть хрупкое состояние полного блаженства. Тело наполнилось приятной усталостью и чистотой. Кожа пахла альпийской свежестью. Вот бы ехать так всю ночь, не думать ни о чём, крикнуть как Фауст: «Продлись мгновенье».

Идиллия треснула ровно в половине седьмого утра, разорванная настойчивой телефонной трелью. Арина, не открывая глаз, долго шарила рукой по тумбочке, поднесла аппарат к уху и хрипло буркнула:

— Алё?

— Арпеник, не представляешь, как мне нравится тебя будить! Прям вижу, как ты нахмурила свои соболиные бровки… Слушай, а они у тебя в детстве срастались на переносице? — зубоскалил в трубке Прад.

— Капитан, какого чёрта? У нас выходной!

— Я выходной дал, я и заберу… — Прад сделался серьёзным. — На самом деле тут ЧП, пожалуйста приезжай, всё расскажу на месте. И ещё, надень то синее платье…

Повесил трубку.

Арина сидела на кровати. Проснулась мгновенно и полностью, как от ушата холодной воды. «Пожалуйста». Капитан Прад сказал «пожалуйста»! Чтобы это случилось, в Москве должны были открыться врата Ада. Или что похуже. И при чём тут дурацкое синее платье? Она и надевала его всего раз — как запомнил? Мысли метались, будили тревогу. Она быстро собралась, на ходу запихивая волосы под заколку. В метро, привычным жестом, коснулась шеи — и не нашла цепочки. Забыла. Эх. Накраситься тоже не успела. «Украшением больше, украшением меньше…» Хорошо

Покемарив в поезде, Арина была на месте в восемь. Каблуки привычно отсчитали ступеньки в подвальное помещение, дверь заперта — значит, она первая.

«Ох, если это очередной розыгрыш, я ей-богу прикончу негодяя!».

Арина открыла сама. Вошла. Тут же что-то тёплое, цепкое и булькающее вцепилось ей в щиколотку. Она взвизгнула, непроизвольно пнув нападавшего. В темноте заскулили.

— Мирон, — выдавила она, нащупывая выключатель. — В последний раз тебя предупреждаю…

Свет вспыхнул, залив помещение люминесцентным сиянием. В двух шагах, прижавшись к полу, сидела крупная лохматая болонка — далекий родственник Йоркширского терьера. Длинная, свалявшаяся шерсть цвета грязи скрывала короткие лапы и тощее тельце, а чёлка почти полностью прятала пару зеленых, неотрывно следящих за ней глаз.

— Не смей меня так пугать! — строго сказала Арина, отряхивая чулок. — Сколько раз говорить? Не страшно. Глупо! И слюняво к тому же. Плохой Мирон!

Собака перестала вилять хвостом, флегматично хрюкнула, развернулась и грустной мохнатой колбаской поплелась вглубь прачечной.

— Эй, Мирон, — крикнула она вслед. — Кончай дурака валять. Прими нормальную форму. В этом теле ты выглядишь жалко.

— Не приму, — возразил Йорк, не оборачиваясь. — Мне и так хорошо.

— Не хочешь по-хорошему? — Арина вздохнула. — Ну, будь по-твоему…

— Нет! — испуганно взвизгнул Мирон, кинувшись назад, но поздно.

— Приказываю: Мирон, прими свою истинную форму! — бросила она с силой, от которой задрожали банки с порошком на полке.

Болонка замерла. По её телу пробежала судорога. Собака свалилась на бок, свернулась калачиком, потом вывернулась на спину. Шерсть зашевелилась, поползла, как живая: пряди с головы съехали к хвосту, хвост втянулся в тело. Лапы вывернулись под невозможными углами с противным мокрым хрустом. Арина брезгливо отвернулась, пока с пола доносилось шорканье, хлюпанье и гортанные звуки, словно кто-то давился собственным языком. Пока Мирон корчился и преображался, она успела нанести тушь и подвести глаза.

— Ненавижу вас… Мучаете бедного Мирона — измываетесь… — хрипло заворчал Домовой.

— Вот! Теперь намного лучше! — улыбнулась ему Арина, — хоть на человека стал похож!

Прошла мимо, на ходу неожиданно потрепав по всклокоченной волосатой голове, без шеи.

Домовой огрызнулся, зло блеснул зеленоватыми глазами, ловко запрыгнул на скамейку, а оттуда — в барабан старой стиральной машинки, прихлопнув за собой дверцу. На машинке висела табличка, нацарапанная корявым почерком: «Не работает». С первых дней это место стало его норой, куда вход чужакам строго воспрещён. Хмурый, озлобленный на весь свет, но безобидный домовой нравился Арине. Она плюхнулась в кресло за стойкой для посетителей, и улыбнулась самой себе, вспоминая, как месяц назад у них поселился Мирон.

* * *

Тогда была среда.

Прад не отпустил их на обед, несмотря на полное затишье — ни срочной работы, ни вызовов. Все вместе они спустились туннелями в конференц-зал, именно так про себя окрестила Арина это большое помещение с несколькими плазменными экранами на стенах и круглым столом в центре, наводившем на мысли об алтаре для жертвоприношений.

Капитан выдержал паузу, дав всем рассесться, его пальцы барабанили по столу, выбивая дробь. Неужто нервничает?

— Разговор у нас будет не из приятных…

Гита вопросительно изогнула бровь. Лицо Вадима как обычно не выражало никаких эмоций. Прад скрестил руки на груди, присев на стол.

— Начну издалека, — он отхлебнул кофе из кружки с надписью «Лучший шеф», которую купил сам и поморщился. — Как вам известно, филиалы нашей организации расположены во всех странах. В России — в Москве, мы открылись семь лет назад. До этого я работал в городе один.

Прад продолжал бубнить что-то об истории организации, но Арина не слушала. Ее внимание привлек Вадим. Он прятал ухмылку, а заметив взгляд, быстрым движением руки что-то нацарапал на клочке бумаги — швырнул ей через стол. На листке было криво написано: «Раньше капитан держал агентство 'Муж на час». Арина сдержалась, передала бумажку Гите. Гита же сдержанностью не отличалась — захохотала. Прад оторопело умолк. Зыркнул на Вадима:

— Разболтал⁈ А ещё помощник называется!

Смеялись уже все, даже Прад.

— А что вы хотите? Время было непростое! Приходилось вертеться… У меня, между прочим, золотые руки! Одинокие дамы в очередь выстраивались, чтобы я им кран починил или гардину повесил…

— А кран вы чинили до или после изгнания бесов? — хохотала Гита.

Вопреки ожиданиям Прад смутился.

— Дела давно минувших дней, — отмахнулся он, закуривая сигарету. Дым заклубился сизыми лентами. — Забудем. Разговор предстоит серьезный. Я остановился на том, что семь лет назад впервые возникла потребность в расширении штата, тогда-то активность аномалий и начала расти. Ко мне присоединился Вадим. Мы сделали немало для того, чтобы наш город спал спокойно, но активность потусторонних сил всё усиливалась. Я совершил ошибку, не придав этому должного значения. Мы неплохо справлялись вдвоём, но четыре года спустя, вынуждены были пригласить Гиту, а три года спустя нам стало трудно справляться и втроём. Сегодня ночью я закончил анализ. Взгляните.

Он небрежно махнул за спину. Плазменный экран ожил, залив стены холодным синим. На нем проступила карта Москвы, усеянная редкими алыми звездочками. Их было штук десять. Не больше.

— Все мои вызовы за год до появления Вадима, — голос Прада прозвучал гулко.

Звездочки дрогнули и прибавили в числе. Ещё. И ещё. Экран замерцал — теперь всю карту усыпали сотни красных отметин, будто Москва — пубертатный подросток с угревой сыпью.

— А сейчас перед вами все вызовы, которые мы успели отработать с начала года. Их в десять раз больше, чем семь лет назад. А ведь на календаре… всего лишь июль! Что нас ждёт к концу года?

Вадим, Гита и Арина напряглись. Арифметическая прогрессия внушала.

Прад молчал, давя пепел в стеклянной пепельнице.

— И? — предложила ему продолжить Гита.

— И теперь мы обязаны найти и устранить причину. Тенденция, сами понимаете, убийственная, — он принялся раскачиваться на кресле, у которого выкрутился болтик, и оно начало противно скрипеть. — Я всю жизнь занимаюсь работой с паранормальными явлениями. Могу сутки перечислять типы аномалий, с которыми мне приходилась сталкиваться, рассказывать о их привычках, слабых и сильных сторонах, но это… Это совсем другое! Сами понимаете, если дальше так будет продолжаться, нас ждёт катастрофа. Причём, в ближайшее время. В самое ближайшее. Вы и сами видели — твари стали агрессивнее. Некоторые утратили чувство самосохранения, что

— Предводителем? — ахнула Арина. Не хотела привлекать внимания, но как-то само вырвалось, да ещё и слишком громко — все посмотрели на неё.

Вместо капитана ответила Гита:

— Предводитель или Ганталиант — гипотетическая аномалия, просчитанная теоретически, на практике с ней никто не сталкивался. В истории существует несколько упоминаний о чрезвычайной активности потусторонних сил, возможно вызванных Ганталиантами. На Руси подобное случалось лишь раз. В десятом веке. Чтобы остановить распространение скверны, тогда пришлось… кардинально сменить парадигму народной веры.

— Но разве вера сама по себе может быть оружием? — не удержалась Арина. — Мы же не используем в работе иконы или молитвы. Ну, то есть, только когда обманываем…

Прад поднял руку, опережая Гиту.

— Твой вопрос — моя вина, дорогуша. С сегодняшнего дня у тебя доступ к тем архивам, где всё разложено по полочкам. А сейчас — короткая версия. — Он щёлкнул пальцами, и справа от него ожил еще один экран. На нём возник список, озаглавленный «Хит-Прад-Парад уровней метафизического влияния, актуальные на начало XXI века».

«Прад-Парад, серьёзно?».

— Видишь ли, самая мощная сила в мире — это не магия и не технология. Это простая, глупая, всепоглощающая вера. Люди не отдают себе отчета, что каждое их «верю» или «не верю» — это постоянное голосование за то, каким будет наш мир. В одиночку — не больше шепота. Вместе — громкое заявление, которое материя не может проигнорировать. Особенно, если материя для этого предназначена, умеет впитать и названа Богом. Поэтому вопрос не в том, кто из богов «настоящий». А в том, чей PR-отдел, он же — жречество, работает эффективнее. Больше последователей — больше силы. Больше силы — больше чудес, чтобы привлечь еще больше последователей. Замкнутый круг. Божественный маркетинг. — Прад вынул новую сигарету, орудуя ею, как указкой. — Внимание на экран. Смотрите. В лидерах у нас традиционно находятся системы верований, сфокусированные вокруг фигуры Иисуса Христа. На втором месте Ислам, бронза у Иудаизма.

Глаза у Гиты погасли.

— Такой себе этот ваш «Прад-Парад», почему буддизм только на пятом месте?

— А Буддизм, дорогая моя, — цокнул языком Прад, — это премиум-сегмент. Высокая эффективность на одного адепта, феноменальные результаты в области личного просветления и управления реальностью. Но… эпатажа не хватает — всё в себе. Слишком сложный продукт для среднего потребителя. Потому-то Буддизм только на пятом месте по распространённости в мире, а на четвертом. Та-дам — Китайские народные верования. Причудливая смесь из духов предков, даосских алхимиков и божков-бюрократов. Взять хотя бы китайский автопром. Никто же в него не верил! А он есть. Китайцы поверили и вуаля — чанганы рассекают дороги Евразии.

Вадим нахмурился. Арина с ним согласилась — пример не слишком убедительный, хотя…

— … но обо всех этих религиях говорить мы не станем, а почему? Отвечает Вадим!

— Статья 148 УК РФ, оскорбление чувств верующих! — выпалил, подскочивший Вадим с пионерским запалом. — Господин Майор!

— Спасибо, Вадик, но с утра я был капитаном, да и корочки у меня липовые.

Арина резко заморгала. Перед глазами плыла пелена, в ушах гулкий звон — знакомое ощущение, когда Прад накладывал легенький морок. Что? Почему? Вадик что-то говорил? Быть не может. Снова сидит молча. Потрясла головой — показалось, а Прад уже продолжал.

— Все эти ребята из топа — легальные, лицензированные операторы. Они в системе. А нас интересует черный, вернее серый рынок веры. Итак, надеюсь, вы поняли главное — чем больше у бога верующих, тем он могущественнее, но и это не догма. Любая схема иногда даёт сбой. В далёком прошлом у язычников существовали десятки и даже сотни персональных божков на все случаи жизни. Богов много — истовых верующих мало, сил кот наплакал. Это сегодня господа из списка все такие миролюбивые, почивающие на лаврах. Раньше за веру приходилось бороться. Хочешь быть богом — докажи, что ты круче, сильнее, нужнее. Убивай конкурентов, заключай альянсы, воруй паству. Иначе однажды просыпаешься и понимаешь, что ты — никто. Бесплотный дух, или вовсе человече, которого помнят три старушки в глухой деревне. Спросите у Кавила.

— Стоп-стоп, — вклинилась Арина, — Кавил, это который Генри? Ведьмак?

— А ты разве сама не догадывалась? — округлила глаза Гита. — У него же на бицепсах всё написано! И татуировки прячет под волосатой грудью. И не стареет.

— Именно! Между прочим, его имя правильно звучит Кавиль, — уточнил Прад, с сомнением взглянув на собственный бицепс. — Бог войны у племен Майя. Но сегодня в Мексике поклоняются другим богам, беленьким таким, порошкообразным — возят их через границу туда-сюда, а забытому божеству приходится искать поклонников в других местах. Обожание фанатов на красных дорожках тоже вариант. Вера, она разная бывает. Даже любовь тинейджеров — это сила. Просто… жиденькая.

Капитан замолчал, закурил несчастную измятую сигарету.

— Я отвлёкся. Вернемся обратно в родные пенаты. На Руси в десятом веке один из языческих богов, желая обрести большее могущество, пошёл против своих сородичей, — детей могучего Рода. Этот кто-то, назовем его Семаргл, был не самым сильным, но самым амбициозным, пожалуй. Пока его братья и сестры довольствовались подношениями от людей, он сообразил кое-что гениальное и чудовищное. Семаргл понял, что вера — это не только человеческая прерогатива.

Прад обвел всех тяжелым взглядом.

— Ведьмы, лешие, домовые, лихи, утопцы… все эти пограничные твари, они же тоже во что-то верят. В свою силу, в свои правила, в свою ненависть наконец. И эта вера — темная, иррациональная, слепая — оказалась невероятно горючим материалом. Семаргл стал первым, кто научился питаться не только смирными просьбами землепашцев, но и яростной верой самой Тьмы. Он стал Предводителем. Пастухом нечестивых.

В конференц-зале повисла густая тишина, нарушаемая только скрипом капитанского кресла.

— Вы и представить себе не можете масштаб, — Прад прикрыл глаза, будто не пересказывал исторические факты, а вспоминал. — Со всех уголков страны к нему стекались полчища. Не армия — сама земля восставала. Гнилые реки, леса, что шагали, чтобы крушить города, ночи, длящиеся неделями. Волколаки, таскающие не кур, а детей из каждой деревни. Это был и захват территории. И метафизическая инфекция. Если бы его не остановили… Славянский мир пал бы жертвой бога-перевертыша, который предал законы мироздания ради власти.

— И как его остановили? — прошептала Арина.

— По старинке: Топором и огнем,

— И вы считаете, что в наше время возможно появление нового… Ганталианта? — Арина сама не заметила, что прижимает руки к груди, почувствовала себя глупо, да и Гита с Вадим вопросов не задавали.

— Я не считаю, — тихо, но очень четко сказал Прад. — Я почти уверен. Предводитель нечистых уже здесь. И он учится на ошибках Семаргла. Действует не в лоб, а умнее, осторожнее. Входит в силу. Плохо, что мы ничего о нем не знаем… Но сегодня нам предстоит получить ответы.

— И как? Спиритический сеанс? — оживилась Гита, — если что, я готова!

Прад ухмыльнулся, почему-то глянув на Вадима.

— В этом нет необходимости, о духах нам известно всё. Нет. Мы возьмём пленника.

— Что⁈ — хором воскликнули девушки.

— Зачем гадать, если можно спросить напрямую? Идемте! Время, в отличие от моего ангельского терпения, на исходе! Вадим, за мной. Гита, подготовь заговоренный кнут. Ара, — его голос на секунду смягчился, — не мешайся под ногами. Наблюдай и учись.

Дверь захлопнулась, оставив в комнате тяжелое молчание. Арина медленно перевела взгляд на Гиту.

— Гита, а зачем нам кнут?

Та глубоко задумалась, вертя в пальцах одну из многочисленных косичек.

— Честно? Понятия не имею. Его используют в дюжине разных обрядов — от изгнания до привязки. Но это же Прад, — усмехнулась. — Мы узнаем, что у него на уме, ровно тогда, когда он сам этого захочет.

— Слушай, я немного не поняла, — Арина опустила голос, хотя кроме них в комнате никого не было. — Какого пленника мы должны взять и зачем?

— Хм, кого именно… — Гита картинно закатила глаза, подняв их к потолку, где до сих пор плавал сигаретный дымок. — Надеюсь, не слишком сильного и не слишком мерзкого. Хотя со вторым, скорее всего, не повезет. В любом случае, это не имеет значения. Они все связаны. Все аномалии — как перья в одной подушке. Ткнешь — все дрогнут. Всплеск активности, если этот Ганталиант и правда случился, почувствовали все без исключения. Соответственно, спроси любого — любой должен знать. Но вот захочет ли отвечать — другой вопрос.

— С ума сойти… — Арина облокотилась на холодную столешницу, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странным оцепенением. — Знаешь, я просыпаюсь каждое утро и не знаю, чего ждать. Прихожу сюда, и всё, во что я верила, переворачивается с ног на голову. Единого Бога — нет. Полтергейст — обыденность. Кикиморы забрасывают машины на парковках фекалиями, призраки… Я, кажется, разучилась удивляться, но и земля из-под ног ушла. Не знаю, чему верить.

Гита понимающе провела ладонью по ее волосам, жест был неожиданно материнским.

— Понимаю тебя. Мне-то было проще, я этим с детства увлекалась, а вот вам с Вадиком приходится тяжко…

— Нам с Вадиком?

— Ну да, — Гита фыркнула. — Он же, как и ты, был обычным. Ничего не знал, не верил, не видел. — это Прад его всему научил.

— Никогда бы не подумала. Он такой уверенный всегда.

— Ещё бы! За столько лет и тебя Капитан вымуштрует, — Гита ухмыльнулась, а потом ее взгляд стал игривым и острым. — Кстати, подруга, тебе еще кое-чему стоило бы поучиться.

— Чему?

— Не краснеть всякий раз, когда мужчина, который тебе нравится, берёт тебя за руку или ненароком задевает…

— Я⁈ Да, никогда! — воскликнула Арина, но тут же почувствовала, как предательский жар разливается по щекам.

— Ну-ну, прям уж «никогда»… — хохотнула Гита. — А сегодня на лестнице, когда ты оступилась, и тебя кое-кто подхватил? Я все видела. И давно заметила, что Вадик тебе нравится. И понимаю — он же реально классный. Должно быть, пишет неподражаемые любовные записки… — Она подмигнула. — И вообще, разве так важно, что он молчун? Главное, что со всем остальным, судя по всему, полный порядок. В этом даже своя изюминка есть.

— Ладно, хватит! — Арина почувствовала, что еще слово — и она провалится сквозь землю.

Но Гита не умолкала, ее глаза блестели азартом старой сводницы:

— В наше время мужики совсем измельчали. Вот если мне парень нравится, я всегда первая его на свидание приглашаю. И тебе советую! Если уж Вадик настолько тебе запал — не жди у моря погоды. Бери быка за рога! А то с нашей работой кто знает, что будет завтра. И будет ли оно вообще.

— Гита, хватит!

— Оу, — Гита внезапно выпрямилась, и ее выражение лица сменилось на деловито-невинное. — Вадик, что, нам уже пора?

Арина застыла. Медленно, словно в фильме ужасов, обернулась, разглядев в дверях Вадима, который с удивлением смотрел на неё — наверняка слышал всё или почти всё. Она бы предпочла сгореть заживо здесь и сейчас, но не видеть этого удивления в его глазах, менявшегося на любопытство. Так мужчины смотрят на женщин в клубах и барах: выбирают, оценивают, возможно, мысленно раздевают.

«Господи, неужели он меня раздевает, а я⁈» — испугалась Арина, вспомнив, что надела с утра удобное, но совершенно неприглядное бельё.

Чтобы развеять все сомнения Вадима, подлая Гита звонко захохотала и, бросив в пространство многозначительное: «Я вас оставлю, не задерживайтесь надолго!» — выскользнула из комнаты с грацией тибетской горной рыси.

Кровь шумела в ушах, как плазменные панели, после ухода Прада, показывающие белый шум. Как во сне, не поднимая глаз, Арина приосанилась, собрала волю в кулак, чтобы не сорваться на бег, неторопливо с достоинством проплыла мимо опешившего парня, скрылась в коридоре.

Вадим нравился ей безумно. А Гиту хотелось придушить голыми руками.

Глава №3. П. С. Д

Потрепанный жизнью минивэн ловко лавировал в потоке МКАДа. За окном плыла летняя Москва — яркая, наглая, потная от жары. Она подмигивала рекламами, манила ни весть откуда взявшимся запахом шашлыка, шептала о выходных и даче.

Вышла и обомлела.

Ни одного прохожего: ни играющих детей, ни мамаш с колясками, ни старушек на лавках. Асфальт под ногами растрескался, пророс травой, а в глубоких колеях зеленели вонючие лужи, подернутые ряской. Дома времён хрущёвской оттепели словно прокажённые, с облезшей штукатуркой. Балконы косятся на землю, оскалив ржавые зубы арматуры. Как здесь живут люди? Единственным признаком жизни была буйная, почти агрессивная зелень: тополя, со свалявшейся ещё июньской ватой пуха у корней, отцветшая сирень и море одуванчиков, цвета предсмертной желтухи.

Покой, разруха, тишина.

— Как после ядерной войны, — констатировала Гита.

— Ага, я тоже так подумала, — поддержала Арина, — видела фотоки Чернобыля — там в точности как здесь.

— Идём, — прервал их Прад. — Счетчик Гейгера всё равно не взял.

Они двинулись вглубь квартала, и ощущение постапокалипсиса только нарастало. Ржавые горки, качели на одной цепи, сгнившие лавочки, клумбы из покрышек от Камаза, кособокие «лебеди» из покрышек жигулей. Давящая, неестественная тишина.

И тогда она увидела… Ух ты ж.

В центре квадрата из умирающих пятиэтажек притаился двухэтажный труп. От одного вида по спине побежали мурашки. Окна выбиты хулиганами, их черные провалы озлоблено глядят на обжитых соседей. Дом расселили. Бросили. Стены испещряли надписи, где «Вася — лох» — самая безобидная. Дом был мёртв. Выпотрошен. Разлагался, распространяя вокруг могильный холод.

«И это место стороной обходит сельский люд, и суеверные твердят: 'Там призраки живут» — должно быть, Горшок отсюда списал сюжет песни.

Стоило ей подумать: «нет, пожалуйста, только не туда!», как Капитан, будто читая мысли, свернул на заросшую борщевиком тропинку, ведущую к подъезду, забитому толстыми досками.

«Соседи не стали его тогда хоронить, лишь доски достали, решили заколотить двери и окна» — кого? Кого там заколотили⁈'.

— Чёрт, — выругалась Арина, осознав, что придётся лезть в окно, а она в юбке.

Прад теперь уже стопроцентно прочитал мысли, похабно подмигнул.

— Ну, что девчонки, полезли? Дамы вперед.

Гита, как всегда в джинсах, сочувственно посмотрела на подругу. Арину посетило нехорошее предчувствие, которое тут же воплотилось. Гита — будь она неладна, сверкнула глазами:

— Вадик, помоги-ка нашей бедняжке! Ей самой никогда в жизни не справится, да и на окнах острые осколки…

— Гита! — зашипела она.

Вадим тут как тут. Галантно снял куртку, бросил на подоконник. Арина полезла, а он подсадил, подтолкнул сзади за попу, сжал словно случайно. Стыдно-то как, но ничего не поделаешь.

Внутри пахло сыростью и плесенью. В жаркий летний день, старые стены почему-то не пропускали внутрь тепло. Холодно, как в пещере. Каждый шаг сопровождал скрежет осколков, скрип половиц, непонятное тупое урчание в подполе. В одиноком луче, чудом пробившимся сквозь крону уличного тополя, танцевали пылинки, а через секунду и облачка дыма, когда залез Капитан. Душистый запах табака немного приглушил вонь: домом давно пользовались как бесплатным туалетом.

— И кого мы здесь должны найти? — отряхнулась Арина, — сортирного духа?

Прад шутку не оценил.

— Подожди. Сейчас сама всё увидишь.

— Наверное, тут полно привидений, — мечтательно сказала Гита.

— Вадим? — Капитан обернулся к помощнику. Вадим отрицательно покачал головой. — Нету здесь никаких привидений, но они нам и не нужны! Давай кнут, — Прад забрал у Гиты кнут, больше напоминавший декоративную плётку и быстро вышел из маленькой комнаты.

На первом этаже было две квартиры. Обошли обе. Капитан что-то искал: простукивал стены, заглядывал в старые ниши, топал по полу. Наконец, определился. Его выбор пал на просторный зал без мебели и следов вандализма. Пожелтевшие обои, обшарканный деревянный пол, распахнутые створки окна. Комната выглядела так, словно хозяева начали ремонт, а сейчас, просто, вышли перекурить, но вот-вот вернутся.

— Пришли. Я чувствую: он здесь!

Все промолчали, а Арина снова вылезла, как будто ей больше всех надо:

— Скажите уже, кого мы ищем?

— Это же элементарно, Ара. Хозяина дома!

— Хозяина? — она беспомощно обвела взглядом заросшую паутинами пустоту. — Но все же отсюда съехали…

— Пончик мой не надкусанный, — Прад покачал головой, делая шаг вперед, и скрип половицы на этот раз прозвучал как выстрел. — Не заставляй разочаровываться в тебе. Повторяю: хозяин дома, домохозяин, домо… Ну?

— Домового? — прошептала она и поспешила сглотнуть комок страха.

— Браво! — Прад картинно похлопал в ладоши, звук эхом отозвался в мертвой тишине. — Не волнуйся, тварь по природе своей миролюбива, хоть и своенравна — этого не отнять. По крайней мере, нападать на нас он не должен. Итак, готовы?

Гита и Вадим с одинаковыми каменными лицами кивнули — отлаженный механизм, знающий свою работу. Арина готова не была. Но, кого это волновало?

— Не мешайте мне, — бросил Прад и начал обходить периметр, гнилой пол под ботинками стонал.

Он прислушивался к чему-то, что было слышно только ему. Внезапно, без всякого предупреждения, рука взметнулась вверх, и кнут с оглушительным щелчком врезался в стену. Вслед за звуком раздался удивленный, почти человеческий вскрик, который тут же перешел в тихое, булькающее клокотание, затихающее в глубине штукатурки. Капитан довольно ухмыльнулся, сделал еще круг. Его шаг изменился, превратился в странный, гипнотизирующий ритм: раз-два-три, небольшая пауза, и снова раз-два-три. Ритм расслаблял, Арину на мгновение отпустило напряжение.

И тут Прад снова взмахнул кнутом. Хлыст со свистом рассек воздух, впился в обои, оставляя длинный шрам.

— Знай, Домовой, свое место! — голос прорвал тишину, став низким и властным. — Узнай меня и выйди на свет по моему приказу! Хозяином твоим буду Я!

В ответ с кухни донесся звук разбивающейся тарелки — один-единственный, звенящий. По спине побежал холодок. Она терпеть не могла такие трюки, когда вроде ничто не предвещало, но что-то произошло без объективных причин. Слава богу, день! Ночью она была бы в шаге от нервного срыва. Справа раздались тяжелые, шаркающие шаги. Старые половицы прогибались под невидимой

Капитан с силой ударил кнутом по полу. Клубы пыли в воздух. Кто-то невидимый заворчал — бессвязно, по-звериному.

— Знай, Домовой, свое место! — повторил Прад, и в его голосе громыхнул приказ. — Узнай меня и выйди на свет! Хозяином твоим буду Я!

Ворчание усилилось, заполнив комнату.

— Ай! — взвизгнула Гита.

— Ай! — аж подпрыгнула от неожиданности Арина, ощутив болезненный щипок за ягодицу.

Меча молнии из глаз, девушки уставились на Вадима, стоящего между ними — он держал руки за спиной. Осознав, в чём обвиняют, отшатнулся, энергично замотал головой, мол — не на того подумали.

Замерший воздух дрогнул от скрипучего хохота. С потолка посыпалась известка, на её серой поверхности из ниоткуда проступили мокрые следы босых ног. Прад среагировал мгновенно. Подпрыгнул, и кнут снова свистнул, огрев пустоту там, где когда-то висела люстра.

— Выйди! — рявкнул он.

Деревянные стены застонали. В их глубине заныл немолодой мужчина. Прад продолжал свой обход — нытьё усиливалось. Домовой хныкал, всхлипывал, болезненно вскрикивал, когда Капитан ударял по стенам.

Арине стало жаль Домового, а ещё она разгадала схему обряда: Капитан ударил по разу в пол, потолок и три стены — оставалась последняя. Он подошёл к окну, заслонив собой и без того скудный свет, откашлялся.

— Знай, Домовой, свое место! — его голос гремел, заполняя пространство. — Узнай меня и выйди на свет по моему приказу! Ныне и вовеки хозяином твоим буду Я!

Магическое эхо подхватило слова, а финальный, оглушительный щелчок кнута, опустившегося на последнюю стену, поставил точку в заклинании.

Повисла давящая тишина.

Арина ожидала всякого — клубов дыма, запаха серы, психической атаки с волной, такого привычного теперь уже, первобытного ужаса. Но ничего подобного. Только пыль медленно кружит в косых лучах.

— Странно, — Прад выглядел озадаченным. Присел на подоконник, достал смятую пачку сигарет. — Он должен был явиться…

— А если вы его того… — Гита не успела закончить.

За их спинами в стене раздался хруст, скрежет, тупой удар и отборный мат. Арина обернулась — она и не заметила скрытую нишу под обоями. Створки с жалобным скрипом распахнулись, выпустив густое облако столетней пыли. Грязный, волосатый комок, будто содержимое старого пылесоса, глухо шлепнулся на пол, чихнул и зашевелился. Пыль медленно оседала, а она как зачарованная глядела на самое удивительное существо, которое ей доводилось видеть — Домового.

Сначала это был просто комок грязи и спутанной шерсти — он шевелился, рос на глазах. Затем в пыли из бесцветных тряпок и волос проступили глаза — маленькие, с человеческими белками и узорчатыми зелеными зрачками, сиявшими, как фары в тумане. Под глазами наметилась впадина с подобием губ, куда вваливалась пыль. Комок снова чихнул. Запахло стариком — такой узнаваемый букет из пота, корвалола и одиночества.

Арина, знала о домовых только из мультиков и ожидала увидеть упитанного Кузю в красном кафтане или на худой конец Нафаню, которого в детстве боялась. Реальность всегда жестока. Домовой походил на орангутанга. Сутулое полуметровое тело, покрытое редкой свалявшейся шерстью цвета пыли, сквозь которую отчаянно проглядывают ребра и позвонки. Непропорционально длинные руки с мозолистыми, натруженными ладонями. Вполне человеческое лицо, только скрытое бородой, начинавшейся прямо от глаз, делало его похожим на затравленного мужика, которого месяцами били, не мыли и не кормили. Живые, невероятно подвижные брови сейчас передавали хмурость на грани горькой обиды. Домовой ворчал. Арине стало его совсем уж жаль. Одежда — лоскутный ад с помойки: ушитые штаны Adidas, на голове Лужковская кепка, тоже в пятнах. Представив Домового чистым, она подумала, что тот не так уж стар, просто начёсан.

— Вылез значит! — криво ухмыльнулся Прад, — давай знакомиться! Я, Капитан Прад — твой новый хозяин.

Домовой быстро забормотал, всплеснул руками, погрозил кулаком — никто не понял его тарабарщину, хотя пара знакомых матов и промелькнули.

— Вышел к людям, значит и говори по-людски! — оборвал Прад. — Ни те гоже таки рящи, глаголити аки рвань.

Домовой нахмурил свои диковинные брови, кашлянул и медленно, проговаривая каждое слово словно иностранец на стройке, проворчал сильно окая:

— Никокой ты мне не хозяин. Вижу тебя как облуплённого. Ведаю кто ты. Ведаю семя ваше — отродье ты и есть. Не буду тебе служить.

— Как хочешь, но приказам моим ты подчиняться обязан, — Прад стоял неподвижно, пальцы его слегка постукивали по рукояти кнута. — Надеюсь, это ты помнишь?

— Это… Помню… — Домовой скосился на плеть, ссутулился ещё сильнее, залопотал под нос, — захватиша, ограбиша, покараша! Ирод. Ирод как есть.

Капитан не отреагировал на оскорбление, равнодушно посмотрев в окно.

— Знаешь, я ведь подарок тебе принёс… Но как отдать? Я же и имени твоего не знаю…

— Чё за подарок?

— Да так — волшебная шкатулка… — Прад достал из кармана маленькую чёрную коробочку, покрытую бархатом.

Домовой недоверчиво посмотрел через плечо, повернулся, не спуская глаз со шкатулки. Его зеленые зрачки расширились.

— Мироном кличут, уже дюжину веков как… Суй дар сюды, давай подарок!

Арина мысленно сосчитала и ахнула:

— Ему тысяча двести лет?

— Угу, очень старый Домовой нам достался! — Прад аж присвистнул, — они больше пяти столетий обычно не живут…

— Но он совсем не старый!

— Внешность обманчива. Это ж нечисть. Их нельзя мерить нашими мерками. — Капитан перекинул шкатулку с ладони на ладонь. — Они стареют наоборот: рождаются стариками, а умирают новорожденными детьми.

Домовой, казалось, не слушал, его взгляд был прикован к бархатной коробочке.

— Давай шкатулку! Суй дар, суй!

Прад погладил чёрный бархат и как бы невзначай обронил:

— Мирон, ходят слухи, что Предводитель объявился… Расскажешь — отдам.

— Чёртово отродье, ты ж сам всё ведашь! — взвыл Мирон, и его тело сжалось от ярости. — Почто смеешься? Почто зовешь? Приходишь в мой дом, орешь, плёткой стегашь — разве ж так помоги просят?

Взгляд Капитана стал непроницаемым, в голосе зазвенел лед.

— Мирон, не путай себя и меня — не просил я у тебя помощи… Я задал вопрос, на который мне нужен ответ, плату ты видел.

— Уходи! — зашипел домовой, и брызги слюны полетели во все стороны. — Забери свою челядь, забери драгоценность, ничто я те не скажу! Все законы попраны, все запреты раззапречены! Повезло же с времечком!

Он продолжал бормотать, наращивая темп, слова слились в ядовитый поток. Только Арина отвлеклась. Ей показалось, что по ноге что-то

«Ну, почему? Почему я не надела джинсы⁈»

Паника. Вот-вот начнётся истерика. Арина обезумевшим взглядом обвела коллег. Странно, но Гита и Вадим и Капитан смотрели на неё с недоумением, лишь Домовой ухмылялся сквозь бороду.

Первым опомнился Прад:

— Мирон, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что стены дрогнули. — Кончай немедля. Прекрати ее пугать.

— Охохошеньки хо-хо, — вздохнул Домовой, махнув на Арину кепкой, — и пошутить уж вволю не дадут.

Змея исчезла. Просто испарилась. Арина чуть не рухнула на пол — ноги подкосились. Гита тут же оказалась рядом, обняла, успокаивающе погладила по спине.

— Тихо, тихо, все нормально, это просто морок…

Арина сглотнула комок в горле, изо всех сил стараясь не разреветься.

— Морок, говоришь? А у меня сейчас обморок случится!

Она кожей помнила холодную чешую, глазами — плоскую морду, ушами — шипение. В общем, здравствуй, новый герой ночных кошмаров.

— Мда, я не предполагал, что так пойдёт, — Прад развел руками, выпучился. — Давненько мне не доводилось встречаться с мелюзгой. В современных высотках ведь как? Один домовой на подъезд, вот где им вольготно живётся — балуйся сколько хочешь — никто не поймёт, а в старых брошенных домах всё иначе. Квартиранты уехали, Домового не позвали, он злиться, лютует, старую магию вспоминает… Хорошо, что я подстраховался.

Капитан подошёл к девушкам выдав каждой по золотому амулету с дыркой по середине, напоминавший древнюю монету.

— Это Прыжка — держите при себе, и никто не сможет вас смутить.

— Прыжка, — шёпотом повторил Домовой, и в его голосе прозвучал неподдельный ужас. — Скот ты, скот! Всё ведаешь, таки почто пришёл? Всё же ведаешь! Всё-всё!

Внезапно Мирон рванулся с места. С невероятной для неуклюжего тела ловкостью он прыгнул к Праду, ударил его в грудь плечом и выхватил из рук черную шкатулку. Нарушая все законы физики, пронесся по стене, перепрыгнул на потолок и зажался в самом дальнем верхнем углу, прижимая подарок к мохнатой груди.

Глава №3 — №4 Еще и преподаватель

Прад громко захохотал. Все посмотрели на него как на сумасшедшего. Домовой на потолке бережно гладил бархат, обнюхал шкатулку, потом прижал ее к заросшей щеке.

— Моя преле… То бишь, за-гля-день-е-це! Кака красивущая! — бормотал он, и в его голосе восхищение смешалось с грустью. — Давненько Мирон не видал красивущих безделиц… Все увезли, все поломали… Дом изгадили… Ненавижу людишек! Кака же красивуща зараза!

Он осторожно, почти с благоговением, приоткрыл крышку, заглянул внутрь. Не увидев ничего, открыл ее полностью.

— А-а-а!!! Чёрт!!! А-А-А!!! — оглушительный, пронзительный визг вырвался из его глотки, эхом отразившись от стен, улетел в проём на второй этаж.

Шкатулка выпала из рук, упала на пол и разбилась. Капитан истерически хохотал, даже начал бить себя по коленке. Домовой резко замолк. Его глаза, теперь полные крови, были нацелены на Прада. В них не осталось ни обиды, ни сомнений — только чистая ненависть.

Арина посмотрела на осколки. Между щепками дерева и клочьями бархата серебрилось треснутое зеркальце.

— Отродье! — просипел Мирон, и было это пострашнее любого крика. — Каждое слово ударом по ушам. — Обманул Мирона! Подарил Зеркало! Зеркало — людское, подловатое! Мирону ни в жись нельзя смотреть в зеркало! Сука!

Маленькое тело тряслось от ярости.

— Капитан, осторожнее! — крикнула Гита, но опоздала.

Домовой вскинул свои длинные, мозолистые руки — руки труженика, а не колдуна — и начертил в воздухе неровный, пылающий символ. Пальцы сжались в кулак, и он с силой толкнул воздух перед собой.

Раздался оглушительный грохот.

Прад, все еще хохотавший, не почувствовал беды. Он так и смеялся, когда на него обрушилась кирпичная стена.

— Я приказываю тебе замереть! Подчинись! — крикнула Арина.

Кончики ее пальцев чуть-чуть закололо, как током — так всегда происходило, когда она пользовалась «Приказом». Необъяснимая энергия, призванная чем-то почти осязаемым в голове, входила в тело, концентрировалась на губах, на языке, а потом устремлялась к цели, подобно выпущенной стреле.

Парализованный Домовой замер в углу на потолке.

Еще минуту назад относительно целую комнату теперь было не узнать. Половицы ощерились зазубренными разломами. В стене возник проем на кухню, в обрамлении кусков штукатурки, заплесневелого раствора и торчащей пакли. Воздух помутнел от цементной пыли, медленно застилавшей всё плотной, серой пеленой. Домовой ехидно лыбился.

Пыль в воздухе поредела.

У груды расколотого кирпича, на корточках, суетилась Гита. Из-под завала виднелась поникшая ладонь Капитана — неестественно белая в извести, и от этого казавшаяся безжизненной. Арина бросилась на помощь, и вскоре в четыре руки, не жалея маникюр, они расчистили пространство. Исцарапались, в кровь об острый бетон, но освободить Прада оказалось куда сложнее. На него всей тяжестью рухнул монолитный участок стены. Рыжие кирпичи растрескались, но советский цемент, замешанный, казалось бы, только на совести и тотальном дефиците на удивление держал мертвой хваткой, застыв серыми кровоподтеками. Кусок весил килограммов двести. Как ни пытались девушки его сдвинуть — тщетно.

В помещении запахло дымом. Сначала едва уловимо, потом явственнее.

— Вот только пожара нам не хватало, — Гита охнула, из последних сил пытаясь вставить пальцы под каменную глыбу.

— Где же Вадим? — Арина, чуть не родила, немного приподняв плиту.

— Забудь! С мужиками вечно так: они как удача — испаряются в самый нужный момент!

Под пальцами Арины откололся кирпич, Гита в одиночку не удержала приподнятую стену, и та опять рухнула на Капитана. Внизу застонали.

— Блин, надеюсь, мы его не добили, — искренне переживала Арина, сжимая в руках одинокий кирпич.

— Этого так просто не убьёшь, — усмехнулась Гита, правда без уверенности.

За спинами возникла тень. Широкие, сильные ладони Вадима уверенно взялись за край стены. Мышцы под футболкой напряглись, пошли буграми. Он натужно крякнул, и с низким скрежетом приподнял конструкцию, освобождая Прада. Прежде чем броситься на помощь, Арина на мгновение застыла, в очередной раз поражаясь тому, сколько силы, таится в этом молчаливом мужчине. Воплощение идеала в своей этой футболочке!

«Нет-нет, сейчас

Прад лежал ничком. Не нужно быть врачом, чтобы понять: рука сломана — об этом кричал неестественный изгиб в локте. Под левой ногой скопилась лужица крови, смешавшаяся с цементной пылью и похожая на ртуть. Вопреки ожиданиям, Прад был в сознании. Он с тихим стоном попытался приподняться. Помогли ему сесть. Гита побледнела и резко отвернулась, похоже впервые в жизни, увидев открытый перелом. Зрелище не для слабонервных. На первом курсе в медицинском, Арину и саму чуть не стошнило, при первом взгляде на желто-красный обломок кости, торчащий сквозь мясо. В случае Капитана — ниже колена.

Что-то тяжелое и мягкое упало в дальнем углу. Все взгляды устремились туда, где на полу распластался Мирон. Скованный приказом Арины, он продолжал неприятно потешаться, сверкая зелеными глазами-щелочками.

— Вот подонок! — прохрипел Прад, державшийся за правый бок, — рёбра, вероятно, тоже пострадали. — Хватит со мной нянчится — заживёт! Прикажи-ка лучше нашему уродцу рассказать всё про Предводителя, и уйдём отсюда, — сказал он Арине, которая накладывала на ногу шину из ритуального кнута.

— Говори! — приказала она, зыркнув в угол.

Губы домового зашевелились, хотя он сам оставался недвижим.

— Гы-гы, лихо я тебя? Так и эдак — ыть! Пришлепнул отродье, аки погану жуковицу! Но ты сам повинен! Совести нема… Пришёл бы с челобитной, так мол и так, побачим старче, дарь снес…

— … и ты бы мне ничего не сказал, — закончил за него Прад, — Заткнись! Если бы всё шло, по-моему, мы бы уже ехали по домам, а ты продолжал куковать тут в одиночестве. Я просто не учёл, как долго ты здесь прозябаешь — весь дом собой пропитал, со стенами сросся, в фундамент корни пустил — фу, мерзость! Всюду нечистью несёт, не ожидал, а вроде порядочный Домовой на вид.

Мирон пытался, что-то возразить, но его не слушали. Прад перевел взгляд на Арину, вытиравшую окровавленные руки о подол и, как умел только он, напустил в голос секса.

— Арочка, спасительница моя, запомни меня таким… жалким, израненным, побитым… Обязательно запомни! — он попытался ухмыльнуться, но получился болезненный оскал. — Будешь рассказывать внукам… Карену или Наргизу… потому что больше ты меня таким не увидишь. Никогда!

— Капитан, поменьше разговаривайте, у вас сломано ребро, — отрезала Арина, привычно игнорируя провокации.

— Прикажи ему всё рассказать и поедем.

— Хорошо.

После того, что он сотворил с Капитаном, который, правда, сам напросился, вся её симпатия к Домовому улетучилась. Она произнесла четко и громко:

— Домовой Мирон, приказываю тебе: расскажи все, что знаешь о Предводителе — Ганталианте, появившемся в Москве.

Мирон захрипел. По его мохнатому телу пробежала волна. Шерсть на загривке встала дыбом, жилы под шерстью натянулись, как струны. Собрав все свои древние, темные силы, он, казалось, преодолел паралич от приказа — узловатые, мозолистые пальцы с нечеловеческим усилием потянулись к его же собственной шее.

— С-с-с-с… Сссссс. Сссс… — сипел Домовой, а руки сомкнулись в мертвую петлю на горле.

Это длилось целую вечность или пару минут. Арина, ошарашенная зрелищем, не понимала, как живое или выглядящее живым существо способно самостоятельно себя удушить! Хрип делался тише, а хватка крепче — пальцы впились в глотку — белые от напряжения. Зеленые зрачки Мирона закатились под лоб, оставив в глазах белки. Ноги елозят по полу.

— Прекрати! — выкрикнула Арина, выходя из оцепенения. — Можешь ничего не говорить, но перестань себя душить! Приказываю!

Дыхание Домового ворвалось в грудь со свистом, стало ровным, тело обмякло. Он еле слышно шепнул, теряя сознание:

— Ничего вы от меня не добьётесь… Тепло… Как же Мирону сейчас тепло…

— Никогда бы не подумала, что домовые могут терять сознание! — растеряно покачала головой Арина. — И вы заметили, славянский акцент под конец он тоже потерял!

— Вадим, угли уже готовы? — подал голос Прад. Вадим молча кивнул. — Отлично! Забирай и уходим отсюда!

Арина опять почувствовала себя полной дурой, заметила маленький костерок, тлевший в коридоре, вопросительно посмотрела на Капитана

— Не поняла…

— Дом слишком старый, его всё равно давно собирались сносить — ускорим процесс!

— Вы хотите сжечь дом⁈

— Ну, скажем так: ускорить естественный отбор в сфере недвижимости! Заодно и санобработку от потустороннего провести. Вот увидишь — через годик на этом месте построят отличную высотку! Приедут новые люди, будут довольны…

— А как же Домовой? — не унималась Арина, — он же сгорит с домом!

— Забудь о нем. Это нечисть. Нашла, кого жалеть… — Прад с гримасой боли попытался пошевелиться. — Лучше бы меня приласкала… Женская ласка, знаешь ли, лучшее лекарство. — Он с трудом потянул здоровую руку в сторону ее груди.

Арина уже чисто автоматически шлепнула по пальцам — не впервой.

— Прад, но так нельзя! Он же живой! Может, конечно, несговорчивый, своенравный, но нельзя с ним вот так!

— А что ты сделаешь, чтобы я его пощадил? — его сальный взгляд соскользнул вниз. — Знаешь, я тут недавно приобрел увлекательную книжку «Ветка персика» называется, так вот там есть интересная поза «Козочка» — мужчина лежит на спине, а женщина в это время, наклоняясь к его…

— Хватит! — резко оборвала Гита, — Ариш, с Домовым всё будет хорошо — Вадим отсутствовал, потому что проводил ритуал. Такой же, который должны были сделать хозяева дома перед отъездом, чтобы забрать Домового с собой. Для этого нужно взять угли из старого очага и разжечь новый. Угли у Вадима. Мирон теперь будет жить у нас.

— Хотя не известно — к добру ли… — Прад застонал, опираясь на Вадима, который помог ему встать., — чую, пожалею я ещё об этом мерзопакостнике! И о своем безграничном милосердии.

Они медленно уходили по безлюдной улице, будто вернувшейся в прошлое из страшного апокалиптического будущего: Прад опирался на плечи Вадима и Гиты, а Арина тащила на одноколёсной ржавой тачке, найденной в зарослях крапивы, старого храпящего Домового, на груди которого в эмалированной кастрюле тлели его угли.

Они уходили, не оборачиваясь, хотя отлично слышали, как сзади, с сухим треском, жадная пасть огня пожирает проклятый старый дом. Уж не так же и за ними по пятам уже идёт, несется голодная и злая армия предводителя нечестивых, о котором они вновь ничего не узнали. Конечно же не случайно.

Глава № 4. Еще и преподаватель⁈

Капитана отправили в

Весь следующий день на работе она не работала. Капитан, правил балом дистанционно из элитной палаты частной клиники, поручив ей заполнить пробелы в знаниях в их информационном центре.

Равнодушный голос компьютера всё реже произносил фразы «Информация засекречена» или «доступ закрыт», отчего Арина чувствовала себя значимой — как бы не было трудно, медленно, но верно она становилась, частью этой странной команды.

В тоннах гигабайт об обрядах, редких и ещё более редких аномалиях, духах, приданиях, легендах и даже сказках она, случайно наткнулась на файл, стоящий внимания.

Экран на стене отобразил надпись «Правила мироустройства».

Вопреки ожиданию, заговорил не монотонный голос, под однообразную диктовку которого слипались глаза, а Капитан Прад. На экране появилось изображение огромной аудитории: все места заняты слушателями — лиц не разобрать, у кафедры Капитан читает лекцию на английском. Запись явно была старой — сделанной еще на плёнку, но Капитан за прошедшие десять-двадцать или более лет нисколько не изменился. Арина, к своему стыду, плохо знала язык, поэтому включила субтитры.

«…Представьте, что всё мироздание — это огромный, бесконечно сложный механизм, — голос Прада, хоть и записанный, звучал так, будто он был здесь, в комнате. — Со своими шестерёнками, пружинами, законами тяготения и движения. И в его основе, в самом нутре всё подчинено законам. Незримым. Наивным, если их озвучить, но обязательным. Они есть фундамент, на котором стоит сам механизм. Меня пригласили рассказать вам о Религиях… что ж. Религии — ни что иное, как фасад, декорации, или иллюстрации этих законов. В каждой религии существует священный перечень правил. Неважно как он называется: талмуд, завет, Коран — прежде всего это кодекс поведения, отчасти совпадающий с „Правилами мироустройства“, но часто откорректированный тем или иным богом, с целью пропаганды собственной фигуры». Он сделал театральную паузу, доставая сигарету.

«Точно такой же жест, как сейчас. Кое-что в мире не меняется».

По аудитории прошёл шумок — слушатели обсуждали услышанное. Прад обвёл взглядом собравшихся: «Сейчас объясню, что я имею ввиду. Начнём с простого. Насекомые. Комар. 'Правила мироустройства» отводят комару всего две цели в жизни: напиться крови и отложить яйца, или чем там они размножаются… Комар существо простое, он не способен противиться закону мироздания. Думаю, вы не встречали комаров, пьющих мёд или не кусающих маленьких детей из жалости.

Отсюда первое правило: для каждого создания в мире существуют свои правила.

Ещё пример. Кошка. Кошка по «правилам мироустройства» существо своенравное. Ей на роду написано бояться собак и ловить мышей. Это не глупое существо, но и оно соглашается с правилами — боится собак, хотя мышей давно уже не ловит, предпочитая вискас. Наверняка были кошки, хоть раз в истории, напавшие на собаку (больше их по размеру), как вы понимаете — их ждала незавидная участь, потому что о них нам ничего не известно.

Отсюда второе правило: нарушать правила чревато.

Идём дальше. Человек. Самое высокоразвитое живое существо. Для нас тоже есть «правила мироустройства», но в них меньше ограничений, больше целей и так далее. Во все времена человек стремился стать всесильным. В прошлом каждый мечтал стать богом, теперь в богов верить не модно, поэтому люди мечтают стать просто великими. Подсознательно нас тянет нарушить правила, что-то внутри подсказывает: преодолеем этот барьер — вознесёмся выше небес и в этом есть правда. Далеко за примером не пойдём — лихач, проехавший на красный свет, уже чувствует себя королём дороги, но ездить только на зелёный — это человеческие правила — мирозданию на них плевать. Нарушая же «правила мироустройства», человек создаёт коллапс в размеренном течении жизни — разрыв ткани бытия. Последствия очевидны: колоссальный выброс энергии. Дальше два варианта развития событий: энергия либо уничтожает, вернее чаще всего уничтожает нарушители, либо возвышает его'.

Гул в зале нарастал.

Прад вальяжно развалился на кресле лектора, начал говорить потише, чтобы слушатели успокоились: «Комар, по собственной воле отказавшийся пить кровь — мог бы стать богом комаров. Кошка, если бы она могла преодолеть желание гоняться за птичками и мышами, возвысилась бы над собратьями. И история знает пример — Бастет в древнем Египте. Но это исключение из правил. Обычно ни одно живое существо (кроме человека) по своей воле не нарушит 'Правил мироустройства».

Правило номер три: правила нарушать нельзя и точка!

Это табу, благодаря которому мир стабилен, приветлив, жив. Нарушение правил может повлечь за собой катастрофу: энергия трансформируется в агрессию, в природные катаклизмы и кто знает во что ещё… Увы, человек же давно оторвался от духовной пелены — не верит в призраков, в магию, не чтит предков, не чувствует опасность, нарушая запреты.

А теперь для всех объясняю на пальцах.

Вспомните ещё одну закономерность: недостаток одного компенсируется избытком другого. Инвалиды часто умнее, талантливее здоровых. Слепые владеют прекрасным музыкальным слухом. Тем, кому не повезло в любви, везёт в бизнесе…

Кто-то крикнул из зала:

— Вы верите в судьбу?

Прад резко поднялся с кресла:

— Нет, не верю. Мы вольны сами строить будущее, но необходимо коррелировать поступки и пути в зависимости от правил, — он саркастично усмехнулся, — лучше бы вы поинтересовались, как узнать правила, данные нам при рождении…

— И как же? — крикнули уже из другой части аудитории.

— А я не знаю…

В зале повисла гробовая тишина, а затем, как селевой поток, приближающийся к подножию горы, начал нарастать недовольный гул. Отдельных голосов не было слышно, но судя по возмущённым жестам, людей не устраивал такой ответ. Кто-то кинул огрызок яблока в кафедру. Шум немного стих лишь с появлением в центре зала высокого седого мужчины с длинными волосами, заплетёнными в косичку. Мужчина носил короткую белую бороду и короткую кожаную куртку чёрного цвета. Он взошёл на трибуну, коротко взмахнул рукой и в ту же секунду, словно по волшебству, все затихли.

Мужчина выдержал театральную

— Дамы и господа, я рад сегодня видеть всех вас в добром здравии. Наша встреча — наглядный пример того, что дело предков живёт. Доклад Капитана Прада, возможно вскоре станет ярчайшим открытием, сделанным нашей организацией за последние несколько тысячелетий. Если гипотезы о путях «Правил мироздания» подтвердятся, представьте: какие просторы для манипуляций это сможет открыть? Борьба без кровопролития, без жертв, без потерь и слёз. Мир во всём мире, без смертей его защитников. Ведь коль всё живое действительно подчинено негласным правилам, то существа из потусторонней, сакральной области и подавно связаны ими! Представьте перспективы!

Запись прервалась.

Арина ещё некоторое время смотрела на белый шум, обдумывая услышанное. В доводах Капитана была соль, но, с другой стороны, как странно осознавать, что в хорошо знакомом с детства мире, существуют правила, о которых никто никогда не знал. С другой стороны, так ли странно? Ведь законы физики и молекулярной химии существовали задолго до того, как их открыли. Да, и мир духов существовал всегда, хотя о нём она узнала считанные недели назад. В последнее время все, что она когда-либо знала, во что верила — перевернулось вверх тормашками, поэтому откровение Прада она приняла, покорно и безропотно — как данность. Зная о существовании нерушимых правил — это действительно уже само по себе откровение и инструмент, которым нужно, если не пользоваться, то однозначно, учитывать.

Глава №5. Кровь на руках

С ней такое иногда случалось: стоило погрузиться в воспоминания, как из прошлого всплывало столько деталей, столько упущенных нюансов, что Арина проваливалась в нежданный сон и продолжала копаться в них уже за гранью реального. Вот и сейчас — уснула прямо в кресле.

Её разбудило лёгкое щекотание в голове. Где она? Ах, да — база, срочный вызов, но где же все? Справа на стойке для посетителей сидел Мирон — смотрел влюблёнными глазами кота с помойки. С тех пор как он поселился на базе, они немного сдружились. Точнее всех остальных Домовой люто ненавидел, а её просто терпел, иногда перекидываясь парой ничего не значащих фраз. Мирон оказался крепким орешком — ничего не рассказал о Ганталиане. Прад испробовал всё: заговоры, откровенная лесть, подкуп — в пустую. Домовой молчал как рыба, а если давили, принимался угрожать самоубийством, картинно закатывал глаза, падал в обмороки.

«Не Домовой, а актер Михаил Ефремов, ещё и похож».

— Не думал, что скажу это, — скрипучий старческий голос Мирона окончательно её разбудил. — Но здесь — в логове отродья, ты самая симпатичная

— Спасибо… Ой, а что это? — Арина провела рукой по волосам и не узнала их.

Длинные, смоляные волосы были заплетены в причудливую, сложную конструкцию. Мелкие косички у висков и лба поддерживали основную массу, убранную назад, а несколько тонких прядей спускались к щекам. Она подошла к зеркалу — ничего подобного раньше не видела. С этой прической она напоминала статную княжну какого-нибудь гордого горного клана. Легкий, почти невидимый макияж делал глаза бездонными, а подчеркнутые скулы, которых в реальности и в помине не было, придавали лицу холодную, властную силу. Себя она почти не узнавала.

— Домовой, это ты сделал⁈

— Я, — он отвернулся, — руки помнят… в прошлом, в хлеву всегда молодым кобылкам гриву в косы заплетал…

Параллель не смутила. Наоборот.

— Ой, Мирон, спасибо огромное! Никогда у меня не было такой чудесной причёски!

— Я… Это… Нечасто, не подумай, что прямо уж каждой кобылке… Да и то, ну в общем, если мне только хозяин по нраву, а так… ни-ни!

Арина начала пританцовывать у зеркала, а потом подбежала к Домовому и от души поцеловала его в щёку, потрепав по загривку. Мирон ссутулился, забормотал что-то невнятное, похожее на проклятия, но без былой злобы.

Он сильно изменился за время жизни на базе. Капитан как-то пояснил: внешность домового — прямое отражение его жилища. Если дом — брошенная лачуга, то и хозяин смахивает на бомжа, а если цивильное жильё… Уже на следующий день, после заселения, когда Домовой бесновался, выражая протест против нового места: разрушая технику и мебель, при этом матерясь на чем свет стоит. Все заметили — его шерсть начала лосниться, перестала напоминать свалявшуюся паклю, как у блохастой собаки. С каждым днём Мирон менялся. В конце концов, он успокоился, заплёл бороду в косы, почистился, где-то раздобыл новую одежду. Оставаясь наедине, коллеги шутили, что заполучили образцово-показательного Домового хоть и жутко вредного.

— Мирон, хочешь чаю? — как бы невзначай поинтересовалась Арина. Она его раскусила. Если к Домовому обращаться напрямую, он всегда огрызается — видимо, чует попытку влияния. Но если бросить фразу вскользь, между делом, есть шанс на адекватный ответ.

— С мёдом, еслив только, — буркнул спиной Мирон, — без меда ни-ни, собака я что ли на пдворье?

— Угу, я как раз из дома принесла липовый.

— Буду.

Арина еле сдержала улыбку, понимая, скольких сил стоил Домовому этот сдержанный ответ — сладости были его слабостью, как и у нее.

— Слушай, а ты не знаешь, где все?

— Не знаю и знать не хочу. Ненавижу вас! Ну, в смысле тебя чуть-чуть, а всех остальных сильно ненавижу! Взяли бедного Мирона, вырвали из родного гнезда…

Она вежливо перебила, потому что слышала эту песню сто раз.

— То есть никто не приезжал? Не звонил?

— Нет.

— Ну и ладно. Угощайся!

Арина разложила на столе имбирные пряники и чудесные шоколадные пирожные, тающие во рту. У Мирона загорелись глаза. Теперь уже он не смог сдержаться: подскочил к столу, отхлебнул чаю, потянулся к лакомствам — пальцы подрагивали — Домового мучила проблема выбора.

Богатый на сладости «завтрак» был подан недаром. Недавние воспоминания натолкнули Арину на любопытный эксперимент. Ещё раз, продумав беседу, она «случайно» обронила кусочек пряника на пол:

— Ой, какая я неловкая! Блин, как жалко… Такой вкусный был пряник и больше не осталось…

— Чё паришься? Доешь! — с набитым ртом пробормотал Мирон.

— Я бы с радостью, но мне нельзя…

— Чё эт нельзя? Земля нам мать, можно подобрать…

— Это вам можно. Ты ведь знаешь, я из Армении, наш народ живёт иначе, нам правила не позволяют, есть с пола, — реакции, которую ожидала Арина, не последовало, может Домовой не слышал? Она сделалась совсем печальной, — ах, как жаль… весь день испорчен! Терпеть не могу эти правила! Куда не плюнь — то нельзя, это запрещено —

Мирон равнодушно жевал.

Арина по-настоящему расстроилась — план не работал, оставался последний шанс. Она воровато огляделась.

— Ладно, здесь ведь никого кроме нас нет… Чёрт с ними — с правилами! — осторожно взяла упавший кусок пряника, медленно поднесла ко рту.

Длинная рука Домового с силой шлепнула её по ладони. Пряник отлетел в сторону, ударился о ближайшую стену, рассыпался на крошки.

— Правила нарушать нельзя. — заявил Мирон. Серьёзно посмотрел на неё. Потянулся за чаем. — Никогда не нарушай правила!

— Да я тебя умоляю! Что бы такого страшного случилось?

— Правила нарушать нельзя! Так завещали пращуры, так жили деды, так будут жить наши внуки. Правила нарушать нельзя! У каждого свои правила — чти их.

Настолько продолжительной беседы у них ещё не случалось. Арина сделала вывод, что Домовой добреет или глупеет от сахара. Решила продолжить игру.

Тяжело вздохнула.

— Ох, конечно, Мирон, тебе легко говорить: ты Домовой — для вас человеческие правила не писаны, я вообще сомневаюсь, что у вас есть какие-то правила… А я? После тридцати замуж уже нельзя — старая дева, красную помаду нельзя — сочтут шлюхой, высокий каблук нельзя — женщина не должна быть выше мужчины, брат у меня идиот, а прекословить ему нельзя — потому что мужчина! Всюду: нельзя, нельзя, нельзя! Сил моих нет жить по этим дурацким правилам!

Она печально уронила голову на ладони, успела заметить в глазах Домового намёк на подозрительность, поспешно достала из сумки зефир:

— Вот совсем забыла — кушай на здоровье!

Мирон чуть не подавился слюной, ухватил упаковку.

— Не грусти. Я-то кумекал у вашего народа впрямь какие-то лютые правила, а как послушал — бабьи сказки! И чего ж ты убиваешься? Вот у монголо-татар бабы вовсе ничегошеньки не решали: повернул зубами к стенке и пусть себе сопит, — Домовой заржал, так что липкие куски зефира полетели на стол. Поперхнулся, долго кашлял, в конце концов, продолжил, — или у вас же на Руси: уродится в семье немая припадочная девка, так её в полымя как ведьму, а звали только «бесноватой»…

— Мда, родился девочкой терпи… Не то что тебе… Никаких тебе правил! — с завистью покосилась Арина.

Домовой снова заржал.

— Не правда! Я бы с радостью превеликой с тобой местом махнулся! Вы люди — не знаете всего, что вам дадено! Не цените! У нас-то как раз правил целый воз и все нерушимые, все табу. — Он распрямился, словно давал присягу и затараторил.

— Хозяина уважай,

о бедах предупреждай,

подворье береги,

от волка стереги.

Хозяйке помогай,

в сметану молоко взбивай,

тесто поднимай,

печку разжигай.

Путь врагу в дом закрой,

детям на ночь песню спой.

Никому недолжным будь,

а коль должен — не забудь…

Это был триумф! Сахарный наркоз сработал! Вот оно то, чего не доставало! Домовой проболтался, выдав свои «правила мироздания», которые нельзя нарушить. Теперь главное — не спугнуть удачу и хорошенько обдумать. Мирон запоздало смекнул, что наболтал лишнего.

— Чёт я засиделся совсем, а ведь дел невпроворот, — засунул в рот остатки зефира, недоверчиво посмотрел на Арину, которая изобразила на лице выражение величайшей глупости, убежал в сторону стиральных машин.

«Никому не должным будь, а коль должен — не забудь» — повторила она про себя. Эта фраза наверняка значила намного больше, чем казалось, оставалось понять, как её использовать.

* * *

Прошло не меньше часа. Арина успела сделать уборку, дважды набрать номер Гиты, дважды услышать: «Абонент не абонент…», ещё раз выпить чаю уже холодного и устать. В половине одиннадцатого на лестнице послышались чьи-то быстрые шаги.

«Коллеги!» — хотелось крикнуть, но приветствие застряло в горле.

Дверь с грохотом распахнулась, сорвав китайский колокольчик. В помещение ворвались двое рослых мужчин в камуфляже, в чёрных маска с чёрными автоматами в руках. Принесли с собой черную злость.

— Кто вы⁈ — успела выдохнуть она, прежде чем первая пуля вылетела из дула.

Каким-то чудом, инстинктивно ей удалось скользнуть на пол, укрывшись за стойкой. Стена напротив, где ещё секунду назад отсвечивала её тень — покрылась дырами от пуль. Гипсокартон похрустывал, превращаясь в решето. Странно, но страха не было — только кристальная ясность в голове. Хорошо, что стойка литая — пули вязли в ней, отдаваясь в спину тупыми, ритмичными ударами. Тишина выветрилась. Прачечную наполнил адский оркестр: звон бьющегося стекла, грохот падающей техники, сухой, беспощадный стрекот автоматов. «Когда же у них кончатся патроны?» — промелькнула единственная связная мысль, пока она сжималась в комок.

— Чего ты ждёшь? Они ж нас прибьют! — перекрикивая шум, заорал в самое ухо Мирон, выскочивший из-за угла.

Со стойки свалилась прострелянная фарфоровая ваза.

— А что… Что я могу сделать⁈

Поднятые в воздух бумаги медленно падали им на головы.

— Так это ж, поубивай окаянных!

Слева от её лица шальная пуля почти пробила стойку. Острое стальное ядро хищно высунулось в сантиметре от уха.

— Я никого не убиваю! Я — девочка! Я не могу никого убить!

Новый грохот прокатился по прачечной, дрогнул пол — упала стиральная машина.

— А эти хлопчики могят и хочут! Прикончат, как пить дать!

Гасли лампочки на потолке, другие тревожно мигали.

Вдруг всё смолкло. Лязг металла о металл прозвучал оглушительно громко. Она с болезненной чёткостью представила, как эти двое сбрасывают пустые магазины и вставляют новые черные рожки.

— Думаешь, эта сучка ещё дышит? — спросил низкий прокуренный голос.

— Думаю, скоро перестанет, — ответил второй такой же равнодушный.

— Я приказываю вам замереть! Приказываю — не шевелитесь! — крикнула Арина, сильнее вжимаясь в холодный угол.

Звуки стихли. Выждав с полминуты, она осторожно выглянула сбоку. Тут же туда обрушился шкал выстрелов. Не может быть! Она ведь приказала! Раньше приказы всегда работали. Впрочем, на людях она экспериментировала мало.

— Я же говорил! Пришиби супостатов! — Домовой вплотную прижался к ней. Его мелко трясло. — Хиленький у тебя приказ, больно слаб! Чую у них кака-то защита, мож медальон, мож оберёг…

— Мирон, но ведь это люди. Я… Я не могу!

Мирон обернулся глянул огромными глазами — сплошные зрачки, неужели и у нее так же?

— Решайся сама, но помяни мое слово — зашибут тебя, а я к тебе пошто-то привязался, — его

Арина прижалась к нему. Стенка за спиной приняла ещё несколько пуль, издала новый звук — хруст, по ней побежали трещины — времени размышлять нет. Арина зажмурилась.

«Господи, неужели я правда делаю это⁈» — чувствуя, как из самой глубины её существа, из вне по кончикам ледяных пальцев поднимается, пугающая волна силы. Она глубоко вдохнула, и голос её прозвучал низко, властно, как колокол:

— Я, Арпеник Ослонян приказываю вам — нападающие, раз и навсегда — УМРИТЕ!

Пол, стены и потолок содрогнулись, словно неподалеку что-то взорвалось. На пару вздохов её сознание помутнело, потом нечто огромное и неумолимое вышло из тела, выплеснулось в мир, забирая с собой все силы. В ушах зазвенело опустошение. В наступившей оглушительной тишине громко, очень громко, упали два тела. Как будто кто-то невидимый просто выключил их. Этот же кто-то увеличил силу тяготения? Ей никак не удавалось пошевелиться — руки, ноги налились тяжестью. Подскочил Мирон, прижался, поправил её волосы.

— Сестрица, ай молодец! Я сбегал, глянул — они мертвее мертвеньких, а мы живые! Мертвы… Живы! Смекаешь?

— Почему-то легче от этого не становится, — еле выговорила она, чувствуя тошноту. — Я как… как подстреленная.

— Пройдёт, обязательно пройдет!

— Не очень-то уверенно ты это говоришь…

Вдруг зазвонил стационарный телефон, радио-трубка валялась рядом, в неё тоже попала пуля — пластик растрескался, обнажив микросхемы. И как работает только?

— Алло, — прошептала Арина, прижимая трубку к уху липкой от пота рукой.

— Ара, дорогая, как ты? — взволнованный Прад, говорил быстро. — Тут такое дело, тебе нужно срочно бежать! Я пока не знаю, кто именно, но какие-то силы нам угрожают. Вадима ранили дома, Гита пропала, на меня навалился целый отряд спецназа… Неужели власти? Вряд ли. Невозможно! Короче говоря, поспеши, скоро они будут и у вас…

— Прад, — перебила она его, глядя на разруху вокруг, — они уже… были.

— ЧТО? — на том конце линии раздались хлопки. Прад часто дышал. — Чёрт, конечно, база — первое место, куда придут! Что произошло? Военные?

— Я не уверена…

— Угрожали? Тебя били? — его голос стал резким.

— Нет, — она с горькой иронией окинула взглядом простреленную стойку и усыпанный осколками пол. — Меня всего лишь расстреляли из автоматов.

— Чёрт, я не мог раньше позвонить. Быстрее говори, ты ранена?

— Нет, отделалась лёгким испугом, — она с трудом сглотнула ком в горле. — А вот прачечной потребуется капитальный ремонт.

— Плевать на прачечную, как всё было, где нападавшие?

Следующая фраза далась Арине с огромным трудом. Мысль о том, что она кого-то убила, не укладывалась в голове, но хуже всего было внезапно осознать, что почти не сожалеет об этом.

— Они мертвы.

Короткая пауза на том конце провода показалась вечной.

— Хм, — наконец произнёс Прад, и его голос смягчился. — Бедняжечка моя сахарная, прости, я не знал… Ладно, всё при встрече. Сейчас тебе нужно как можно быстрее выбраться оттуда. Я в…

В трубке раздались короткие, противные гудки.

— Прад? Прад? Алло! — Арина трясла трубку, словно это могло помочь. — Чёрт, и куда теперь бежать?

Подвижные брови Домового жили своей жизнью — он скакал по пыльному полу

— Может к тебе?

— Это глупо, Вадима ведь нашли в его квартире, значит, и ко мне придут…

— Твоя правда, — Мирон почесал затылок. — Тогда бежим в мой прежний дом, там куча потаённых уголков — схоронимся!

— Э-э-э, знаешь, мы тебе не говорили, но твой старый дом сгорел. Извини…

— А-а-а, ну и ладушки, — Домовой махнул рукой. — Тогда давай…

— Стоп. Не поняла, — силы медленно возвращались, она присела и крепко взяла Домового за плечи, — как это «а-а-а ну и ладушки»? Разве ты не должен бесноваться, впадать в ярость, материться почем зря, бить посуду… если она уцелела?

Домовой потупился, повёл ногой, расчищая мусор.

— Некогда…

— Как это «некогда»?

— Ну, как сказать… Короче, мне равно-поровну… Вы ведь меня с корнями выдернули, пересадили, хоть и не по доброй воле, но с тех пор для меня прошлый дом просто стены и кров — я к нему не привязан более, моё место туточки.

— Пипец, не мог раньше сказать? И какого чёрта, ты тогда нам устраивал истерики?

— Характер, — пожал плечами Мирон.

Арина закатила глаза. Кое-как поднялась, сморгнув темную пелену с глаз. Прачечная была полностью уничтожена. Светильники торчали из потолка на проводах. Мигающий свет раздражал, голова болела. Она быстрым шагом прошла в подсобку, схватила сумку и направилась к выходу.

— Постой! — остановил её Домовой, вцепившись в подол. — Нам потребуются магические штуки-дрюки!

— Какие ещё штуки? У Капитана наверняка всё с собой, идём!

В этот момент в сумке завибрировал мобильный. Сообщение от Прада: «Ара, возьми из моего кабинета пару безделушек — могут пригодиться. Резной жезл, коричневую мантию и две склянки из моего стола. О месте встречи сообщу позже».

Арина нахмурилась. Прад не сказал, как проникнуть в его кабинет за бронированной, хорошо защищённой дверью. Неужели догадался? Арина с детства обладала гипертрофированной внимательностью. Уже на третий день работы она знала коды от шкафчиков всех сотрудников — подсмотрела, чего уж. А накануне заметила в кабинке Гиты позолоченный ключик — точную копию того, которым Прад отпирал свой кабинет. Запасной. Она вернулась в подсобку. Глупо со стороны Гиты было ставить в качестве пароля восемь цифр собственной даты рождения. Ключ лежал на месте — внизу, за сменной обувью. Замок двери в кабинет щёлкнул с подкупающей лёгкостью.

«Как-то подозрительно просто» — мелькнула мысль.

Она успела заметить, как Домовой резко отшатнулся от дверного проёма, и тут же… Арину отбросило назад, будто от удара током. Из глаз посыпались искры, а дальше — стукнулась затылком об пол. Чернота.

Сознание возвращалось нехотя, путая мысли.

— Сестрица, ожила наконец-то, задышала! — Домовой сидел у её головы, мохнатая лапа нежно гладила волосы. Красивая прическа должно быть полностью растрепалась. — Напужала старого Мирона… Аж дышло за мышло зашло!

— Ты врёшь, — устало сказала она, садясь на полу — в глазах снова поплыло, — ты знал о ловушке, поэтому отпрыгнул — хотел, чтобы меня шарахнуло…

— Напраслину возводишь! Ничего я не знал!

— Врёшь!

— Ну… может, подозревал самую чуточку! — сдался он, изобразив пальцами

— Мирон, ты скотина! — вздохнула она без злобы.

Если бы первым в кабинет вошёл Мирон, его бы скорее всего пришлепнуло на месте. Сразу подняться не вышло. Арина перевалилась на живот, встала на четвереньки, цепляясь за косяк разогнулась.

— Как древняя старуха ползаю. Я долго была в отключке?

— Нет-нет, всего минуточку! — засуетился Мирон, подталкивая её к двери. — Поспешим, нам нужно поспешать!

— Знаю, знаю…

Арина с опаской вошла. Кабинет выглядел чужим, незнакомым: всё здесь казалось блеклым, холодным, серым — не хватало сердцевины, дающей этим предметам жизнь — Капитана. Она отстранённо прошла вокруг, потрогала красивые золотые ножницы для бумаг и золотое перо, провела рукой по сукну столешницы, вспомнила смешной пукающий звук, который издают стулья для гостей. Да — без Капитана кабинет смотрелся несуразно, только с ним эти вещи обретали гармонию.

«Некогда размышлять».

Резной старинный шкаф открылся без ожидаемого скрипа. На первой же вешалке коричневая мантия. Прад будто специально её здесь оставил — будто знал. Тонкая и почти невесомая ткань, коричневый шёлк тихо щёлкает статическим электричеством. Она сунула её в сумку. Собираясь прикрыть дверцы, подумала: «вот бы увидеть любимый костюм Прада, что ему нравится больше всего?». Неожиданно вешалки пришли в движение, бесшумно меняясь местами — на передний план выплыл хорошо отглаженный белый мундир. Плотная тяжёлая ткань цвета слоновой кости. Китель, погоны и отличительные лычки, но, сколько не напрягала память — не смогла вспомнить, какой именно армии они принадлежат. На груди сияли золотом звёзды, инкрустированные драгоценными камнями — ордена? Но и таких орденов видеть ей не доводилось.

— Эй, сестрица, тише едешь — не доедешь! — заныл из коридора Мирон, не рискнувший войти в кабинет. — Поторапливайся, а.

— Сейчас, сейчас!

Арина схватила несколько маленьких баночек с тёмно-синей жидкостью из стола, сняла со стены церемониальный жезл, производивший впечатление дешёвой китайской подделки рублей за двести, и поспешила к выходу.

Ей совсем не хотелось смотреть на трупы напавших, но что-то внутри заставило бросить взгляд на окаменевшие лица. Остекленевшие глаза открыты, рты искривлены злобой, что она такого им сделала? Тела недвижно лежали друг на друге. Успели ли они понять, что умирают? Ждут ли их дома жёны, матери, дети? «Нет, — резко одёрнула себя Арина. — Они пришли меня убить. Матери сами виноваты, что вырастили таких сыновей, а жены, что вышли за них, а дети…». Нет. Нельзя об этом сейчас думать.

Арина решительно перешагнула через автомат.

Глава №6. Просто мыши, что же еще?

Специальная маркировка: Глава содержит сцены употребления наркотических средств. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

Сумка напоминала баул оптового торгаша. Непонятно как в неё уместились все магически вещи, её собственный скарб и Домовой. Прохожие кидали подозрительные взгляды. Арина шагала по улице, не переставая удивляться, как глубоко плевать городу и всем вокруг на её беды. Бабушки во дворах неспешно кормили ленивых голубей, деревья, разморённые августовским теплом, не удосуживались даже пошевелить листьями, автомобили не ехали, отдыхая в обеденных пробках. Освежающая прохлада метрополитена оживила заторможенные мысли. Зачем она пришла в метро?

Спускаясь по эскалатору, Арина прошептала в сумку:

— Мирон, как думаешь, куда теперь?

— Почём я знаю? — проскрипел Домовой.

Беззвучно завибрировал мобильник. «Метро Таганка» — прислал смску Прад.

— Блин, объяснил бы что ли! — выругалась она, мысленно намечая маршрут.

Ситуация повторилась на Таганке. Смс от Прада отправило к Москва-реке. Бабушка божий одуванчик, остановленная ею, поправив очки интеллигентно сказала: «Дорогая, ты дура? Здесь Яуза!». Арина закипала от злости. И всё же нужная дорога отыскалась, хотя, наверняка, не самая короткая, потому что вела через тысячи грязных закоулков, куда не ступала нога приличного человека. Смс-приказы бесили. Но больше всего ей не нравилась закономерность. Как только она спрашивала себя — куда дальше? Прад будто читая её мысли, слал ответ. Раньше склонности к телепатии за ним не наблюдалось. Да и существует ли телепатия? Этого Арина тоже пока не знала.

С горем пополам добрались до запущенного дворика. Прад распорядился отыскать школу. Отыскали и школу. «Если школа на месте, поздравляю тебя — ты пришла» — тут же написал Прад. Арина зарычала от злости, крикнула вслух, спугнув стайку голубей: «И куда теперь, Капитан Очевидность?». Сразу пришёл смс-ответ и какой! «Не кипятись! Обойди дом с тыла, найдёшь лаз, ведущий вниз — спускайся, скоро встретимся!». Взгляд как раз остановился на стрелке с надписью «Бомбоубежище» — в глубине шевельнулось нехорошее предчувствие. Хотя, черт возьми, куда уж хуже?

Предчувствие, разумеется, не подвело. К её ужасу, лаз действительно оказался лазом: узкой грязной дырой под землю. Глубоко внизу виднелось тёмное дно, а на каждой из четырёх стен спуска торчали массивные ржавые петли. Арина ругнулась так лихо, что Домовой в сумке прихрюкнул.

«Божечки, неужели я это делаю?» — удивлялась она, осторожно нащупывая в полутьме следующую опору для ноги. Локти сбиты, ладони рыжие от ржавчины, каблук, противно хрустнув, оторвался, а синее платье и сумка перепачкались грязью с примесью паутины. Вдобавок ко всему ещё и вспотела, как мышь. Но спуск оказался только началом. Вход в подземелье скрывался за низким туннелем. Старые лампы на стенах горели через одну, но горели и на том спасибо. Липкая плесень потолка. Кирпичная крошка под ногами. Тотальное запустение.

«Ну, хотя бы бездомных не встретили, ведь это явно их пристанище».

Через двести метров туннель, спроектированный не для людей, а для лилипутов кончился стальной, опять же ржавой дверью. Арина застонала от безысходности, слегка толкнула.

— Как слону дробина, — сострил Домовой, вылезший из сумки.

— Да пошёл ты! Лучше бы помог.

Мирон взялся за грубо приваренную ручку, сильно дёрнул на себя — ничего.

— Давай вместе!

Они тянули, а потом толкали, пытались раскачивать, стучали — бестолку. Отчаявшись в последний раз, сильно дёрнули дверь на себя, и ржавая сталь поддалась. Да так неожиданно, что Арина завалилась на задницу. Всё — платью каюк. Чуть не заплакала от обиды.

За дверью царила чернота — ни единого источника света, взрывоподобные звуки капель, плотный запах гнили. И как идти дальше?

— Капитаан… Ваадик… — неуверенно позвала она, и эхо издевательски повторило ее слова.

— Угу, сейчас они выскочат, сделают «Бу!» и крикнут «Ага, попалась»! — съязвил Домовой, — сиди здесь, а я разведаю, — шмыгнул в

«Ладно, надо собраться. Я просто грязная, а Вадика ранили — ему хуже».

Арине стало жутко неуютно одной в каменном мешке у жерла, дышащего испарениями, мрака. Как спасательный круг, достала мобильник. На экране напротив антеннки одинокое деление, если идти дальше — телефон потеряет сеть. Арина нажала вызов. Удивительно, но послышался длинный гудок — Прад на связи. Странно, ведь если он внутри…

— Ара, слушай Аринка, — его голос пробивался сквозь хрипы и помехи, но в нем не было и тени привычной издёвки. — Нет времени. Внимательно выслушай всё, что я скажу и действуй! Обдумаешь позже… Короче, мы с Вадимом и Гитой должны уехать, мы уже уехали, но без тебя нам не обойтись. Всё сложно. В опасности многие жизни. Ты должна справиться. Теперь конкретнее. Тебе нужно пробраться на другую сторону бункера, там ты кое-кого встретишь, помоги им… — Прад заговорил громче, — слышишь меня? Обязательно помоги! От тебя многое зависит. Используй все средства. Скипетр усилит твой приказ, плащ скроет от чужих глаз — надень его прямо сейчас, а зелье в склянках на крайний случай. Больше не могу говорить — до связи…

Она открыла рот, чтобы задать один из тысячи вопросов, но не успела.

— На стене справа от входа фонарик… — Прад повесил трубку.

Арина трижды набрала номер — бесполезно, абонент покинул зону действия сети.

— Вот урод, хоть бы намекнул: что с Гитой, как Вадик…

На всякий случай, она крикнула в сомкнутую пасть мрака:

— Миро-о-он!

Ответом ей стала лишь гулкая, насмешливая тишь.

Чертыхаясь, Арина сделала несколько шагов. И липкая, влажная тьма с готовностью обняла ее, как потная простыня в лихорадочном бреду. Поёжилась. Рука коснулась неровной шершавой стены, пошарила, отыскав большой пластмассовый фонарь. Вернее, это должен был быть фонарь, иначе Прад настоящий козёл. Пальцы нащупали кнопку, и яркий пучок света ослепил её. Не обманул.

Арина немного успокоилась. Луч фонаря пробежал по противоположной стене, пыльному полу, покрытому мусором, длинному коридору, ржавым трубам, ощерившимся стекловатой — так всегда — немного света и страх отступает.

«А-А-А-А!!!» — заорала Арина отшвыривая фонарь. «Мерзость, какая мерзость!». Она тёрла ладонь и никак не могла оттереть отвращение — к ручке фонаря кто-то привязал за хвост дохлую мышь. Ей хорошо было известно имя шутника. Прад — царь и бог всех козлов на свете!

Но всё же налипшая со всех сторон темнота была намного сильнее брезгливости. Через мгновение Арина вновь отпугивала её, пучком света. А мышь? Мышь она сорвала.

И всё-таки страх никуда не делся, только окрасился в непроницаемо черный. Чернота же казалось, затеяла с ней игру, в которой постоянно ожидаешь подлянки. Она кралась за спиной, дышала в затылок, ежесекундно напоминала кто здесь главный.

Темная комната в прошлом была кладовой. Стойки стеллажей ржавчина изгрызла под корень, и они завалились, рассыпав по полу истлевшую в труху бумажную мякоть. Арина пошла по направлению к туннелю, до противоположного конца которого не мог дотянуться свет. Больше всего ей хотелось вернуться, выбраться из этого склепа к солнцу.

Но она шла вперед.

Коридор пестрел одинаковыми дверями. Их красили одной и той же голубой краской, которой в СССР красили всё — и школьные классы, и палаты психбольниц. Время поработало на совесть, покрывая всё вокруг гнойными нарывами ржавчины. Арина медленно двигалась сквозь кладбище советского прошлого. Большинство дверей плотно закрыты, так что оставалось только гадать, что скрыто за аббревиатурами ИВЦ-51, М-2, КП-9. КМР — Комнату Матери и Ребёнка, она расшифровала лишь благодаря трафаретному рисунку малыша. Неожиданно стены туннеля разошлись в стороны. Арина оказалась на подземной площади, в центре которой возвышался шестиметровый дизельный генератор. В прошлом ей не доводилось видеть генераторов, но она почему-то сразу догадалась, что это именно он. От огромной махины во все стороны по стенам расползались кабели, с превратившейся в труху изоляцией. Солярка вытекла и давным-давно испарилась, но чёрная маслянистая субстанция на полу осталась — как кровь у туши подстреленного исполинского зверя.

Стены снова сомкнулись. Теперь чаще попадались распахнутые комнаты. Вот «Душевая» с неожиданно девственно-белыми фаянсовыми раковинами, а тут «Столовая» с горой алюминиевых тарелок и кастрюль столь крупных, что в каждой можно сварить суп на целую роту солдат и даже комната № 4 «Раздевальная». Однажды ей встретилось помещение, похожее на узел связи: по периметру стояли прогнувшиеся столы, а на них десятки, телефонов без циферблатов. Ни одна трубка не лежала на месте — никто никогда сюда уже не позвонит. Комнату покрыл слой жирной пыли, словно смотришь на старую выцветшую фотографию.

Казалось, туннель не кончится никогда. Она переступала через разбитые приборы, светила на полки с почерневшими банками, читала старые названия на сгнившей бумаге, к которой прикоснешься — рассыпается, и чувствовала себя ничтожной пылинкой, затерянной в сердце Некрополиса.

Внутри Арины вели борьбу три чувства: любопытство, восхищение масштабом забытого бункера и панический страх. Страх брал верх. Не стоило человеку возвращаться в это место. Стены забыли кого им нужно защищать, одичали и теперь враждебно пялились ей в след. Арина чувствовала — за ней наблюдают. Временами она резко оборачивалась, луч метаясь по пустому коридору. Неизвестный успевал скользнуть в тень. Проходя мимо некоторых комнат, она ощущала, как из-за порога сочится неистовое, старое зло. Шестое чувство, уже натренированное работой с Прадом, подсказывало — не стоит тревожить спящую тьму. И она не светила внутрь.

Стальное чрево мавзолея холодной войны было живым. В бункере стояла оглушительная не тишина. Отовсюду доносились невнятные звуки: какое-то побрякивание, поскрипывание, шуршание, глухой стук чего-то обо что-то.

«Там кто-то есть? За мной кто-то идёт? Меня хотят убить?» — Арина гнала вопросы, а чтобы не свихнуться, грешила на мышей. Всё это просто мыши, что же ещё?

Да только вся ее выдержка, все самообладание, собранные по крупицам, бесследно испарились в тот миг, когда что-то цепкое коснулось ноги. И это точно была не мышь. Волна бессильной паники накатила, сдавив виски и грудную клетку. Кричать нельзя. Она подавилась криком. Прикусила губу до крови и тихо заскулила, сползая по стене. Детская наивная вера «если я не вижу — меня не видят» зажмурила глаза. Лишь через полминуты оглушающее сердце перестало бухать, и Арина сквозь шум в голове расслышала настойчивый шепот.

— Сестрица, сестричка, это же я — Мирон, — и чьи-то маленькие руки затеребили ее рукав. — Прости, бога ради, не хотел напужать! Сестрица?

Голова раскалывалась на части. Она с трудом разлепила глаза и наконец-то вздохнула, но ответить

— Вот и славненько! Вот и хорошо! Отважная моя, далеко-то как утопала! Умница! — он погладил её по плечу, — сейчас пройдёт… Теперь и я с тобоюшки, всё наладится! Но сестрица, нам нельзя отсиживать, злом здесь пахнет — нехорошее место, надобно сделать, дело и текать — нельзя медлить, никак нельзя…

— М-м-мирон, зачем ты меня напугал? — заикаясь, тихо пробормотала она, — я чуть с ума не сошла… Тут и так страшно, а ещё ты за ноги хватаешься!

— Я же извинился! — Домовой потянул её за подол. — Кончай убиваться, надобно идти, я ж их отыскал!

— Стой, кого это ты отыскал?

— Их! Тут близёшенько, идём-идём сама поглядтшь! Идём.

— Мирон, рассказывай!

— Долго рассказывать — идём! Идём!

Он был явно возбуждён. Решительность Домового потихоньку передалась и ей. В конце концов, в компании не так страшно. Арина поднялась, зачем-то попыталась отряхнуться — не помогло, платье пропиталось грязью насквозь.

— Ладно, веди.

— Угу. Сейчас…

Он отступил на шаг, вдруг ударился о пыльный пол и начал извиваться. Звук рвущегося поролона — маленькое тело шумно неправильно изгибается.

— Мирон, зачем ты превращаешься? — удивилась Арина, глядя на малоприятную метаморфозу.

— Так н-надо, — с трудом коверкая слова сказал он пока что человеческими губами, из которых уже прорезались острые собачьи клыки.

Вряд ли удастся привыкнуть к такому. Шерсть Мирона бурлила — под ней ломались и срастались заново кости, но вот мохнатый коричневый Йоркширский терьер, помахивая хвостом, тявкнул, суетливо побежал, увлекая за собой. Арина тяжело вздохнула, поспешила следом.

Глава № 7. Красный кошмар.

Туннель не менялся. Те же двери, то же запустение. Они двигались быстро, почти бежали. Конец главного туннеля так и не проявился. Свернули в незаметный коридор слева, настолько узкий, что продвигаться по нему можно только бочком, прошли метров двадцать и тут вдали забрезжил неровный свет, показавшийся ослепительно ярким. Свет — значит люди! На душе стало легче — самое страшное позади. Несколько шагов, низкий дверной проём и они внутри квадратной комнаты. Вот он — жилой отсек, а она гадала, где по задумке проектировщиков должны спать те, кто будет пользоваться ИВЦ-51, М-2, КП-9 и «Раздевальней». У стен стояли три покосившиеся двухъярусные кровати с изъеденными мышами и временем матрацами. В центре на грязной табуретке одиноко горела свеча, её огонёк трепетал от сквозняка, отбрасывая на стены пляшущие тени.

В неровном свете, она разглядела трупы детей.

Совсем маленькие — лет по двенадцать не больше. Мальчики или девочки — не разобрать. Одинаково истощённые, с серой, прозрачной кожей, обтянувшей выпирающие рёбра. Глубоко запавшие глаза, тонкие, как прутики, руки. Казалось, их не кормили несколько месяцев. Раньше эмоций в ней проснулся врач. Арина подбежала к первой кровати, нащупала на худой шейке нитевидный, едва уловимый пульс. Он был. У остальных тоже.

Мальчик на нижнем ярусе центральной кровати приоткрыл глаза. Расширенные зрачки с трудом сфокусировались на терьере, который бесцеремонно устроился рядом на матрасе.

— Тошка… это ты, — прошептал мальчик, с трудом поднимая руку, чтобы погладить собаку. — Я знал… что ты не бросишь… Хороший пес…

Арина приблизилась.

— Мальчик! Здравствуй! Как ты себя чувствуешь? Что с вами случилось?

Он снова открыл глаза, и далось ему это ценой невероятных усилий. Взгляд мутный, едва ли осознанный.

— Вы… Вы…

— Я врач, не бойся. Я помогу… — она осеклась, — постараюсь помочь.

— Я вас знаю… Вы — Голубая Леди. Нам о вас рассказывали… Вы пришли… Мы вас так ждали… — его глаза закатились, и рука безвольно упала на свернувшуюся под боком собаку.

Йорк сделал бровки «домиком», просительно заглянул в глаза.

— Мирон, я не знаю, что делать! У них крайняя степень истощения, а здесь ни препаратов, ничего! Совсем ничего!

Собака закрыла глаза лапами, мол — ну, ты и тупая!

— Не поняла…

На кровати справа зашевелился другой мальчик. Он отвернулся к стене, чем-то зашебуршал. Арина пригляделась. Мальчик достал из-под матраца полиэтиленовый пакет, тюбик желтого клея, размером с собственную ладонь, выдавил в пакет, приставил ко рту и глубоко вдохнул…

«Токсикоманы!» — ахнула Арина. Мальчик выдохнул и вдохнул снова.

— Что ты творишь⁈ — вскрикнула она, пытаясь выхватить пакет.

Реакция была неестественно молниеносная. Он жёстко перехватил её руку. Откуда столько силы в полумёртвом ребёнке? Тонкие пальцы впились остервенело. Недобро зыркнул исподлобья. Вдохнул ядовитые пары. Выдохнул. Вдохнул. Хватка ослабла, на лице расплылась идиотская улыбочка, голова упала на пакет, волосы и ухо прямо в клей.

Арина обвела комнату взглядом. Так и есть — все наркоманы. На исхудавших телах засохшие корки клея, у многих слиплись пальцы, у одного губы. А ещё она поняла, чем насквозь провоняла комната — стойким запахом химии.

— Мирон, они все клеевые наркоманы…

Собака зарылась мордой под мышку первого мальчика. Ее тело дернулось в судорожном спазме, а когда Мирон повернулся, на морде йорка обнаружился вполне человеческий рот — зрелище комичное и жутковатое.

— Знаю, что клёвые наркоманы — не дурнее тебя, да только-то не всё так просто.

Арина нервно прыснула.

— Да уж, куда проще! Как помочь наркоманам, зарывшимся на двести метров под землю? Мы ни достать их не сможем, ни здесь не спасём! Нужно вызвать скорую, спасателей… Ничего не понимаю, зачем Прад нас отправил в этот притон, разве это наше дело?

— Наше-наше — не сумневайся! — говорящая собака прижалась плотнее к мальчику, — говорю же — всё много сложнее, чем ты себе вообразила…

Арина хотела, возразить, но тут Домовой подскочил на кровати, ощетинился, зарычал, уставившись туда, где проход.

— Мирон, пожалуйста, только не говори, что за моей спиной кто-то стоит…

— Демон! — прорычал пес.

Она даже испугаться как следует не успела. В спину врезалось нечто большое и тяжёлое, вышибив дыхание. Арина полетела вперёд, наткнулась на табуретку, свеча погасла, залив грудь горячим воском. Слова Мирона достигли её уже на полу. Воцарившаяся темнота была густой, тяжёлой, обладала собственной консистенцией, формой и без сомнения содержанием. Она лихорадочно нащупала фонарь. Где кнопка? Вот! Слепящий луч в сторону, выхватил из мрака нечто, нависшее над ней. Арина взмахнула фонарём, как дубиной.

Свет полоснул по субстанции, и тут произошло невероятное. Сначала Арина увидела крупный кривой клюв у самого лица. Затем бурлящая тьма вокруг повела себя как едкий дым от горящей покрышки — рассеивалась под лучом, но тут же сгущалась за его

Фонарик выпал из ослабевших пальцев.

Глава №7. Красный кошмар

Чёрный дым, только этого и ждал. Сгустившись, он вдавил её к полу, запястья и щиколотки аж вмёрзли в бетон. Она не сопротивлялась, еще парализованная потусторонним воплем. Демон затих. Кривой клюв опустился, оцарапав шею — обнюхивая, пробуя на вкус. Арина должно быть на секунду отключилась, балансируя на грани сознания. Клюв резко вздёрнулся, и новый рёв потряс стены — но теперь это был вопль триумфа. Вой волка, загнавшего добычу, напоминающий тайге, кто здесь хозяин.

— Вот уж, выкуси, падаль! Хватит с тебя загубленных душ, — сказал кто-то. И человеческий голос привёл Арину в себя. Голос проворчал, — ну-ка, сгинь, нечистый! Сгинь же!

Яркий луч фонаря разрубил дымное тело демона. Снова жуткий вопль, но уже не лишающий чувств, а, просто отвратительный, как визжащие тормоза перед столкновением. Дым редел под светом, метался по углам. Что-то подсказало Арине — целься в клюв. Выхватила фонарь из рук Мирона, успевшего принявшего истинный облик, полоснула лучом по мрачной фигуре. Раз, другой. Клюв уворачивался. Чёрный дым схватил за ногу, дёрнул под кровать — приложилась головой о железную ножку. Ох! Больно. Осветила — отпустили. Тут же схватили за плечо, швырнули в угол, дернули за волосы, ударили головой об пол. Ещё раз.

Боль. Крик. Ужас. Ярость. Всё перемешалось.

Арина никогда не верила в удачу. С ранних лет поняла — везёт другим, не ей. Но сегодня фортуна вдруг робко улыбнулась. В миг, когда фонарик выскользнул из потной ладони, луч на долю секунды ударил точно в чёрный клюв. Комнату накрыла волна, но уже ни звука, ни крика, а чистого, ментального льда. Чудовище впервые почувствовало угрозу. Демон взвыл, отшвырнул Арину и ринулся к выходу. Напоследок ей удалось хорошенько полоснуть по его телу. Клочок чёрного дыма отделился, забился в углу у потолка. Арина настигла его. Это было очень странно. Маленький кусочек первозданного мрака, трепетал под лучом, дрожал и вдруг еле слышно пискнув, растаял, рассеялся, перестал существовать.

Демон взвыл. Его вопль затерялся в акустике бомбоубежища.

Без сомнений — они отвоевали немного времени.

Арина села на полу. Все тело ныло, бровь рассечена — кровь на руках.

— Уф, сестрица, как уважила окаянного! — просипел Домовой. — Голуба моя ненаглядная, задала жару супостату!

— Да, что я «задала»? Еле отбились… — руки так сильно тряслись, что она зажала их подмышками, жаль с нервами этот фокус не пройдёт. — Мирон, я не переживу… Реально мне не хватит сил, я уже на самом краешке… или уже того, — покрутила у виска.

Арине действительно начало мерещиться. В чернильной темноте чудились цветные всполохи, в них угадывались глаза с вертикальными зрачками, на которых невозможно сфокусироваться — всё время ускользали, как разумные. За спиной кто-то крался. Она, не переставая, оборачивалась, не видя ничего. Но чувства бастовали: опасно, беги, скройся, прочь отсюда!

— Брось! Не раскисай чай не опара, — оптимизму Домового оставалось только позавидовать. — Он ещё не скоро воротится, переведи дух.

— Я не смогу…

На кровати застонал мальчик, тот самый, что уже разговаривал с ней:

— Пи-и-ить…

Арина бросилась к сумке, отыскала бутылку с водой, поднесла к растрескавшимся губам. Мальчишка сделал несколько глотков, и взгляд прояснился.

— О! Голубая Леди… вы пришли… Вы прогоните Кровавый Кошмар, и он нас отпустит… Пожалуйста! Прогоните кошмара!

Она погладила его по мокрому лбу:

— Не бойся, всё будет хорошо. Я врач, я помогу.

— Не говорите так, — мальчик приподнялся на локте, и в его глазах вспыхнула лихорадочная уверенность. — Вы — Голубая Леди. Кроме вас, нам никто не поможет — ни врач, никто!

— Он бредит, — одними губами сказала она Мирону.

— Нет! — возмутился паренёк. — Раньше с нами была Машка. Она умела угадывать будущее. Говорила утром, что в обед пойдёт дождь — и дождь шёл. Говорила, куда идти за милостыней, — и мы возвращались с полными карманами… Машка никогда не ошибалась! Слышите? Никогда! Она отговаривала нас зимовать здесь, говорила, тут живёт зло… Но Старшие её не послушали. Старшие умерли. Машка тоже умерла. Но перед смертью сказала, что придёт Голубая Леди и только она сможете справиться с Кровавым Кошмаром. Голубая леди нас спасет. Машка знала! Машка не ошибалась… Машка…

Пронзительная речь вытянула из мальчишки последние силы. Он упал на гнилой матрац, часто поверхностно задышал, шаря рукой — подоспел Мирон, снова обернувшийся собакой, подставил нос под худую ладонь. Мальчик успокоился, задышал ровнее.

— Мирон, я ничего не понимаю, — Арина посветила фонариком на свои ноги — все в кровоподтеках, каждая мышца в теле стонет. — Какая еще Голубая Леди? И откуда ты знаешь этого мальчишку?

Собака вильнула хвостом:

— А тебе, разве не по нраву прозвище? По мне так, ладное имечко — Голубая Леди…

— Бред какой-то…

— Сестрица, это же ребятишки… Они не ведают ваших заумных словечек, у них нет шайтан-машины, которая даст ответ на любой вопрос. Вот и зовут вещи, своими именами. Должно быть девчонка из Костиного рассказа, была ведуньей — даровитая с пеленок… Угадывала всякое по мелочи… А теперь сама вообрази, как бы ты назвала барышню в голубом платье из сна, которая приходит и спасает ребят?

— Не знаю…

— Тот и оно, голубушка! Голубая Леди, давай-ка вернёмся к нашим баранам, вернее демону и обмозгуем, как от лиходея избавляться…

Арина почувствовала неладное:

— Стоп-стоп. Мирон, ты ведь не ответил на вопрос!

— Всё я ответствовал по делу! Не гони, давай сюда сумку свою…

— А я говорю, не ответил! Ну-ка быстро рассказывай, откуда знаешь этого мальчишку?

— В первые в жизни вижу!

— Не ври! Тебе и имя его известно! Говори, или прикажу обернуться кошаком! Кастрированным!

Собачьи брови жили своей жизнью, отражая ход мыслей: от гнева, через торг к принятию.

— Подловила. Сдаюсь, — пес положил морду на передние лапы и тихо заговорил не глядя. —

Арина не удержалась — погладила Мирона, не забыв почесать за ухом:

— Вот так бы стразу! Зачем скрывал? Мог же сразу рассказать! — она посветила на Костика, тот забылся тревожным сном — зрачки под тонкими веками бегают. — Мирон, я действительно хочу помочь, но ты сам подумай — как? Я ведь ничего не умею! И вообще, кто я такая по сравнению с демоном? Ты же видел его. Он… Он, ужасный, сильный, страшный… Мне одной сроду не справиться. А связи нет, даже Капитану не позвонить!

— Чепуха…

— Мирон, ау! Это настоящий Демон! А я — детский врач! Могу стетоскопом его отшлепать или свечку поставить… в задний проход, да только это не поможет! И стетоскопа всё равно нет.

Домовой принял свою истинную форму.

— Зато свечка есть! — подобрал с пола огарок и красноречиво показал, куда и каким способом его следовало бы засунуть демону.

Арина хохотнула, а Домовой так и вовсе закатился. Ничего глупее не придумаешь — смеяться в центре зловредного, забытого и проклятого всеми бомбоубежища, где в любой миг на тебя нападет исчадие ада… Да только они хохотали, глядя друг на друга и обоим от этого становилось чуточку легче.

А монстр не нападал.

Потому что там, где живет смех, ужасу места не остается.

— Демон, демон, демон — чё ты заладила? — наконец, утирая слёзы, сказал Домовой. — Вот невидаль какая! Хошь, скажу, в чём ваша человечья проблема? Вы сами себе понапридумываете бед, испужаетесь их загодя и давай убиваться попусту на ровном месте! Демон-демон, ну и что? Я имечко это чужеземное раньше слыхом не слыхивал. Лиходей он! Или кто для тебя Демон? Каким ты его воображаешь?

— Демон — это одно из высших проявлений сил зла! — как по учебнику отвечала Арина. — Демоны сильные, безжалостные, беспощадные… Сам же видел, если бы не случай — он бы меня разорвал на кусочки! Чужеродное воплощение тьмы.

Домовой снова заржал.

— Дуреха, так ты ничегошеньки не ведаешь! Вот это вот всё, что ты мне наплела вовсе не демоны никакие, а выдумки ученых остолопов, которые штаны горазды протирать на капищах древних книжиц, что во век не уразуметь! Потому как, чтобы что-то в жизни познать, надобно это самому пощупать! — Он скорчил страшную рожу, завыл: «Уууууу!» — Демон — страшный, жуть! Ты бы ещё сморозила, что ли про слуг дьяволов, али самого Люцефера, — Домовой фыркнул так, что борода украсилась соплями. — Чепуха! Всё вы переиначили, перенапридумывали! Демоны, ака Лиходеи — как бы получшему сказать? Просто сгусток страстей. Чувство такой силы, что в словах ему тесно, промеж мыслей скучно, а хочется только одного — кинуться птичкою в подлунный мир, да приобнять его крылами. Чувства они и страсти они — не более того… И всего две породы у них. Стало быть, демоны дня, да демоны ночи. Ночные — наш видать из них, пугают, насылают кошмары, сбивают с проторенной дорожки, толкают на преступление — по нраву им человечьи эмоции, типа страха или же отчаяния, но… Ты подивишься! Есть и дневные демоны! В заморских странах их нимфами кличут. К примеру, демон страсти — чья ж ещё это работа, когда промеж мужиком да бабой, как сказывают — искрА. Знавал я демона удачи, демона отваги и даже демон одухотворения водится — в стародавние времена такой в дом нагрянет, — жди беды. Присосется к человеку пиявкой, а тот нежданно негаданно для домашних начет чудить, песенки душевные сочинять, али там бумагу пачкать — сказки слагать. Впрочем, вымер сей демон давно. Короче, люди — дураки. Сами себя перехитрили. Сами себя испужали… Демоны, они ведь в помощь вам дадены. Скажем, решил мужик на медведЯ идти, вроде набрался смелости, ружьецо снарядил, да только чует — сдрейфит, а к нему «бац» и демон отваги прицепился — укрепил, храбрости добавил чуток, мужик и уложил косолапого — все довольны!

— Ты хочешь сказать, что в самом понятии слова «Демон», кроется ошибка? — не поверила Арина. — Как-то больно просто получается.

— Угу. Забудь всё, что знала.

— Хорошо — забуду, но знаешь, после нашей встречи с ним, как-то легче не становится. Ты видел, как легко он меня повалил? Не знаю, мне демон показался очень даже сильным…

— А я словечка не обронил про то, что супостаты эти слабы, — Домовой начал ходить вокруг неё. — Совсем даже не слабые, особенно наш. Думается мне, это Демон Счастья…

— ЧТО? — вскрикнула Арина, поспешно прикрывая рот, — но разве Демон Счастья не должен делать людей счастливыми? Я думала ему положено быть дневным…

Мирон будто не заметил её слов:

— … Бедолаги, тяжко им в наши времена приходится. Припомни, когда ты крайний раз видала счастливого человека? — он помолчал, притопывая ногой. — Тот и оно! Нету нынче счастливых, были, да перевелись! Все заморочены, все желают больше, чем могут, все не по правилам живут, не находят предназначенного им местечка… Не жизнь это, а маета. А демоны — твари неразумные — бродят в поисках счастливых людей, чтобы их же счастье приумножить, а самим в сторонку отойти,

Арине, как всегда, в минуты тягостных переживаний захотелось сладкого, на беду, в сумке ничего не нашлось.

— Слушай, Мирон, я совсем запуталась. Получается, демоны живут в симбиозе с людьми — это понятно, но причём тут Демон Счастья, который убивает детей в бункере?

— «Сим-би-ёз», — передразнил Мирон, — ишь, каких словечек набралась! Не ведомо мне, чтобы это значило, но Демону нужно счастье, чтобы жить, чтобы его возвращать и приумножать. Если он не находит счастья среди людей, выбора другого не остаётся — демон заставляет людей быть счастливыми…

— А разве можно заставить?

— Можно… Алкоголь и наркотики…

— Матерь божья!

Прозрение! В голове «дзинькнуло» и пазл сложился. Самая короткая дорога к счастью — это же «белая дорога», как пела одна рок-группа, или бутылка, или шприц, пакет с клеем — так себе, но тоже вариант. Конечно, счастьем в полной мере такое не назвать — краткая эйфория, отдаленно похожая, но важны ли мелкие нюансы для Демона? Вряд ли. Не хотите быть счастливыми самостоятельно? Держите химический ключик к заветной двери удовольствия.

Арина припомнила себя несколько лет назад: ни один вечер не обходился без пары, а потом и пары тройки алкогольных коктейлей. Один глоток, другой — в голове желанный шум, тревоги отступают, на душе покой, улыбочка, бездумие. Это ли счастье? А почему нет? Дешёвое, синтетическое, но — счастье. Из алкоголизма она тогда вытащила себя сама, волевым решением запретив себе пить. Но какой же потерянной, какой несчастной была потом! И ведь не она одна! Счастливые люди исчезают, зато множится число несчастные, прикованных к игле, бутылке, таблеткам.

— Мирон, выходит, Демон специально держит ребятишек здесь, под землёй, как свой личный источник… наркотического счастья?

— Сложно говоришь, — скривился Домовой. — Но соль уловила. Демону самому-то все это обрыгло, супротив природы пошел. Вот и пропитался чернотой, переродился из светлого в ночного. Но выбора-то другого нет. Он влияет на пацанов, привязывает к себе и к этому месту, делает зависимость крепче. Чтобы попросту выживать.

— Ужас какой!

Домовой потупился, принялся заплетать бороду в косу, даже не замечая этого.

— Угу… Куда мир катится? Ведь всего за пятьдесят лет всё разрушилось…

Они немного посидели в тишине, слушая прерывистое дыхание мальчишек. Арина смотрела на их восковые лица, и женское сердце сжималось от жалости. Сердце легко списывало все прегрешения на проделки демона, закрывая глаза на простой факт: ни один демон никогда не выдавит клей в пакет — первый шаг мальчишки делали сами. Но сейчас какое это не имело значение? Она твёрдо знала — ребята долго не протянут. Они уже балансируют на грани, и помощь с поверхности не жди. Действовать нужно самой и прямо сейчас.

— Ладно, Мирон, некогда раскисать, — Арина встряхнула головой, сбрасывая оцепенение. — Говори, что делать. Мы обязаны им помочь!

Мирон выдержал паузу, посмотрев как-то по-особенному, то ли с гордостью, то ли с грустью, вздохнул.

— А чего рассказывать? — он ткнул пальцем в сумку. — Надевай плащ — тебя не увидят. Бери скипетр — тебя услышат. А в склянках — жидкий свет. Думаю, сама догадаешься, что с ним делать.

— Жидкий свет? — растерялась она.

— Велес меня побери! Что у вас за шарашкина-контора такая? Ничегошеньки ты не ведаешь! Чем вы там промышляете? Ты ж, как дитя! Да — «жидкий свет», зелье такое — разобьешь склянку — зельеце вспыхнет ярко! Горит, правда, малехонько.

— Понятно.

— Разумею два пути: либо напужать Супостата так, да посильнее, чтобы путь-дорогу сюда забыл, либо прикончить. И то и другое — дело не простое.

Арина безропотно признала лидерство Домового, — натянула мятый плащ, подвязала тесемкой на шее, пониже опустила капюшон, сунула в карманы «жидкий свет», прижала к груди скипетр.

— Как думаешь, меня не выдаст фонарик?

— Сестрёнка, ты в своём уме? — Мирон зыркнул на неё, как на ненормальную. — Мы не будем им пользоваться!

— Шутишь? — она всего на миг представила липкую кровожадную тьму за пределами комнаты, и её пробрал озноб, — а как я, по-твоему, должна искать Демона? Там кромешная тьма!

Домовой, роясь в сумке, проворчал:

— Ей богу, как маленькая… Произнеси заклинание!

— Но я не знаю никаких заклинаний, — ей стало стыдно за собственное невежество. — Ни единого.

Мирон замер, медленно обернулся и посмотрел на неё, как на обезьяну, которая не любит бананов или крокодила — вегетарианца:

— Ты это сейчас серьёзно сказала?

— Да.

— O my god!

— А⁈

— Так сейчас говорят… — подбоченясь, бросил он небрежно. — В переводе на русский — с дуба рухнула?

Арина готова была действительно рухнуть.

— Ну, извини…

— Слушай, ты поди ещё и не в курсе, что не из самых слабых ведьм?

— Какая же я ведьма? — она усмехнулась, — я детский врач, ну может быть ещё кое-что могу — вот и всё…

— Ё-К-Л-М-Нэ… Сестрёнка, тебе плохо? Ты не заболела? Ты ведьма! Обычная, нормальная ведьма! Я, таких как ты, повидал на своём веку сто тридцать восемь штук! Неужто ваше отродье тебе ничего не сказал? Ведь он то ведает, конечно, ведает и быть иначе не может!

— Никто мне ничего не говорил…

— Дал бы ума, да у самого мало… Как так — не уразумею? Ладно, скажу тогда я, уж не обессудь — как сумею. Ты — ведьма — это раз. Ведьмы творят колдовство — два. Значит, и ты можешь колдовать — три.

— Но я никогда не колдовала и ни одного заклинания не знаю.

— Может, и не знаешь, но колдовать — колдовала, — он хитро прищурился. — Мне же повелела правду сказать — ох, больно сильно повелела, еле сдюжил — разве же это не колдовство? А я тебе как на духу отвечу: колдовство в чистом виде!

Она задумалась:

— Это называется «Приказ», я просто приказываю, и мне подчиняются, ничего особенного при этом не происходит…

— Назови козу хоть свиньёй, хоть бараном — козой она останется! Твой приказ — это ведьмина сила в чистом виде. Не каждая ведьма, я тебе ответственно заявляю, сподобится простенькие

Арина вспомнила заклинание Капитана, когда изгоняли Полтергейста. Да, тогда она отчётливо почувствовала, как подобранные им старые, намоленные, или сакральные слова сплетались в сложный узор, наполняясь силой.

— Я, кажется, понимаю… Но как нам это поможет, если нужных слов я не знаю, и вряд ли они отыщутся здесь…

— Не робей, сестрица — подсоблю, чем смогу. Есть у старика тут кое-чего, — он постучал себя по голове. — Поди ж ты, на одного захудалого демона, хватит…

Глава №8. Схватка

Вдох, выдох.

Языки чёрного пламени лижут треснувший бетон в углу, в который они загнали Демона. Только теперь разглядела — состоит он вовсе не из дыма, а из сплошного мрачного пламени, живого, пульсирующего. Горящее тело, которое её обострившееся ночное зрение видело сейчас так отчётливо, напоминало кусок шёлка с рваными краями, трепетавший на незримом ветру иного плана мироздания. Первая склянка с «жидким светом» минуты назад чуть-чуть не попала в цель. Демон бежал, хотя получил рану. Один из краёв призрачного покрывала будто вырвали из тела. В этом месте чёрный потусторонний огонь угас, обернувшись блеклым дымом, сочащимся как кровь.

Оглушающий рёв снова попытался пробить барьеры сознания, вцепиться льдистыми остриями в душу. Жуткий звук, не имевший ничего общего с миром живых, сделался невидимой стеной, отгородившей монстра от преследователей. Уродливый клюв цапнул воздух в метре от её лица — плащ работал, её не видели. Пока.

Вдох, выдох.

Лёгкие с хрипом приняли спертый воздух с запахом тления. Кровь из рассечённой брови капнула в глаз. Арина заморгала, отвлеклась. Волна чудовищного визга окатила. Удар в грудь. Пошатнулась, еле устояла. Силы на исходе — слишком долгой была погоня по подземному лабиринту, слишком часто она подставлялась под удары.

Демон сделал обманный выпад, а сам сорвался в другую сторону, пытаясь вырваться из ловушки.

— Приказываю тебе! — крикнула Арина, выбрасывая вперёд скипетр. — Замри на месте! Тысячи иголочек пробежали по телу, поджигая кровь. Чистый сгусток силы сорвался с навершия пронзил тварь. Демон замер, скованный её волей, и вопль стал ещё мучительнее. Методом проб и ошибок она выяснила — приказ действует секунд пятнадцать. Целая вечность!

— Давай, сестрёнка, кончай его! — крикнул Мирон из сумки, переброшенной через плечо.

Арина сосредоточилась, постаралась выбросить из головы усталость, страх и боль.

Резкий вдох и на выдохе:

— Как тварь дворовАя,

как темнота погребнАя,

Как солнца луч,

Как грохот туч.

Откройся мне,

Как земля на заре!

Зашипи змеёй,

Прорасти травой,

Зло отважь смехом,

Оберни полуночь светом!

Она взмахнула скипетром и… ничего не произошло. Ахнула следом, когда почувствовала нутром — заклинание работает — опустошение, выворачивающее нутро, навалилось стотонной ношей отовсюду и сразу.

Глубокий медленный вдох и осторожный выдох.

Парализованный Демон зашипел. Его некогда могучий рёв сменился тонким, жалобным визгом — мольбой. Невидимая стена, отделявшая его от мира смертных, рассыпалась. Сущность, призванная дарить людям счастье, скукожилась в углу гигантской бойлерной, разом растеряв всю силу. От былого величия не осталось следа — только жалкая, дрожащая тень на полу. И ей, чёрт возьми, стало его жалко. Ведь Демон был рождён украсить мир яркими красками, радостью, весельем. Да вот беда людям нынче счастье не нужно, их волнуют только цели. Только заоблачные горизонты, навязанные маркетологами. Бессмысленные, пустые мечты, на алтарь которым толпы изуродованных рекламой людей безропотно несут собственные души. Все хотят новый айфон — никто не хочет быть счастливым. Вот итог. Тень походила на одичавшую собаку, отобравшую у прохожего пакет с едой. Такую изловят и убьют, хотя, по большому счёту, она ни в чём не виновата — её бросили люди, вынудили одичать.

— Сестрица, не зевай! — крикнул Мирон, выводя из оцепенения.

Вдох.

Арина с размаху швырнула в угол последнюю склянку.

«Что ж, теперь я собаколов».

Выдох.

Звон стекла ещё долго блуждал по никому не нужному бункеру. Звон был слышен, когда жидкий свет прыснул во все стороны, заставил зажмуриться, осветил всё-всё, не оставив ни единой тени, прожег мрак Демона насквозь, разъел его как кислота. Звон стекла ещё гулял между ржавых труб под потолком, когда на пол тупо упал черный изогнутый клюв — всё что осталось. И когда свет погас, когда Арина присела на корточки у стены и отчего-то зарыдала, в ушах всё ещё стоял тот звон.

И долгая тишина потом.

— Ну-ну, будет тебе, — сколько-то минут спустя погладил её по голове Мирон. — Всё позади. Ты справилась. Уйдем отсюдова.

— Мирон, почему жизнь такая несправедливая? — утирая слёзы, спросила она.

— Почём я знаю… Живёшь — не оглянешься, помрёшь — не спохватишься.

Она от бессилия сильно стукнула по стене:

— Не хочу так! Не…

Вдруг за шиворот посыпалась штукатурка. Арина еле-еле успела отползти, перед тем как стена за спиной ещё раз громко хрустнула и развалилась на куски. В заброшенное бомбоубежище хлынул свет, ослепительный после часов, проведённых в кромешной тьме. Когда пыль осела, они увидели за дырой ровные ряды кабинок и унитазов, блестящий кафель и зеркала. Кристальная чистота общественного туалета казалась насмешкой над грязными с ног до головы ими.

— Мирон, ты что-нибудь понимаешь? — слезы сразу как-то забылись. — Я думала, бомбоубежище должно защищать от ядерного взрыва как минимум, а у него стены картонные!

— Что ж тут удивительного? У нас в союзе всё так строили, — вильнул хвостом Йоркширский терьер с человеческим ртом, — поскорее умойся, нужно снять заклинание с глаз, иначе ослепнешь и будешь видеть только духов… Старая Ванга, кстати, так и ослепла.

Арина шагнула к зеркалу, там и обомлела. В отражении на неё смотрело существо, больше похожее на бездомную алкоголичку с вокзала, чем на детского врача. Относительно чистым оставался только плащ Капитана, всё остальное покрыто слоем пыли, потом, грязью и кровью. Не отличишь, где кончается ткань, где начинается кожа. На сбитые колени и локти страшно смотреть. Синее платье стало лоскутами. Но больше всего её поразили глаза — белки под заклятием сделались чёрными, а зрачки, расширившись на всю радужку, горели красным, как у кролика. Она принялась судорожно умываться, смывая с себя не только грязь, но и остатки ужаса, усталости и страха.

Арина вспомнила, о мальчишках, встрепенулась, собираясь было крикнуть Мирону, чтобы сбегал их проведать, но повторно обомлела: из туннеля на свет лезли зомби — медлительные, серые, с впадинами вместо глаз.

— Мальчики, как вам удалось выбраться?

Первым на свет вышел Костик, заулыбался:

— Голубая Леди — это вы! Мы знали — вы поможете и прогоните Кровавый кошмар! Машка не обманула! Пацаны — это она — Голубая Леди!

Остальные шоркали по полу, щурились от света, тёрли глаза, терли присохший клей.

— Голубая Леди, — слабым голосом говорил Костик. — Когда вы ушли, я проснулся и решил, что вы нас бросили, но потом Кошмар заорал, тогда Андрюха проснулся, а Андрюха не просыпался уже несколько дней — мы решили ему конец, а он проснулся и Мишка, и Лёха, и Димон! И тогда мы поняли, что вы победили Кошмара! Нам стало лучше и вот мы здесь.

Арина улыбнулась.

— Ясно, — но снова нахмурилась, увидев, как кто-то из мальчишек, прячет в штаны желтый тюбик.

Она собрала в кулак остатки воли, сдобрила последними крохами силы, выдохнула и заговорила, добавив к магии ещё и грозный тон.

— Я — Голубая Леди спасла вас из лап Кошмара, но я в силах вернуть и обратно, — знакомое покалывание иголочек. — С этого дня никто из вас, никогда в жизни больше не вдохнёт яд. А если вдохнёте — знайте — это ваш собственный выбор, больше вас никто не спасёт! Я — Голубая Леди, сама прослежу, чтобы, нарушивший обещание, умер самой жуткой из смертей! Клянитесь мне, что никогда не прикоснётесь ни к клею, ни к каким-либо другим наркотикам!

Мальчишки потупились, кто-то спросил:

— А сигареты считаются?

Она решила быть жестокой до конца.

— Считаются!

— Ну, хз…

— Клянусь! — первым отозвался Костик, скомкав в руке пачку Примы. За ним, правда, без особого энтузиазма поклялись остальные, сдавая клей и пакетики с травкой.

— Что ж, хорошо. Вы всё ещё очень слабые, поэтому я вызову скорую помощь, чтобы вас подлечили… И без возражений!

Глава №9. Слезы истины

Скорая приехала быстро. Новый выход из бомбоубежища, обнаружился в туалете на подземной парковке торгового центра — одного из. Когда отправила мальчишек, отказалась от помощи встревоженных коллег, поспешила на улицу, где стояла глубокая безлунная ночь.

Арина была готова расцеловать асфальт — так соскучилась по поверхности, по родному городу. Впрочем, Москва как всегда равнодушно глядела на неё огнями реклам, так же равнодушно, как утром. Для города ровным счётом ничего не случилось.

— Что дальше? — спросила у Йоркширского терьера, присевшего рядом на ступеньках.

Собака промолчала, склонив морду набок.

Зазвонил телефон.

— Алло.

— Ара, дорогая, как у тебя дела? — бодро поприветствовал Прад и не дожидаясь ответа, — судя по всему — превосходно! Умница, я знал, что ты справишься! Мы тут тоже более-менее раскидали дела, приезжай. Мы на запасной базе — встретимся на Крымском мосту за Садовым…

— Но… — но ей не дали задать вопроса короткие гудки.

— Вот же гад! Ладно, хрен с ним. Мирон поехали — нас ждут.

Арина поймала такси.

Таксист — яркий армянин, признал в ней свою, принялся быстро тараторить, на родном языке, который она помнила слабо. Ей совсем не хотелось разговаривать, поэтому сложила из пальцев несколько замысловатых жестов, намекая, что глухонемая — это всегда работает. Таксист расстроился, сделал магнитолу погромче, там надрывался Авраам Руссо.

— Остановите, пожалуйста, посередине моста, — попросила Арина.

Она так вымоталась, что нелепость ситуации до неё дошла лишь после третьего гневного взгляда, брошенного водителем. За поездку таксист содрал втридорога.

Затхлый запах Москва-реки немного взбодрил. Арина подошла к ограждению, устало посмотрела на чёрную воду — как же до нее далеко.Домовой снова принял свою настоящую форму — брови хаотично гуляли по лицу, нервничает что ли?

— Что? — спросила она.

— Ничего, — бросил он и отвернулся.

Зазвонил мобильник — номер Капитана.

— Ара, ты быстро! Значит так, — не давая ей вставить ни слова, говорил он, — слушай меня очень внимательно. Наша вторая база скрыта. Это — проверка веры. Ты должна не сомневаться. Помни, кто твой Капитан. Посмотри вниз, что видишь?

— Ничего, — ответила она, — Ничего не вижу. Сто пятьдесят метров пустоты и вода.

— Ха! На самом деле это не так! Иллюзия. Ты смотришь на нашу базу! Я тебя кстати, прекрасно вижу, у тебя, по-моему, грудь выпала из платья…

Арина даже проверять не стала. Прад, что с него возьмешь.

— Так вот, наша база не видна обычным людям, тебе пока что тоже, поэтому ты должна поверить и просто шагнуть с моста в пустоту. Не бойся — ничего с тобой не случится! Ты стоишь всего в нескольких сантиметрах от портала. Шагни и всё на сегодня закончится. Вадик, Гита — все тебя заждались!

— Прад, я многого, безусловно, не знаю, но невидимая база под мостом — вам не кажется, это перебор?

— Не кажется! Тем более, что больше безопасных мест для нас в городе не осталось! Я всё тебе позже объясню — давай, перелезь через перила и шагни, мы ждём.

— Прад, со мной Мирон…

— Это плохая новость, хотя сегодня день плохих новостей… Одной больше, одной меньше! Оставь его наверху — пусть ждёт…

— Капитан, я не могу его бросить, — Арина с теплом взглянула на Домового. Он казался таким жалким, таким одиноким, — сгорбился, стоя спиной. — Вы знаете, он хороший. Я за сегодня столько всего поняла. Мы слишком плохо с ним обращались, вот он и отплатил той же монетой… Такие уж у него правила… Мирон будет жить с нами. — Она чуть-чуть помолчала и добавила от всей души. — Теперь он мой друг…

Связь в который раз прервалась.

Арина тяжело вздохнула, никого не стесняясь, задрала юбку, перелезла через перила, замерла на краю пропасти. Мимо мчали редкие автомобили, но их водителям было совершенно плевать на грязную суицидницу — одну из.

— Мирон, сначала я, а потом сразу ты прыгай! Покушаем на базе конфет, я что-то так сладкого захотела! Уф, страшно!

Домовой обернулся, ей почудились в его глазах слёзы. Арина ещё раз глянула на реку, крикнула через плечо.

— Будь, что будет! В конце концов, как ты говоришь — единожды живём! — она замерла в последний раз, — спасибо тебе за всё, ты меня сегодня многому научил, я тебе искренне благодарна!

Арина зажмурилась, поглубже вдохнула, подняла ногу перед тем, как сделать шаг в пустоту…

— НЕ-Е-ЕТ!!! — закричал Домовой, — НЕ-Е-ЕТ!!!

Домовой плакал — теперь не скрываясь. Горючие слёзы бежали по заросшему лицу, путались в растрепанной бороде. Он беспрестанно всхлипывал и шмыгал носом, глянул во все свои зеленые глаза, а потом прыгнул на руки, прижался крепко-крепко, как маленький ребёнок, потерявшийся в магазине, и вдруг нашедший маму. Арина прижала его как родного. И тут ещё одна тайна раскрылась. Она узнала природу связи Домового и его Хозяина, как бы глупо это не звучало — но нелепые, маленькие, своенравные создания привязываются к людям, с которыми живут, как собаки. Влюбляются раз и навсегда.

Запечатлеваются. До самого финала.

Мирон рыдал, бубня сквозь слёзы:

— Это я! Я во всём повинен! Разумеешь? Ты славная! А я… Скверный проступок! Виноват! Плохой Домовой! Недостойный дома, ой недостойный! — Слёзы текли всё сильнее, Домовой спрыгнул на асфальт, понуро обмяк. — Не было никаких звонков… И на базу не нападали, и не зашибла ты там никого… Я всё выдумал, почуял, что ты амулет сняла, прибрала прыжку и навел морок. Чтобы Костика выручить, чтобы ты подсобила — я то один никак… Обманул! А Костик — хороший малец, запутался только… А как сделали дело, решил — концы в воду… А сейчас не смог… Я жеж не знал, что ты такая… Славная ведьма, дюже славная! Сердешная… Всё по правилам делашь… Всё-всё… Нет мне прощения!

Домовой ловко взобрался по перилам, а перед тем, как прыгнуть в воду самому, обернулся, такой беззащитный, такой грустный, шмыгнул носом, загоняя сопли обратно.

— Прости, коль сможешь, а не простишь — правильно сделашь… Не поминай лихом.

— Приказываю тебе: замри! — с силой сказала Арина.

Мирон так и застыл, забрасывая ногу за ограждение.

Арина медленно подошла, сняла его с перил, прижала к груди, улыбнулась по-доброму, утерла слёзы со щёк Домового, села вместе с ним на бордюр.

— Пообщей мне, что не будешь вырываться…

Он не мог даже моргнуть, но что-то изменилось во взгляде — пообещал.

— Отомри…

Никогда раньше ей не доводилось видеть ни в одних глазах столько раскаянья. Арина улыбнулась, прижала его, как в детстве прижимала любимого плюшевого медвежонка.

— Ох, Мирон, Мирон, Мирошка…

— Прости, коли сможешь…

— Какой же ты хитрый, противный, своенравный, но милый, заботливый и глупый Домовенок! Я же сразу всё поняла, ну или почти сразу…

— Как это сразу⁈ — ахнул Мирон и зеленые глаза округлились — чуть не выпали. — Развеяла морок?

— Нет, просто догадалась. — Арина начала перечислять, загибая пальцы. — Настоящий Прад под дулом пистолета не сказал бы мне «пожалуйста приезжай» — раз. Потом череда совпадений со звонками — тут ты перестарался — взаправду так не бывает, не складывается, и это два. А окончательно догадалась в бункере, когда увидела тебя и Костика… Вот такое вот три.

Она снова погладила его. А Домовой перестал даже всхлипывать, глядел на неё, как люди смотрят, может быть пару раз за всю жизнь, перед алтарем, в роддоме на выписке и когда провожают в последний путь

— И ты всё знала? И когда ехали сюда? И когда лезла на мост?

— Конечно, знала…

— Зачем?

— Трудно объяснить, — Арина устало посмотрела в ночной речной простор. — Понимаешь, мне ещё бабушка говорила: «Зря, Арпенишка, ты веришь всем и каждому — мало хороших людей, зла в людях много, тяжко тебе придётся», а я ничего не могу с собой поделать — такой уж родилась — верю, что в каждом человеке есть добро. И я с первого взгляда, там — в старом доме, поняла, что ты добрый, просто брошенный всеми… Я стояла на мосту и гадала — неужели ошиблась, неужели ты меня не остановишь? И как видишь — не ошиблась!

Мирон отошел на шаг, всхлипнул, а следом резко вскинул руку, очертив символ, вспыхнувший в воздухе вольфрамовой нитью.

— У меня никогда не было такой хозяйки… Полностью вверяю себя тебе, распоряжайся как вздумается… Хватит с меня столетий мытарств — пожил своё. Воду, ночь и ветер призываю в свидетели. Пусть же, когда тебя не станет и моя жизнь прервётся. На веки вечные связываю себя с тобой, да будет так.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Прачечная потусторонних услуг