Мои полвека на Сахалине
Послесловие
Владимир Петрович Целикин
Мои полвека на Сахалине…
«Это просто домашние воспоминания —
моим детям и моим внукам…»
© Валерий Целикин, 2025
© СУПЕР Издательство, 2025
Война
Родился я в городе Кузнецке Пензенской области 1 декабря 1931 года, а зарегистрировали меня в метрике только пятого, так и отмечаю свой день рождения в любой выходной с первого по пятое декабря.
До 1937 года мы жили в селе Чеберлей Кузнецкого района Пензенской области. Отец (Целикин Пётр Иванович, 25.06.1905 г. р. – 1941 г.) работал бухгалтером в колхозе, тогда говорили – счетоводом. Всегда брил голову наголо, «под Котовского» – так было модно. В 1937 году отца перевели в Свердловскую область, и вся семья уехала в город Алапаевск. Несколько раз переезжали, а остановились в селе 45-й км рядом с посёлком Зенковка Свердловской области, где и прожили всю войну – до 1946 года.
В июне 1941-го моего отца забрали на фронт. Первое и последнее письмо с фронта он отправил 26 июня 1941 года. В нём писал жене: «А ты, Лизочка, милок, прошу тебя, береги здоровье, меньше думай о горе. Подумай, ведь весь мир сейчас втянут в войну, есть люди, которые переносят больше нашего. Возьми, к примеру, тех, кто живёт на границе, они-то что сейчас переживают. Я обязательно вернусь…».
Отец погиб в самом начале войны, в июле 1941-го: их эшелон разбомбили на подходе к фронту. Мама осталась одна с четырьмя детьми.
Мне в 1941-м было десять лет – самый старший в семье. Надо было помогать матери поднимать младших. Всё пришлось пережить и помогать матери выжить.
Во время войны, в начале 45-го, ещё не было четырнадцати лет – пошёл работать. Взяли дежурным телефонистом на железнодорожной станции.
Тогда был один провод вдоль всех железнодорожных станций. Эшелоны отправляют на Запад, и вот звонят: Зенковка, Гаёвка… Два звонка, три звонка. У всех звонит. Снимать надо на той станции, чей сигнал. А на другой снимать нельзя: если снимут – тоже будет всё слышно, мешают говорить, да и нельзя! Военное время, всё строго. Ну и считать надо было – сколько звонков, кому на какой станции снимать трубку, чтобы передать женщинам-путеобходчицам, куда стрелку переводить или ещё что. В общем, у меня четыре месяца подтверждённого военного стажа, с тринадцати лет…
1937 год. Отец – Пётр Иванович, мама – Елизавета Васильевна, дети: Володя, Саша, Лида
1933 год. Мама Лиза и я – Вова
1935 год. Братья Вова и Саша
Военные воспоминания – постоянный голод. Ели листву, лебеду, листья молодой липы. Жили только одной мыслью: «Вот война кончится, и сразу наедимся, сразу всё будет…».
Сестра деда (Целикина Евдокия Алексеевна – моя вторая бабушка, 1879–1953) помогала маме (Целикина Елизавета Васильевна, 15.11.1911–06.1997) растить нас. Мы её «нянькой» звали. Очень мудрый человек была. Ведь и образования-то никакого, только один класс ЦПШ (церковно-приходская школа), а всех помогла спасти и вырастить. Накрутит лепёшек каких-то из липы, из лебеды – ну трава травой. «Да не хочу я их есть!» – «Нет, ешь! Вот война кончится, и всё сразу будет. А желудочки-то у вас и высохли, вы и кушать-то не сможете. Надо есть, чтобы желудочек работал». И кормила нас чем-то из всякой травы. И ведь спасла нас всех. Спасибо ей огромное!
На всю жизнь осталось во мне чувство вины перед ней – за то, что оставили её. Я уехал на Сахалин, вся остальная семья – в Киргизию. А она одна осталась… Как она умерла, кто и как её похоронил – так и не знаю…
Послевоенные годы
После войны легче не стало. Очень было тяжело. ГОЛОД. Сплошной… Не дай бог никому… Голод – это страшно.
В 1946 году вернулись в посёлок Чеберлей, под Пензой. Пошёл работать маслёнщиком на лесопилке в Чеберлее. А что мне было? Пятнадцать лет. А малых-то кормить надо было. Мать всё по хозяйству, куда ей с четырьмя детьми? Я старший, за отца остался. А мне самому-то – пятнадцать лет. Пошёл учиться в обувное ФЗУ в городе Кузнецке.
Вокруг был голод. А нам хлеб четвертушками в день выдавали. Вот через день кушаешь, а талон экономишь. Потом еду домой в Чеберлей, отдаю ребятам талоны, а они мне свои пайки, и везу домой почти две (!) булки хлеба! Все мои младшие меня там ждали… Да…
Вот ты меня слушаешь, а всё равно – не понимаешь. Уже 2013 год, а я спать не могу лечь, если в хлебнице нет хлеба. Не усну я – одно мучение и, главное, тревога на душе. Да, вам, современным, этого не понять…
На Сахалин
В 1950 году уехал на Сахалин с сестрой матери – Анастасией и её тремя детьми (Геннадий, Нина и …). Тогда народ вербовали на Дальний Восток: «Есть работа и рыба. По крайней мере будет что есть». И ещё запомнилось: «Там такая рыба есть, её можно без масла на сковороде жарить, с неё самой масло течёт» – это про сельдь тихоокеанскую.
Ехали из Кузнецка поездом где-то месяц-два. Загонят наш паровоз в тупик – и стоим неделю: поесть, помыться, кипяток и т. д. Потом к другому составу прицепят – ещё сколько-то проедем… Долго ехали.
В итоге приехали на остров Сахалин, в Холмск. Я ехал с ними, но на Сахалине уже отделился и в марте того же 1950 года попал по распределению в посёлок Лопатино под Невельском. В апреле сельдь пошла – началась путина.
Рыба шла тоннами! Никогда такого не видел! Вот мы и наелись тогда, впервые за всю войну, за всё время, что наголодались в войну и в послевоенное время…
Японская железная дорога Долинск – Стародубск, 1067 мм
Японский железнодорожный вокзал в Стародубске
В Гастелло
Тогда же, в 1951 году, вместе со всеми записался в клуб парашютистов в посёлке Гастелло, на военном аэродроме. Прыгал с самолёта Ли‐2 (берёт на борт 18 человек). Прыгали затяжным прыжком. Ну и на высоте 600 метров парашют у нас открывался автоматически. Страшно, конечно, первый раз было. Но тогда все в школу ДОСААФ записывались. Патриотизм тогда такой был.
В общем, два прыжка у меня есть.
Японцы
Жили мы в общежитиях: в комнатах, по несколько человек, а кто-то семьями, в японских фанзах. У них вместо кровли такие серые дощечки с ладошку, – укладываются друг на друга, как чешуя у рыбы. Вся вода стекает, и сухо.
Японцев тогда там много было. Обычные мирные жители: кормились всем, что море выбрасывает на берег, да со своих огородов. Их периодически депортировали в Японию большими группами. Многие не хотели уезжать. Некоторым, говорили, удалось остаться под видом корейцев, которых здесь тоже много жило. Японцы не хотели уезжать, но их не спрашивали, грузили в вагоны и отправляли. А нас заселяли в японские фанзы.
Мы, когда первый раз японцев увидели, смеялись поначалу над ними: «Ну что за нация такая? Только ракушки на берегу могут собирать. Они даже велосипеды нормальные делать не умеют». Велосипед, помню, у них видели, из простых чёрных труб. Колёса у него без камер были, просто как шланги резиновые вокруг колеса, не накачанные. А у нас-то, вон! Колёса тогда уже накачивались! И руль блестел, хромированный!
Это потом-то уже мы посмотрели, сколько они всего на Сахалине понастроили, и добротно как, на века. Пирсы, дамбы, причалы, заводы – да много чего.
Японцы и русские на ул. Сталина в Южно-Сахалинске (Тоёхара). 1947 год (фото «РЕГИОН65»)
Ещё работающая японская водяная колонка в Долинске. 2012 год
Железная дорога на всём Сахалине – уже XXI век, а она до сих пор японская, с узкой колеёй (1067 мм), не как везде в России (1520 мм). И по ней до сих пор ходят поезда – и грузовые, и пассажирские – уже больше ста лет. Нет, в этом плане молодцы японцы, добротно всё сделали…
Сахалинская железнодорожная колея и сахалинские снега зимой
Сахалинская мотриса 60-х
Поезд
Лопатино – это как пригород от Невельска. Мы в 1951 году в Невельск на мотрисе на танцы ездили, а назад пешком по шпалам возвращались. Раз шли большой группой. Темно уже, ночь. И загудел поезд навстречу. А у парня, сейчас забыл, как звали, один на всех фонарик был. Ну, он по глупости и давай кругами им водить. Машинист по тормозам – и поезд-то остановил. Мы все врассыпную, кто куда. Кто убежал, а кого поймали. Поезда-то с охраной тогда ходили. И парня того тоже поймали. Ну и всё – в органы.
– Что? В ОГПУ или НКВД?
– Да прекращайте вы людей пугать! Не было тогда уже никаких НКВД и ничего этого! Это же после войны уже было. Просто забрали его, и всё… А судили-то… Это же что? Это ж потом уже…
– Так а судили-то за что?
– Ну как – за что?! Он же ПОЕЗД остановил! А там и люди, и грузы! Это уже «политическая статья» по тем временам.
Остров Шумшу
Так это лето мы там, в Лопатино, и прожили. На путине нужны были бондари. Пошёл в ФЗУ в Поронайске учиться на бондаря. Отучился шесть месяцев. Весной 1951 года после ФЗУ направляли на работу. Семейные – кто куда, в основном остались на Сахалине. А мы, молодые, неженатые, нам хоть на край света. Ну и направили нас в 51-м году, пятерых человек, на остров Шумшу – самый северный остров Курильской гряды – на рыбокомбинат в посёлке Бабушкино, который со стороны океана.
Там мы жили под самой сопкой, вверху. Работали бондарями – делали бочкотару. Бочки всякие разные – от самых больших, двухсотлитровых, до совсем маленьких, десяти литров. И нестандартные, на заказ, делали по восемь литров, специально для отправки почтой. И ведь что интересно: почта тогда как хорошо работала! Не то что сейчас. Я помню, даже высылал из почтового отделения в Козыревске на Шумшу такой маленький бочонок с икрой лососёвой в Киргизию. И дошло же всё, не испортилось. Значит, недолго шло. Целлофана тогда не было и пластика тоже: бочоночек промазывали изнутри парафином и в пергамент заворачивали. Обшивали потом тканью плотной, подписывали и отправляли. И всё доходило. А сейчас вот простая открытка с Сахалина до Москвы целых две недели идёт. Это как?! Ну да ладно … не об этом.
– А из чего клёпки для бочек делали? И как? Из дров, что ли?
– Да, просто брёвна, на чурбачки поколотые и порубленные, и всё. Это потом уже полуфабрикат стал поступать – полешки такие. Мы брали полено и специальными шорными инструментами обстругивали, получалась дощечка выпуклая – клёпка. А уж из них и сами бочки потом собирали, и металлические обручи сверху набивали, бочонок получался. Всё приходилось делать. На путине руки на всё нужны.
Последние бои 45-го
На Шумшу в августе 45-го прошли самые последние и самые восточные бои той войны.
Здесь несколько человек были награждены боевой звездой Героя Советского Союза, в том числе матросы Вилков и Ильичёв, повторившие подвиг Матросова.
На острове и сейчас ещё остались и сбитые самолёты, и сгоревшие танки. Да и кто ж их оттуда вывозить будет?
И ходы подземные, и склады. Там и продукты, и боеприпасы были. Пацаны местные везде лазили, забирались в эти склады подземные, в ДОТы и ДЗОТы. Некоторые находили и рис, и японские консервы.
Мы сами в эти подземные ходы не лазили. Нам хватало тех снарядов, что вокруг ДЗОТов и танков находили.
Танки и ДОТы на о. Шумшу
Фотографии 2007–2012 гг.
Порох в снарядах везде был разный: где – просто порошок, а где – трубочки, как макароны. Бросали в костёр – и врассыпную! Он вспыхивает, и трубочки летят куда попало, как ракеты, и со свистом. Мы эти трубочки так и называли – «свистульки».
Разный был порох. Был и в мешочках, как
Памятник павшим в боях за освобождение Курильских островов. Фото 1952 и 2012 гг.
Цунами – 1952-го
Осенью 1952 года заканчивали работу на путине на острове Шумшу. 5 ноября 1952 года, в 4 ч 05 м началось землетрясение. Я к тому времени уже мотористом работал. Был в тот день в посёлке Бабушкино, который расположен на восточном берегу острова, со стороны океана. Сначала стало трясти. Проснулись. Все выбежали на улицу. Там ещё темно, утренний сумрак. Потом раздался гул – жуткий, тревожный, низкий. Его чувствуешь не столько ушами, сколько нутром. Собаки залаяли, и другие животные зашумели. И гудит так, не прекращаясь, хоть беги куда.
Там внизу стояли холодильник, дизельная, рыбокомбинат и другие постройки. А дальше, в море, – темень, серость. Горизонта ещё не видно. Кто-то стал будить тех, кто ещё спит. И этот гул гонит от моря – хоть беги! Ну, мы и побежали в сопку.
Прямой удар цунами с океана в посёлке Бабушкино
А потом такой удар! Рёв и грохот! Жутко! ВОЛНА! Да так ударила – просто врезалась в берег с разгона! И грохот такой! Она в наш посёлок напрямую, с океана, ударила.
Врезалась в берег с огромной скоростью и с рёвом. Огромная масса воды сносила всё, что было. По высоте… как сказать? У нас там самые высокие были двухэтажные дома, ну так, раза в два выше. Гул, рёв, грохот. Волна прошла через весь посёлок к самой сопке. Вынесла на берег ВСЁ…, вообще всё, что было и в бухте, и на берегу. Мы были наверху, на сопке, у которой и названия-то нет. Некоторые её «Дунькин пуп» звали, но вроде бы и в Северо-Курильске свою сопку тоже «Дунькин пуп» называют, не знаю.
Вот, мне картинки в интернете показывали, рисунки всякие, когда волна цунами – в виде гребня такого огромного, за которым опять провал. Так вот, это всё чушь полная! Это рисуют те, кто её не видел!
Цунами – оно не такое! Говорю вам как очевидец! И не до неба оно, и не гребнем, за которым провал. И бьёт оно не «шлепком», как штормовая волна у берега, пусть даже и самая огромная.
Цунами – это и не «волна»-то, по сути. Если её разрезать поперёк и сбоку посмотреть, то за первой стеной воды (как лобовина у локомотива) провала-то нет, а так и идёт дальше бесконечная масса воды, как состав у поезда. И вся эта масса бьёт и прёт в берег, давя его под себя. Это и на волну-то не похоже, а как разница в уровнях океана, как будто весь берег, сам наш остров, под воду, под океан проваливается. И всё это ревёт и бурлит. Да, страшно было… Всё вокруг нас на сопке скрылось под океаном. Вся суша и всё на ней, как в потоп, ушло под воду…
Самые распространённые рисунки цунами из интернета
Потом уже уровень постепенно стал понижаться. Вода постепенно стала отходить назад, оставляя после себя разрушения. Сколько прошло от удара до спада? Не могу сказать. Но значительно по времени, может, полчаса. Некоторые, кто остались живы, стали спускаться за уходящей водой вниз – спасать, что осталось. Стало немного светлее. Мы не пошли. Нам-то куда?
И тогда со стороны океана пошла вторая волна, самая страшная. Вдалеке, в океане, ещё ничего не было видно. А потом почти мгновенно она взлетела из сумрака. Вторую мы уже хорошо видели, как она ударила. Она несла и брёвна, и доски, и лодки, и катера тоже. И опять с рёвом и с грохотом! Удар в берег! Как поезд врезается! Это был самый жуткий момент удара стихии. Вторая снесла всё, что оставалось от построек, и всех тех, кто спустился вниз. По высоте она была выше первой. Она разрушила всё, что осталось, и вынесла всё на себе дальше, под сопку, на которой мы были, и за неё, и всё вокруг. Ужас… Весь наш остров Шумшу как будто провалился в океан!
Вторая дольше стояла. Потом уже океан постепенно успокоился и стал отходить. Уровень воды потихоньку стал снижаться. После второй волны бухта опять обмелела. Уже рассветало, и вся картина была видна. Из тех, кто с нами был на сопке и остался в живых, после второй волны уже никто не пошёл вниз, да и некуда.
А потом пришла ещё и третья волна. Она была пологая и ниже первых. Она несла на себе всё, что смыли в океан первые две волны: доски, брёвна, дома, лодки… и всё это выбросила на берег. И тоже ушла…
Потом уже таких волн не было. Уже было видно всё. Вывернуло даже огромные бетонные фундаменты, ещё японские, на которых крепились многотонные дизель-генераторы. Это ж десятки тонн весом! Суда выбросило на берег, некоторые – даже к подножию сопки.
Весь комбинат полностью разрушило. Гражданские – кто погиб, а кто убежал в гору. А военные… Что военные?.. Комок в горле…
В Козыревске потом один выживший солдатик рассказывал: у них был приказ – «Не поддаваться панике! Оставаться в казармах!»…
Так и то сказать, никто же до этого ничего не знал, что такое цунами. Большинство погибших – это солдаты, некоторые в белом белье, в чём спали… Много, очень много. И всё разрушено…
Мы потом спустились, ходили по берегу. Всё разрушено: ни холодильника, ни дизельной, ни нашего рыбокомбината, ничего остального…
А вода ушла. Огромная бухта была в Бабушкино, океанские суда подходили, а после этого бухты не стало. Или море ушло, или дно поднялось – не знаю. Но суда в Бабушкино уже не могли зайти. Поэтому нас потом, всех оставшихся в живых, на тракторной тележке перевезли в Козыревск, на другой берег Шумшу, который обращён к Парамуширу, к Северо-Курильску. Там, в пролив,
Из тех, кто был в той тележке, помню, был Миша Мухин. А ещё – киномеханик из клуба и семья Кокшенёвых: Шура и Пётр с дочерью. Пётр у нас потом завклубом в Стародубске работал. Потом нас – пятеро. Остальных, кого вывозили в той тележке, прицепленной к трактору, я не знал.
Ночевать нас поселили в красный уголок Козыревского рыбокомбината. Портрет Сталина на стене от тряски висел перекошенный. Почему-то на всю жизнь запомнилась тогда мысль: «Как же так?! Этого не должно быть! Кто-то же должен поправить!.. Или после такой катастрофы уже не до него?..». Для меня это было потрясение. Такого просто не могло быть в то время!
А на противоположном берегу, на Парамушире, был полностью разрушенный ударом цунами целый город – Северо-Курильск.
Вид на сопку «Дунькин пуп» и город Северо-Курильск с о. Шумшу
Всё разрушено, света нет. Ночью – сплошная тьма. Жгли костры. А в проливе и на рейде перед островами стояли суда – много, разные. И свои, и чужие. Всё в огнях, как город. Наши суда были все рыбодобывающие, не предназначенные для перевозки людей, и пограничные.
Поэтому всё ждали свои суда. Несколько дней! Чужие суда швартоваться не пускали и помощь от них не принимали. Они только поднимали из воды тех, кто спасался в море на обломках. В Козыревске мы были с вечера пятого, а выехали только девятого ноября. Всё это время остров ещё трясло, но волн уже не было, а тряски мы уже не боялись: землетрясение – это не цунами, не страшно.
Был ноябрь. Холод. Ни печек, ничего не осталось, а есть что-то надо было. Ходили по берегу, собирали всё, что можно, из того, что уцелело в морской воде. Нашли папиросы «Норд» в упаковке (которые потом выпускались как «Север» – горькие, до невозможности), тушёнку в трёхкилограммовых банках, спирт в железной бочке, огурцы в деревянном бочонке, ящик масла…
Все склады, базы, магазины – всё было разбито, разрушено. Всё на берегу вперемешку: продукты, обломки, брёвна, бочки, одежда и погибшие, погибшие…
The settlement Baykovo
Тысячи людей погибли. Большинство из них были военные. Но сколько их? Кто знает? Если даже количество погибших гражданских до сегодняшнего дня нигде официально не названо… Нам всем тогда приказали на пятьдесят лет забыть об этой трагедии…
(Из справочников: высота волны в зависимости от рельефа и расположения – от 8 до 30 м, прошла вглубь суши в некоторых местахдо 5 км, погибло, по разным данным, до 14 тысяч человек.)
Эвакуация
Грузили нас девятого ноября на самоходные баржи. Офицер с наганом командовал погрузкой. А уже с баржи на судно «Кашир-строй» – грузопассажирское – людей поднимали партиями лебёдкой, на деревянном поддоне, в грузовой сетке, как бочки с рыбой. Трапа не было.
На пароходе народу – не протолкнуться. А продовольствия на судне ограничено. Ну, у нас что было с собой – всё забрали, распределяли на всех пассажиров. Там же и разъясняли нам, чтобы никаких лишних разговоров обо всей этой трагедии.
Вот про фотографии меня спрашивали. Так откуда ж у нас фотоаппарат? А у других? Если у кого и был, то все плёнки, конечно, засветили от греха подальше. Пока мы ждали эвакуации в Козыревске, ходили разговоры, что запрещено фотографировать разрушения. Может, только по военной линии, где-то, что осталось…
Привезли нас во Владивосток через несколько дней. Там столы накрытые, накормили. Жили в ДК «Артём-ГРЭС». Койки стояли на всех. Выдали талоны на завтрак, обед и ужин – в любой столовой. Ведь у людей не было ничего – только то, что на тебе надето. Выдали талоны бесплатного проезда по Приморью. Люди искали друг друга. Семьи растерялись – кто где? Ни в газетах, ни по радио, нигде никакой информации не было. Но люди – на Курилах, на юге Сахалина, во Владивостоке – от прибывающих пострадавших и так всё знали.
Фотографии из домашних архивов курильчан
На предприятиях проходили собрания партхозактива, на которых рассказывали самую основную информацию. Люди собирали в коллективах материальную помощь, вещи. Мы постоянно получали деньги – матпомощь, только успевали расписываться: то от угольщиков Сахалина, то от профсоюзов и др.
Из Артёма уже, кого куда, всех расписывали. Пароходом «Анакрия» нас привезли из Владивостока в Корсаков. А там – ну что? Куда? Три вагона людей – в Стародубск. Так поздней осенью 1952-го я вернулся опять на Сахалин, в Стародубск.
Больше полувека ни в одной газете или где-либо ещё никогда не слышал ни одного слова о том цунами. Я и сам об этом «забыл» и думал, что навсегда. Никогда не рассказывал, даже детям. За всю свою жизнь первое упоминание об этой трагедии прочитал в местной газете уже только в 2008 году, спустя 56 лет…
Видать, вышли сроки, разрешили. Потом ещё пара воспоминаний очевидцев в газетах просочилась. Тогда уж и мне, значит, можно стало рассказать всё, что пережил.
Честно скажу, у меня всё ж таки была мысль, что 5 ноября 2012 года, после шестидесяти лет молчания, впервые прозвучит где-то из Москвы официальная информация о том цунами и о количестве погибших. И, что важно, не только о погибших гражданских, но и о военных. Но нет, увы. Страна, похоже, навсегда забыла об этой трагедии и о погибших тогда курильчанах…
Спасибо жителям Северо-Курильска, где до сегодняшнего дня берегут память об этом.
Сколько людей погибло… Сколько населённых пунктов там было. Только на западном берегу маленького острова Шумшу, помню, – Бабушкино, Кузнецово, Дьяково, Козыревское, Байково и дальше на север ещё. Даже на маленьком острове-вулкане Алаид был посёлок Атласово. Вот наш земляк со Стародубска, Виктор Бобырев, его семья оттуда, из Атласово на Алаиде. А после цунами уже ни одного посёлка, ни одного населённого пункта там, на Шумшу, не осталось…
О том цунами есть одна-единственная книга – «Тайны Курильских островов, или как погиб город Северо-Курильск».
Мемориал в Северо-Курильске
Братская могила (детская) погибших от цунами 1952 года
Мемориал в Северо-Курильске с далеко неполными списками погибших от цунами 1952 года
В Стародубске, до армии
Поздней осенью 1952-го три вагона людей привезли в Стародубск. Вдвоём с парнем Мишей я сначала работал бондарём в Стародубске, а потом уже мотористом. Со Стародубского комбината нас направляли в Невельск на сельдь. Там жили в больших армейских палатках, как в казарме. Ловили рыбу, разделывали, коптили и солили. Заворачивали в пергамент, укладывали в ящики.
5 марта 1953-го умер Сталин. Это было потрясение. Все скорбили, хорошо помню то тяжёлое состояние. Мне тогда было двадцать два года.
Потом опять в Стародубске работали. Тогда все мы в обязательном порядке два раза в неделю проходили политзанятия вечером в школе после работы. Всё почти как в фильме «Весна на Заречной улице». Надежда Васильевна Печалина вела политзанятия.
Поздняя осень уже, ещё шла путина, работы – море, уставали сильно. С получки выпивали иногда. Раз пришёл выпимши после смены. Ну, она меня и отправила с политзанятий. А ребята подначили. Ну вот, сдуру-то и бросил льдышку. Попал в окно, и стекло разбилось. Дурак, конечно, по молодости всё, по глупости. Но должны были судить. Всё строго тогда было. Статья 58-я, политическая, – «сорвал политзанятия».
Фото с крыши Стародубской средней школы, вид на море. 1972 год
Стародубская средняя школа. Фото 1972 года
Хорошо, что время уже немного меняться стало: уже была осень 53-го (а Сталина не стало в марте 53-го). Тогда мелкие дела по 58-й стали передавать на рассмотрение партсобраний и комсомольских ячеек. Обошлось всё решением комсомольского собрания – тогда это был очень серьёзный документ. Ох, и пропесочили же меня тогда! Вынесли «осуждение» и направили на курсы механиков в Корсаков. Учился в Корсакове, но не успел закончить: в марте 1954-го забрали в армию.
Служба на Камчатке
Ну вот, с осени 1954-го по осень 1956-го служил в армии. Отправили на Камчатку. Там организовывались новые войска – ЦУКАС (Центр управления капитального аэродромного строительства). Тогда шёл переход с винтовых боевых самолётов на реактивные. Строили новый аэродром в Елизово.
С Камчатки на Сахалин
В 1952 году, когда нас после стихии на Курилах привезли в Стародубск, познакомился со Свинцицкими, дружил с Володей. Они жили в доме на Набережной, где сейчас у берега стоят останки двух сейнеров, выброшенных морем.
Его мама, тёть Аня Свинцицкая, была очень добрым и отзывчивым человеком, и я переписывался с ними, когда служил на Камчатке. Перед демобилизацией написал письмо – попросил совета, куда ехать: на материк к родным, которые переехали после войны из Свердловской области в Киргизию, или на Сахалин? На мне же ничего нет, кроме армейской формы.
Тётя Аня написала письмо – говорит: приезжай в Стародубск, поживёшь, поработаешь на рыбе, купишь что-нибудь, оденешься и поедешь потом уже к своим родным – и уже не в шинели. Я так и поступил. И летом 1956 года опять оказался в Стародубске. Так я никуда уже из Стародубска и не уехал. Полвека прожил здесь, на Сахалине.
Но я и сейчас нисколько не жалею, что моя судьба сложилась так, а не иначе.
В Стародубске, у сейнера 1957 год.
Сейнер, выброшенный на берег в Стародубске. 1984 год
Крушение судна в Стародубске
Осенью 1956 года получили новое судно в Александровске. В Холмске два раза подводили судно: «Полный назад», потом «Полный вперёд», и форштевень-то переломили. Ну ладно, пошли, пока море тихо.
Пришли к Стародубску. Надо в пирс заходить, а тут шторм начинается – волна бьёт. А у нас штуртрос-то перехлестнулся через сектор руля. Витя Зарубин, старпом, руль крутит, а он туда-сюда ходит, а судно не поворачивает. Перо руля на месте стоит. Ну и упоролись левым бортом в камень (он под водой, у самой поверхности был), чуть в стороне от входа в ковш.
Ковш в Стародубске. До 1945 года ЭРБушка у пирса. 1965 год
Сначала мы носом к волне держались. Но потом судно-то штормом развернуло боком к волне. Ну и всё… крышка!
Волна с боку на бок бьёт, судно туда-сюда бросает – борт-то и проломило о камни. Ну и всё, стало тонуть.
А я только-только с первых заработков купил себе новый костюм, туфли, ну, чтоб домой ехать к родителям. А всё здесь, в кубрике, жили-то на судне. Ну и всё под воду ушло – и костюм, и туфли… Да что там туфли, когда уже…
Фотографии земляков-сахалинцев в интернете
Ну вот… Потом подошёл буксир – «Жучок». Его самого бросало. Но спасли нас: из воды уже вытащили, на спасательных кругах.
А после шторма и судно тоже с камней сняли, завели в наш пирс в Стародубске. Достал потом чемодан с вещами – там всё в мазуте и морской воде. Всё пропало.
ЭРБушки в Стародубском ковше у пирса пережидают шторм
Нам, как пострадавшим, дали место в общежитии, и ночевали мы потом уже не на судне, а в общежитии. Потом выдали новую рыбацкую робу – красивая, прорезиненная такая вся, тёмно-зелёная с чёрным. Так в рыбацкой робе и ходил тогда – другого-то ничего не было.
Форсили! Девчонки на нас засматривались. В этой рыбацкой робе и с Валей познакомился.
Телеграммка в конторе
Напротив центральных ворот Рыбобазы, на перекрёстке, у нас стояла контора – управление Рыбобазы. Валя там
Она телефонограмму принимала с материка. Напечатала и спрашивает:
– Не отнесёте эту телеграммку в консервный?
А я и говорю:
– А с чего это я вашу телеграммку понесу?
– Ну как же?! У вас роба-то, вон какая! Никакой дождь не страшен!
А я робу-то снимаю как бы и говорю: ну вот, для такой красивой и робу рыбацкую не жалко! Бери, мол, неси свою телеграммку. А я тут подожду.
– Фу, какой грубиян!
Фыркнула – и под дождь! Ну, пришлось догнать и проводить под дождём, под этой самой рыбацкой робой.
Так вот всю жизнь и прошли с ней вдвоём, с Валюшей моей.
На Рыбной
Посёлок у нас всегда как бы на две части делился: «Колхоз» – рыбодобыча, и «Комбинат» – переработка. «Колхоз» – это всё, что влево от въезда с Долинской дороги, а «Комбинат» – это всё, что направо от центрального перекрёстка и дальше, до конца Набережной и Рыбной, до метеостанции и пограничников. Мы на «Комбинате» жили и работали.
Справа на въезде была ещё «Зона». В конце 70-х её расформировали, и на её базе потом открылся завод ЖБИ.
В начале 58-го отправили меня на учёбу в Невельске. А в мае у нас сын родился! Вот радости было! Прилетел из Невельска как на крыльях!..
А в начале 60-х нам уже квартиру дали в доме на Рыбной. За стенкой у нас Гладких жили. Володя с Валерой учился, а его мама, Долматова Антонина Степановна, преподавала в школе историю. Школа была сразу за «зоной», в центре посёлка. Большая, двухэтажная, со своей котельной и с большим стадионом с футбольным полем.
Дальше – Сафроновы, Титовы, Яшновы… Напротив нас – Крыловы жили. Они корову держали, мы у них ежедневно молоко брали. За ними конюшня была комбинатовская: сеновал, сани, телеги, водовозки – в общем, весь наш поселковый гужевой транспорт.
А дальше, через дом, – Шароновы. С Толиком Шароновым мы сколько дружили, а Галя Шаронова в икорном работала. Приезжала она к нам два года назад в Хабаровск. Всех хорошо помню. Да разве ж всех перечислишь? А в конце улицы Жиганы жили, Кудря…
Эх, сколько песен там было спето! В 60-м-то ещё ни телевизоров, ни магнитофонов не было. В праздники собирались за столом большой компанией, и после третьей все хором песняка заводили. Старики (те, что до 17-го года рождения) затягивали что-нибудь каторжное – «Бродяга Байкал переехал…». А мы уже – то тихие, красивые и протяжные, про «Огней так много золотых…» (фильм тогда вышел – «Дело было в Пенькове»), а то удалые, под гармошку! И в пляс – да так, чтоб полы тряслись!
В конце улицы, за оврагом, стояла метеостанция. За ней была погранзастава, которая обслуживала прожектор. Он очень мощный был, на угольных стержнях. Когда включали, по всему небу – дуга до самого горизонта. На 9-е мая пограничники его вместо салюта включали…
Первый телевизор
В 1961 году началось первое пробное телевещание на Сахалине. А в конце 60-х у нас в квартире появился один из первых в Старо-дубске телевизор «Рекорд‐6». Все наши знакомые собирались у нас посмотреть на это чудо.
Я тогда выписывал журнал «Радио», сам собирал антенну, уста-навливал её на крыше очень высоко, на два пролёта вверх из металлических труб, и закреплял всё на растяжках. Тогда у нас уже показывало два канала: Центральный и Сахалинский. Правда, со «снегом»: ну, это когда всё шипит и мерцает.
А чтобы переключиться с одного канала на другой, мало было тумблер перещёлкнуть – поднимался на крышу и поворачивал трубу с антенной примерно на 90 градусов. Валя была в комнате, у телевизора, и кричала в открытое окно, когда сигнал становился лучше. А сын стоял на дороге и передавал мне на крышу, поймали мы сигнал или нет. Первое время вещание шло четыре часа в день, а потом уже, позже, перешли на двенадцатичасовой режим.
Работа
Сколько себя помню – всё время учился. Во время войны не было возможности, а на Сахалине как будто испытывал голод по учёбе. Всё навёрстывал. И всё вечерами, после работы. Сначала на бондаря, на слесаря, на моториста. Потом вечернюю школу закончил, затем получил среднетехническое образование – на «машиниста холодильных установок». После чего долго работал на рыбобазовском холодильнике и продолжал учиться. Сначала в Невельске, а потом уже поступил во Владивостокский Дальрыбвтуз на «Машины и аппараты пищевых производств». Закончил его заочно, диплом получил.
Тогда уже, в начале 70-х, перевели главным механиком в консервный. Вот когда пришлось помучиться! С этим консервным всё проклянёшь!
Во время путины, считай, три-четыре месяца подряд завод работал круглосуточно, в три смены – все двадцать четыре часа в сутки!
Автоматы и автоклавы выдавали «тубы» с банкой круглосуточно, без остановки. «Тубы» – это такие металлические корзины метр на метр, заполненные банками с готовой продукцией россыпью. Условная мера – тысяча банок. Конвейер прокатывал их по всему технологическому циклу: в загрузку, под закаточную машину, в обжарку, в автоклав, в ванну охлаждения, в цех протирки и упаковки. И всё это – двадцать четыре часа в сутки, в три смены! И, конечно, оборудование не выдерживало круглосуточной работы. Постоянно что-нибудь да выходило из строя: то какой автомат или автоклав, то закаточная машина. И всё! Бабы орут! Они же все на сдельщине, вся зарплата у них от выработки идёт. Да и то! Как это – весь конвейер остановить?!
«Целикин, мать-перемать! Где слесаря?! Давайте скорей! Рыба встала!..» В
У нас тогда в посёлке первые двадцать номеров телефонов распределили, ну и нам домой один из них установили. Первый на всей улице! Так лучше б не ставили. И днём, и вечером, а то и среди ночи постоянно звонил: пока путина шла, вызывали на работу.
Это сколько ж тогда колхоз рыбы добывал! Комбинат не успевал перерабатывать. У колхоза был мощный флот, и рыбу брали только в открытом море. К нерестовым рекам тогда и близко не подходили – не то что потом, в 90-е, когда реки стали сетями перегораживать. И всё стадо лососёвое за 90-е потом угробили!
На рейде напротив пирса в помощь комбинату становились плавбазы, на которых тоже переработку горбуши вели, которую колхоз добывал…
Работы было столько, что рук не хватало! На период путины в Стародубск приезжали студенты и вербованные, все были завалены работой. Что не успевал переработать консервный – шло в засольный или морозильный цеха.
Своя железнодорожная ветка шла на завод из Долинска. Комбинат отгружал вагоны с готовой продукцией, а к нам приходили вагоны, гружённые банкотарой, этикетками и обечайками (сложенными картонными ящиками, которые выпускал Долинский БУМ‐комбинат).
Завод перерабатывал улов и выпускал в 250-граммовых баночках кету, горбушу, навагу, камбалу, сельдь, котлеты, рагу, икру, крабы, да много чего. Десятки видов продукции, и в собственном соку, и в масле, и в томатном соусе. Нашу продукцию даже на ВДНХ в Москву отправляли, за высокое качество и большой ассортимент!
В помощь студенческим отрядам и вербованным на рыбе работали и старшеклассники из нашей школы.
1974 год. 9-й класс Стародубской средней школы на путине:
Кириллова, Гладких, …, Яшнов, Сильнов, Костюков, …, Колесник, Медведев, Речкина, Соколова, Лукьянова, Солдатова
День рыбака
Семидесятые годы – это было самое золотое время, расцвет нашего посёлка. Сносили старые японские фанзы. Строили новые дома – и двух-, и трёхэтажные, и даже городские четырёх- и пятиэтажки. Давали квартиры людям. В клубе, который был рядом с конторой, крутили кино. В наш посёлковый клуб по разнарядке из Москвы приезжали заслуженные артисты с материка – и не один раз за год!
По выходным работала наша поселковая баня. Все мужики собирались по субботам: помыться, попариться, пивка попить. Раз в неделю привозили пиво бочковое, в деревянной двухсотлитровой бочке. Пробку выбивали, ставили насос и качали вручную. Первым счастливчикам доставались первые полбочки неразведённого, а потом – прямо при всех (да что там! по нашей же просьбе: «Давай уже, а то на нас не хватит!») – и ведро воды туда, в бочку! Ну, хоть такое, зато всем по кружке досталось. А кто опоздал – и такого не хватило.
Отмечали праздники: Первое и Девятое мая, Седьмое ноября, Новый год, Восьмое марта. Но особый праздник был – День Рыбака! Весь Долинский район отмечал. В конце улицы Набережной, на излучине Найбы, стояла рембаза для ЭРБушек, сетепошивочные и огромная поляна.
Там ставили столб с рыбацкими сапогами, всякие детские качели-карусели. Выездная торговля приезжала из Долинска. Пограничники варили уху из горбуши в армейских походных кухнях. Сначала торжественная часть с поздравлением передовиков производства. А потом – концерты и музыка! Самый большой праздник в году!
На Леде
Посёлок, колхоз и комбинат развивались. Наши 140-граммовые литографические баночки с лососёвой икрой вышли и на международный рынок. Мы принимали участие на одной из международных выставок в Лондоне!
Отправляли мы туда кучу разных материалов и образцов продукции. Там потом был заключён контракт на поставку в Стародубск английского оборудования – готового цеха по переработке «леды».
«Леда» – это такие мелкие двустворчатые ракушки, которые, как сопутствующий прилов, попадают в донные сети, когда идёт лов камбалы. Ценнейший белковый продукт для птицефабрик и сельского хозяйства.
В донные сети попадали и камчатские крабы, и гребешки, и трубачи. Всё это на нашем консервном под переработку не подпадало – ну, кроме крабов, при большом улове. Рыбаки разбирали крабов и трубачей по домам, а остальное просто раздавали детворе, что крутилась на пирсе вокруг ЭРБушек. Иной раз столько, что и унести домой не могли. Варили этих крабов прямо тут, на пирсе.
Меня тогда перевели начальником этого нового цеха по пере-работке «леды».
Стародубский Малый ковш. Слева цех «леды»
Как мы удивлялись тогда: все страницы в документации были упакованы в отдельные пластиковые конверты. Для нас это было в диковинку. Все разъёмы на оборудовании были индивидуальные, все разные. Сначала, как увидели – ахнули: «Вот проклятые! Намудрили-то как! Нет бы, как у нас – вилка с розеткой, и всё понятно!» А потом, когда стали собирать, видим: всё сходится, ничего не перепутаешь. Умно придумано.
Построили новый двухэтажный корпус напротив малого ковша, за магазином. Разместили, смонтировали и запустили оборудование. И стали выпускать продукцию. Даже англичане потом приезжали, контролировали процесс и подтвердили высокое качество нашей продукции.
Потом меня уже и депутатом избирали по Долинскому району. Почётные грамоты, передовик производства! В партию, вот, не один раз предлагали вступить. Но для меня это было очень ответственно, очень серьёзно. В общем, считал, что пока не достоин. Так заявление и не написал…
Отпуска. Москва
Отпуска мы обычно брали раз в три года. За три года вымотаешься, конечно, зато потом получалось сразу месяцев пять-шесть отпуска. Ездили обязательно в Москву и Подмосковье к Валиным родным, потом в Киргизию к моим родным – везде по месяцу. А что время оставалось, брали профсоюзные путёвки – на отдых и экскурсии. Везде были: в Одессе, во Львове, в Крыму, в Риге, в Грузии, Киргизии, Казахстане, в Волгограде на Мамаевом кургане … В общем, весь Союз, считай, объездили.
Валя моя родом из Подмосковья, из Воскресенска. Это 88-й километр от Москвы. Она 34-го года рождения. Тоже войну запомнила, особенно, когда Москву бомбили. Из детства вспоминала, как её мама, Дрождина Пелагея Михайловна (20.05.1894 г. р.), во время авианалёта, когда Воскресенск бомбили в 41-м, как курица-наседка юбку свою огромную раскроет и кричит всем малым, зовёт с огорода к себе, собирает и юбкой-то пытается накрыть, спрятать детей под этой ситцевой юбкой от осколков снарядов. Шуру, Катю, Колю, Валю и Витю – самого младшего…
Где-то в 50-м мужа Валиной сестры Кати, он военный был, перевели на Сахалин, и они вдвоём уехали. А потом, когда обустроились, Валя привезла к Кате на Сахалин её сына Колю Чернова. Ему годика три или четыре было. Ну, они-то все потом вернулись назад в Подмосковье, а Валя так и осталась здесь, на Сахалине.
Мы обычно в Москве останавливались у Николая с Тамарой. Ну и в Воскресенск к Валиной маме ездили.
Мы за этот месяц в столице пытались всё успеть. Всякими путями доставали билеты: то в Бородинскую панораму, то на ВДНХ, то ещё куда. С таким трудом, помню, – на балет «Лебединое озеро» в Большой театр. Как раз проходил международный конкурс артистов балета. Говорим Тамаре с Колей: «Давайте и на вас возьмём?» – «Да нет, мы, мол, в Москве живём, у нас всё это рядом, мы всегда успеем». В общем, когда за столом собираемся, выясняется, что и там они не были, и там, хотя и в Москве живут. А у нас, наоборот, жажда была всё успеть, всё посмотреть.
Да, конечно, мы тоже думали переехать с Сахалина. Валина мама (баба Поля) даже написала завещание Вале на полдома в Воскресенске. Хотели прописку в Подмосковье получить и домик какой-нибудь купить. Мы и вещи собирали, и вполне серьёзно думали ехать. Но не забуду, как поскандалил я там, где прописывают, из-за тех лимитов на прописку. Вышел на улицу, ругаюсь почём зря: «Мы же в одной стране живём! Почему кому можно прописку, а кому нельзя? Нас что, поделили на людей разного сорта?!» А мне милиционер, под козырёк: «Гражданин, что это за разговоры такие? Ну-ка, пройдёмте…» В общем, махнули мы рукой на всё это дело и оставили мысли о переезде. И больше уезжать с Дальнего Востока не думали. Значит, уже так судьба сложилась…
Дальний Восток стал нашей второй Родиной. Здесь и дети наши выросли, здесь и мы навсегда останемся…
Отпуска. Киргизия
После войны, примерно в 1951 году, из-за голода вся моя оставшаяся семья (мама – Целикина Елизавета Васильевна с детьми: Саша, Лида, Тамара) из Алапаевска переехала в Киргизию, к своему брату – Цепляеву Василию Васильевичу. Там они поселились в посёлке Пржевальск у озера Иссык-Куль.
Мы обычно приезжали к ним раз в три года. Летали самолётом через Алма-Ату в Казахстане, а оттуда уже машиной до Пржевальска в Киргизии. Один раз даже на двукрылом кукурузнике летели через Иссык-Куль в Пржевальск. Родственники организовывали нам отдых на озере: палатки, баранина, бешбармак, целебные грязи…
Тогда все собирались вместе: мама Лиза, Саша, Аня, Лида, Володя, Тамара. Это осталось в памяти навсегда.
С Аней тогда, Сашиной женой, завелись, слово за слово, и на спор! Через Иссык-Куль! На тот берег! Сразу сколько-то, на одном только запале прошли, а потом уже выдохлись. Устали. А ни бревна, ни дощечки какой. Думали уже – всё. Кое-как, кое-как, из последних сил догребли, поддерживая друг друга до того берега. До первого зыбкого ила под ногами. Ох и скандал же был! Мы-то и сами понимаем: дураки! Нельзя же было. Любая минута могла быть последней. Но, видно, Бог сберёг. Вот так мы и Иссык-Куль переплыли. Ну, не в широком, конечно, месте, а на восточном его берегу, где залив.
Сейчас там уже, в Пржевальске, никого из наших нет. Никого. Я самый старший. А вот так сложилось – всех своих братьев и сестёр, выходит, пережил …
Домой в Стародубск
После отпуска опять возвращались на Сахалин – в работу, на следующие три года без отдыха. Как всегда, самолётом Москва – Южно-Сахалинск, а тут уже мотрисой через Березняки, Сокол, Долинск и до Стародубска. Везли с собой впечатления и везли с материка на Сахалин новые записи Высоцкого на магнитофоне – на плёнках «Тип‐2», которая постоянно рвалась, и её тогда склеивали ацетоном.
г. Долинск. Вид с «горбатого моста» на БУМ‐комбинат и железную дорогу на Стародубск. (Фото из соцгруппы «Стародубск»)
Работа на ЖБИ
В конце 70-х – начале 80-х посёлок наш активно развивался, строился. Производственных мощностей стало не хватать. «Зону», что на въезде в Стародубск, где раньше была колония, расформировали. Её цеха – керамзитку и завод ЖБИ – передали гражданским. Взяли меня начальником цеха, где дизели. Ох и страх же там был! Бабы все чёрные, прокопчённые. Дизели, чтобы запустить, факелами отогревали. А теперь вот – цветы везде, девчата довольные. Потом ещё и горячий душ сделал. Так даже с других цехов мыться к нам приходили.
Районная газета «Долинская правда», 08.09.1981 г.:
«В помещении компрессорной станции Стародубского завода железобетонных изделий чисто, светло и от этого уютно. Дежурный машинист только что передала смену.
С тех пор как пришёл сюда работать Владимир Петрович Целикин, всё стало по-другому на станции. Сообща стали бороться за культуру труда на своём рабочем месте. Он следит за тем, чтобы все приборы и оборудование, имеющиеся на станции, всегда были в нормальном рабочем состоянии. А дежурные машинисты, в основном женщины, довольны его работой.
Помещение станции убиралось и раньше. Но можно ли
В один из дней, по предложению Целикина, устроили субботник: принесли песок, цемент, сделали раствор и зацементировали площадку у входа. Посадили под окнами цветы, покрасили всё оборудование.
Сейчас женщинам даже страшно подумать, как они работали до прихода Целикина.
– Коптили мы, коптили. На работу не хотелось идти. Зимой руки замерзали, сами все в саже, – рассказывает машинист Ф. М. Дубьева.
Дело в том, что, как только наступали холода, машинистам по три-четыре раза за смену приходилось с помощью горящих факелов отогревать замерзающий конденсат, собирающийся в нижней части ёмкостей для воздуха. Поглядел Владимир Петрович, как женщины мучаются. Разве это работа? Предложил и сам установил теплоэлектронагреватели – и зимой вода не замерзает. Её в любое время можно слить.
– Девчатам легче. Теперь они с маникюром ходят, улыбаясь, – говорит Владимир Петрович.
Это только один пример из жизни Целикина.
Владимира Петровича вообще отличает максимальная мобилизованность в работе. Человек должен делать всё возможное, что от него зависит, – по этому принципу живёт Целикин.
30 лет Владимир Петрович на Сахалине. 26 поощрений в трудовой книжке. На заводе железобетонных изделий он работает около двух лет, трижды за это время награждался почётными грамотами…»
После отпуска
Во время путины смены тяжёлые, трудные. Мужики уставали. В день получки возьмут после смены бутылочку – и на берег, в заросли из кустов шиповника на берегу. Кто-то сходит в «обжарочный», к девчатам, принесёт противень с камбалой, обжаренной в масле, прямо с конвейера, горячий весь. Такой запах свежеобжаренной камбалы! Такой вкус от неё! И сидим, лясы точим, пока бабы за нами не придут – разгонять по домам. Так и прозвали эти заросли из шиповника на берегу – ресторан «Бабьи слёзы».
Селёдка тихоокеанская, было дело, косяк неосторожно близко к берегу подошёл, а море штормовое – и волна весь косяк на берег выбросила. Всё усыпано! Сидим в шиповниках, отдыхаем. Миша берёт её, надрывает у головы – и прямо сырую зубами! А она ему – по щекам хвостом. Шлёп! Шлёп! Смеялись тогда …
Консервный и пульпопровод через Малый ковш с цеха «Леды»
Не записаны рассказы:
Отгрузка вагонов с продукцией.
У девчат в консервном…
С мужиками в КНСке…
Новый год в клубе…
Работа в поле на «кузике»…
Похороны односельчан…
Самодельные оградки на могилках…
Руководители Рыбобазы, ЖБИ, посёлка…
Спичкин, Астафьев, Байкин, Уваров, Копылевич…
Развал 90-х
До конца 80-х на Сахалине шло активное строительство. Наш ЖБИ работал на полную мощность: выдавал плиты, блоки, керамзит и другую продукцию…
Но в 85-м начался горбачёвский передел и развал. Стал он продвигать у нас «ихнюю демократию». По всем каналам выступал. В общем, к 90-м годам развалил всё, что только можно было: и страну, и производство.
Началось с того, что придумал тогда – директора завода теперь «трудовой коллектив» будет выбирать! Горлопаны орут на собрании: «Да зачем он нам нужен? Долой его!» И это тому, кто порядок поддерживал и завод сохранял. В общем, разрушили всё! А взамен – ничего не построили… Кричать «Долой!» и крушить – оно всегда проще, чем сохранять всё и создавать по крупицам.
В общем, в начале 90-х всё встало: и ЖБИ, и консервный, и железная дорога…
Вот тогда, в 90-е, все мы стали и миллионерами, и господами! Мне вот лично завод больше года зарплату не выплачивал. Больше семи миллионов задолженности! И у других – так же. На пять миллионов долга предлагали мне взять плитами железобетонными. Дурак тогда, что Валю не послушал. Говорила: «Бери!» Нет! Упёрся. Зачем, говорю, мне эти плиты перекрытия? Что я с ними делать буду? Отказался. Так потом вообще ничего не получил. Так и остался на всю оставшуюся жизнь «миллионером»!
Сейчас-то уже и не поймёшь, сколько это. Всё, что с Валей накопили в советских рублях, всё «сгорело». Все «миллионы» 90-х тоже в пыль превратились. Чего только не пережили в 90-е: и «павловскую» конфискацию, и сплошную инфляцию, и деноминацию… В общем, к концу 90-х все, кто трудом зарабатывал, все без денег остались.
Гайдар тогда и вовсе заявил, что не нужны стране госпрограммы по Северам: рынок сам всё расставит. Где выгодно жить – там люди останутся, а где невыгодно – ничего, что уедут: там можно и вахтовым методом.
В общем, смотрю, Царю нужен был Дальний Восток: и осваивали, и железную дорогу на Дальний Восток при Царе построили. Советам нужен был Дальний Восток: и коэффициенты были, и поясные цены, и развивали, и строили… А новым «демократам 90-х» Дальний Восток не нужен стал – бросили его! Выживайте как хотите. Конечно, на Югах-то жить легче, чем на Северах. Но так ведь и все могут тогда уехать. А кто жить тогда будет? Так ведь можно и вообще весь Дальний Восток потерять…
После этих гайдаровских реформ развал пошёл полный. К концу 90-х всё производство встало.
Горько и тяжело вспоминать. Производство стоит. Народ без работы, без денег. Разграбили все цеха на ЖБИ, на комбинате, в колхозе. Разруха полная. Кто бы мог подумать, что так закончится XX век?! Стыдно и больно!
Это же надо! Даже рельсы железнодорожные от Долинска до Стародубска – 12 километров! – которые ещё японцы прокладывали, тоже растащили на металлолом. Всё встало… Всё!
1998 год. Разрушенные цеха Стародубской Рыбобазы: льдобункера, засольного, разделочного…
Уроки новейшей истории
(отрывок)
Мы жили все в стране Советской,
Мне не забыть её вовек.
В ней жил свободно и счастливо
Простой Советский Человек!
Да, мы Страной своей гордились.
Гордились мы Страной не зря!
Успешно строили, трудились —
И с нами были все – Друзья!
Трудом своим страну крепили,
Невзгоды сплачивали нас.
Успехов мы больших добились,
Но не об этом мой рассказ.
Страна крепка, когда едина,
А власти верил бы народ.
Тогда страна непобедима,
Страну народ не подведёт!
Союз на прочность проверяли
Не раз, не два, да и не три.
Всегда мы им хребет ломали —
И это всё они учли…
Союз извне не сокрушить.
Лишь изнутри его разложить,
А власть Союзную – купить.
Горбачёв – «Михал Сергеич»,
Он по-новому рулил.
По стране он много ездил,
Ещё больше – говорил.
«Врагов у нас сегодня нет —
Даём в честь Рейгана обед!»
(Сегодня мы в Москве даём,
А завтра? В Штаты к ним пойдём?!)
«А Тэтчер – дама, чем не друг?
Вот посмотрите-ка вокруг:
Кругом друзья и господа,
И не любить нам их нельзя.
Свобода, гласность – перед вами.
Мы будем скоро господами.
У нас всё будет как у них,
И есть мы будем за двоих.
А вес как только наберём —
Статью шестую уберём.
В Союзе будет у нас рай…»
(Хватил же Миша через край!)
А Боря Ельцин не дурак.
Скажу вам больше, он –Чудак.
Он слушал и мотал на ус,
И всё входил, входил во вкус.
Народ его в Совет избрал,
И он народу клятву дал.
Бокал он выпил за народ,
Народ стоял, разинув рот.
Ему нужна Верховна власть,
Ведь он вкусил сей власти сласть.
Он всё чудил и водку пил,
Гайдар реформы проводил…
Народ всё слушал и молчал,
А наш Союз по швам трещал.
Да что об этом говорить —
Им всем хотелось порулить.
Вот в пуще трое собрались,
Помылись в бане, напились…
Да, водку долго ещё пили
И СНГ создать решили…
Вот такая она власть.
Нарулился Ельцин всласть.
Власть пора и передать —
Даже плохо стал он спать.
Где же все его друзья?
Так рулить страной нельзя!
Ведь известно всем давно,
Что страна идёт на дно…
…(отрывок)
Целикин Владимир Петрович, 75 лет, 2007 год
Последний год
Мы с Валей в 83-м получили благоустроенную квартиру на Ком-сомольской. Это в центре посёлка, на въезде с Долинска. Второй этаж, холодная и горячая вода, отопление и канализация, балкон, телефон – всё есть… Живи и радуйся.
Но в конце ельцинских 90-х такой бардак начался – жить невозможно! Отопление встало. Горячую воду стало некому подавать – отключили. Холодная перемёрзла. Канализация – тоже замёрзла. Народ стал включать обогреватели. Электроэнергия тоже рухнула. Включали зимой по графику – по несколько часов в день, по чётным и нечётным. Жить стало просто невозможным: ни воды, ни тепла, ни света, ни канализации. Ни-че-го… Топили дровами железные печурки на кухне, а трубу выводили в окно. И это – в конце ХХ века! Спасибо нашему Горбачёву! Всё прокляли… И так – две зимы, 97-й и 98-й. А нам-то уже под 70 было. В общем, в 99-м дети вызвали нас к себе в Хабаровск.
Вот так в феврале 1999-го пришлось продать за копейки нашу квартиру в Стародубске. Переехали к детям, в Хабаровск.
Не хотел я уезжать с Сахалина. Не хотел. Душа болела. Ну, хоть недалеко, уговаривал сам себя, не на Запад. Хабаровск – это тоже здесь, на Дальнем Востоке.
Стародубский Большой морской ковш
Мои воспоминания
На Дальнем Востоке, в суровом краю —
Не здесь я родился, но здесь я живу!
Родился я в центре России родной,
Но край этот дальний мне стал дорогой.
И край мой суровый – весь Дальний Восток —
Проехал, скажу вам я, вдоль – поперёк.
Могу я вам много о нём рассказать,
Коль будете слушать и мне не мешать.
На Сахалине, скажу вам, я жил и учился,
Потом на Курилах я вдруг очутился.
Шторма и цунами пришлось пережить,
Но всё же об этом не будем тужить.
Я был ещё молод, а жизнь – хороша!
И всё впереди, и спокойна душа.
Сахалин и Курилы… На Камчатке служил.
Своею судьбою доволен я был.
Край наш суровый, наш Дальний Восток!
Выжить в то время он многим помог.
Сюда высылали, этапами гнали…
Но край наш – он добрый! Здесь всех принимали!
Окончена служба, пролетели два года.
Встречай, Сахалин, я стою у порога!
Покинуть не мог я любимый мой край.
Долг Родине отдан. Меня ты встречай!
И жизнь начиналась как будто бы снова.
Ведь я молодой, мне нужна и обнова.
Купил себе туфли, купил и костюм.
Теперь бы пора мне и браться за ум.
Ведь я молодой, мне всего двадцать пять.
Невесту себе бы пора подыскать.
Живу, веселюсь и на танцы хожу,
Невесту себе я уже нахожу.
Увидел её и понравилась мне.
Как видно, угодно так было судьбе.
А голос её, словно школьный звонок —
Пройти уже мимо я точно не мог.
Судьбу мы свою с ней навеки связали.
Двух сыновей мы с женой воспитали.
Выросли дети и вырастут внуки,
А этот стишок написал я от скуки.
Будет желанье – его прочитайте.
Но попрошу: на меня не серчайте.
Всё описал я вам, дети и внуки,
Ну а стихи я пишу лишь от скуки.
Внуки мои – и Вова, и Саша,
И с ними внучка по имени Даша —
Вам посвящаю я эти стихи.
Целикин Владимир Петрович
Февраль 2011 г.
В Хабаровске
На Сахалине остался мой лучший друг – Миша Шведов, в доме напротив, на Комсомольской. Приезжают к нам со Стародубска Галя Шаронова, Аня Соснина, крестник Женя. Каждый год приезжают к нам в Хабаровск на своём авто Щербаковы – Анатолий с Тамарой из Долинска, паромом через Совгавань. Делятся новостями, рассказывают.
Ну, чуть-чуть надежда появляется. После кризиса 98-го снова появились в домах свет и тепло. Принимается госпрограмма по Дальнему Востоку. Понемногу оживает производство, потихоньку поднимется и наш Сахалин.
С земляками из Долинска: на площади им. Ленина
и на
Целикин В. П.
Декабрь 2011 г.
В новый век
В 78 лет дети подарили мне компьютер с интернетом. Пришлось на старости лет засесть за «Самоучитель» и немного освоить компьютер. Хотя, скажу, не моё это дело. Но пришлось вот. Да и дети помогли. Нашлись и откликнулись многие мои знакомые сахалинцы, те, кто заходил на нашу страничку…
Спасибо всем, кто откликнулся! Спасибо за добрые пожелания, за память!
Всегда с теплотой вспоминаю эти полвека, прожитые на Сахалине. Ровно вся вторая половина XX века – с 1950-го по 1999-й…
Все запахи моря: морской капусты, выловленной рыбы, жареной камбалы, солёного ветра с моря. Крики чаек и шум прибоя… Всё помню и скучаю. О молодости, о Сахалине, о моём любимом Стародубске. Желаю всем своим землякам счастья и здоровья на долгие годы! И верю в возрождение нашего Сахалина!
Целикин Владимир Петрович,
житель села Стародубское
Долинского района Сахалинской области.
г. Хабаровск2012–2013 гг.
Целикины: Владимир Петрович и Валентина Михайловна.
г. Хабаровск, площадь им. Ленина. 9 мая 2002 год
Целикин Владимир Петрович, 2012 год
12 апреля 2014 года не стало моего отца – Целикина Владимира Петровича.
Жалею, что я поздно стал записывать его рассказы и воспоминания – только в последние два года. Это воспоминания обычного рядового жителя нашего села – Стародубское – своим детям и внукам. Мы успели записать только часть того, что он рассказывал. Это далеко не всё, но то, что успели записать, – им прочитано и подтверждено. А основную часть воспоминаний записать не успели.
Он знал, помнил и называл десятки фамилий своих односельчан. Очень много рассказывал о людях, о жизни, о работе, различные подробности и ситуации. Но…
Не успели. Не суждено…
Сын – Целикин Валерий Владимирович
[email protected]
г. Хабаровск
2014 г.
Ссылки:
https://sevkur.sakhalin.gov.ru/
– Администрация Северо-Курильского городского округа
https://sevkur.sakhalin.gov.ru/adm/history/
– История Северо-Курильска
– Воспоминания очевидца: Целикин Владимир Петрович —
– Подборка материалов по цунами 1952 года
http://www.sakhalin.ru/Region/Tsunami_1952/tsunami_1952.htm
– «Цунами 1952 года, Северо-Курильск»,
©Краеведческий бюллетень № 4, 1991 г.
http://shostak5.narod.ru/
– сайт Шостака Юрия Васильевича, автора книги
«Тайны Курильских островов, или как погиб город Северо-Курильск»
«Курильский рыбак» № 43 от 02.11.2012 г. —
общественно-политическая газета Северо-Курильского района Сахалинской области.
«Тихоокеанская звезда» от 29.02.2008 и 29.04.2011 г. —
общественно-политическая газета Хабаровского края.
«Долинская ПРАВДА» от 08.09.1981 г. —
орган Долинского ГК КПСС и Городского Совета народных депутатов Сахалинской области.
Фотографии из домашнего архива Целикина В. П. и из альбомов земляков – сахалинцев и курильчан.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге