Мертвая деревня

Пролог

Мертвая деревня

Мне всегда казалось, что старость никогда не наступит. Что мои длинные русые волосы не начнут седеть и висеть патлами, оставаясь на одежде и руках вылезшими клоками. Что мои глаза никогда не потеряют своего яркого цвета, а лицо не тронут морщины. Теперь же мне тошно смотреть на себя. Старческие пальцы, скрюченные артритом, еле удерживают в руке маленькое зеркальце со сколом в правом углу. Плохая примета — смотреть в разбитое зеркало, но… Самое страшное что только могло случиться — уже произошло. И я теперь навеки заточена в этом больном и немощном теле без права на перерождение.

— Милая моя, маленькая моя Лиззи, — он вошел почти неслышно и теперь стоит за моей спиной, перебирая пальцами тонкие прядки волос, — ты опять плохо себя ведешь?

И тут он снова, как и многие годы до этого, слегка сдавливает шею, зная, какую боль это причиняет мне. Я молчу, опустив взгляд в пол. И только глаза начинают слезиться — то ли от боли, то ли от бессильной ярости, то ли просто от старости.

— Не делай вид, что ты меня не слышишь. Тело твое не настолько труха, уж мне ли не знать.

Я чувствую, как его злой шепот дыханием касается моего уха. От отвращения и страха мурашки бегут по коже, поднимая волоски на затылке. Мне хочется сжаться в маленький комочек и закатиться за старую русскую печку, что стоит в углу и с жалостью пялится на нас своим черным чревом. Ей-то не страшно.

— Чтобы через час обед стоял на столе, маленькая Лиззи. Докажи, что ты не зря живешь, иначе… — он ухмыляется и проводит большим пальцем поперек горла. Я судорожно сглатываю и киваю, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова.

Гулко хлопает деревянная рассохшаяся дверь. Она, как и все в этой деревне, находится на грани жизни и смерти. И все никак не может помереть. Как и мы.

Старый деревянный дом, теперь больше похожий на сарай, остается единственным, что напоминает мне о прошлой жизни. Той жизни, в которой не было места нескончаемой старости, больным суставам и ледяным пальцам на моей шее. Жизни, которая была до него.

Я как сейчас помню тот летний прохладный вечер, когда Да́рен появился в деревне. Легкий ветерок колыхал занавески на открытом окне. Смеркалось. Отец возвращался с охоты, а я не успевала приготовить ужин. Каша подгорела в чугунке, тесто на хлеб не подошло, а остатки зайчатины я доела еще в обед. И потому ждала трепки. Наверно. Иначе почему я помню каждую мелочь?

— Вета, отчего отца не встречаешь? — раздался у ворот гулкий отцовский бас. Я быстро натянула передник и потянулась за ухватом, старательно делая вид, что занята работой, а не провела весь день на озере за околицей. За околицу ходить запрещалось, но кто будет слушать отца? Тем более летом, когда озеро так и манит чистой водой.

— Вета! — снова окрик.

Рука неловко дернулась и разжалась. Ухват выпал из ладони вместе с чугунком. Теперь даже горелой каши нет… И тогда я повернулась на голос отца, отчаянно желая спрятаться на полатях под периной.

Отец был не один. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца: бледная кожа, голубые водянистые глаза и россыпь веснушек. Сразу видно человека, который не привык к работе. Вряд ли он хоть раз бывал в поле. Очередной проезжий?

— Вета, накрой на стол, у нас гости, — произнес отец, словно не обращая внимания на размазанную по полу горелую кашу.

Что мне оставалось делать? Я низко поклонилась незнакомцу, что еще не произнес ни слова, и, подхватив подол юбки, чтобы не запачкать, отправилась в подпол за тряпкой и медовухой. Раз кормить нечем, так хоть напою, может, отец и сжалится.

Отца я любила, но побаивалась. Ему было далеко до сказочного батюшки, готового привезти из дальних стран аленький цветочек или перо сокола. Он скорее бы надавал поручений и отхлестал хворостиной, не успей я их выполнить до его возвращения. Но и на похвалу отец не скупился, да и жизнь моя была слаще, чем у многих. В поле я не трудилась, тяжелой работы не знала. Даже воду колодезную до дому за меня на плечах таскал соседский парнишка, а уж приготовить кашу да дом убрать — не трудна забота.

Прижав к груди кувшин с медовухой и рассовав по карманам яблоки, я поднялась наверх. Отец сидел на лавке, молча прислонившись к стене. Незнакомец облокотился на стол, подперев голову руками. Его водянистые глаза смотрели на меня невидящим взглядом. Ветер все еще колыхал занавески, сквозняком холодил ноги, и в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Но чего мне было бояться в собственном доме? И я, уронив под босые ноги пару яблок, стремительно шагнула вперед, даже не подозревая, к чему приведет этот шаг.

И вот теперь я снова, но уже старыми и беспомощными пальцами достаю яблоки из корзины, двумя руками покрепче хватаю ухват, чтобы не расплескать кашу — сегодня мне эта оплошность не простится. Отца больше нет, а этот изверг никогда не гнушался и более страшными наказаниями, чем удары мокрым хворостом по пояснице. Я тщательно украшаю стол старыми выцветшими салфетками, разливаю по стаканам брагу и молюсь, чтобы каша ему понравилась. Молюсь, но знаю, что богам давно уже наплевать на наши мольбы. Они их просто не слышат.

Глава 1

Тогда

Я опустила босые ноги в прохладную воду. Пятки, исцарапанные галькой, защипало. Но не успела я привыкнуть к ощущениям, как оказалась по пояс в озере.

— Ждана!

— Вода студена — тело ядрено! — с хохотом прокричала Ждана, уворачиваясь от холодных брызг. Сама-то она до сих пор стояла на берегу, греясь о теплую землю.

— Чтоб тебя банник до смерти защекотал, — пробурчала я, обхватывая себя руками за плечи. Льняная рубаха насквозь промокла и липла к телу, отчего по рукам и спине начал пробегать озноб.

— Ну прости, ты совсем меня не слушала, словно я пустое место! Надо же было как-то тебя расшевелить? — обиженно пробухтела она. И правда, разве я имела права не обращать внимания на Ждану?

Я задержала дыхание и, больше не слушая ее болтовню, опустилась под воду.

Стоило только поднять голову из-под воды, как взгляд наткнулся на Ждану. Та сидела, опустив ноги в озеро, как совсем недавно сидела я. Но никто не толкал ее в спину в холодные озерные объятия. Ни человек, ни русалки, ни водяной не посмели бы и пальцем коснуться ее — дочери старейшины.

Ждану любили в деревне все. А кто не любил, тот тщательно скрывал это. Поговаривали, что бабка ее — ведьма лесная — научила Ждану всему, что знала. А знала бабка многое: и как врачевать, и как милого к дому привязать, и как воду на смерть заговорить. Девки в деревне плакались друг дружке в подол, когда очередной парнишка шею вслед Ждане сворачивал, да помалкивали. Боялись. А парни обивали порог ее дома. Да и как было не обивать, ведь Ждана красавица. Завидовали девки, а завидовать было чему: рыжая коса до поясницы, глаза зеленые, а взгляд — хитрый, как у лисицы. И стан стройный под льняным сарафаном угадывается. Как было устоять парням? Вот ни один и не устоял. И Богдан не устоял. Потому и не желала я сейчас видеть близкую подруженьку, потому и зависть в душе ворочалась, мешая спать, есть и дышать.

— Вылезай, а то простудишься.

— Сама же спихнула, — я покрепче сжала зубы и выползла на берег. Мороз пошел по спине, покрывая тело гусиной кожей. Захотелось свернуться калачиком на полатях и больше никогда не открывать глаз. Но до избы надо было еще дойти.

Ждана кинулась ко мне с платком. Ее босые ступни оставляли следы на примятой земле — маленькие и аккуратные. Не эти ли ножки мечтал целовать Богдан, жарко шепча мне на ухо слова любви?

— Вета, да что с тобой⁈ — удивленно произнесла Ждана, когда я отшатнулась от протянутого платка, продолжая сжимать до скрипа зубы. Да, еще вчера утром я бы весело захохотала, опрокинула ее рядом с собой в озеро, а потом выпутывала из ее мокрых волос водоросли. Вот только все изменил вчерашний вечер.

Я сидела у открытого окна, жадно вдыхая запах летнего дождя и влажной земли. Все внутри сжалось в комочек, который ворочался в груди, поднимался к горлу и не исчезал. Богдан на прошлой седмице сказал, что придет сегодня поговорить. И я ждала.

Отец с самого утра ушел на охоту, подальше в лес. И я знала, что вернется он не раньше завтрашнего вечера. А потому и не боялась, что он прервет наш важный разговор. Я надела самую нарядную свою рубаху, подпоясалась синим ремешком и вплела в косу васильки — хотелось запомнить эту встречу навсегда. И видят боги, мне никогда ее не забыть.

Уже месяц вышел из-за туч, а Богдана все не было. Я продолжала сидеть у окна, хотя сердце бухало в груди и рвалось вперед по разбитой дороге к старой мельнице. Там и жил Богдан. Отцу не очень нравилась наша дружба, но меня он любил сильнее, чем сплетни языкастых соседок, а потому и хворостину доставал все реже: понимал, что лучше Богдан, чем какой-нибудь заезжий, что увезет меня за тридевять земель. Я же отцу перечить не смела, но, когда дело касалось Богдана — стояла на своем до последнего. Я любила его.

Месяц снова скрылся за тучами. Погас свет в последнем соседском окне, и только тусклый свет звезд да лучина на моем окне освещали протоптанную дорожку к любимому. Комок в горле разросся сильнее. Изнутри поднималось гадкое, поганенькое чувство. Одна часть меня рвалась к любимому, переживая за него. Мало ли, с жаром свалился или на волка наткнулся. Волки у нас не редкость, часто захаживают в Сэ́тморт. Другая же часть меня вопила от нехорошего предчувствия, от пульсирующей тревоги. От мысли о том, что не свататься Богдан хотел. И я, раздираемая пополам, продолжала сидеть у окошка, кусая изнутри щеки. Совсем скоро во рту появился металлический привкус… И только тогда я сдвинулась с места.

По этой дороге до мельницы я могла бы пройти с закрытыми глазами, так часто бегала к Богдану и днем, и по ночам, когда отец отправлялся в лес. Стыдливость моя всякий раз исчезала, стоило только представить, как Богдан прикасается к макушке моей в неловком поцелуе… и меня не пугали ни сплетни, ни смешки подружек, ни подначки парней. Да и знала про мои ночные побеги только Ждана. Не ведала она лишь про сегодняшний вечер — я боялась спугнуть то нечаянное счастье, а потому молчала.

Свет в мельнице не горел. Я медленно обошла ее по кругу, стараясь не растревожить шорохом спящих в траве кузнечиков. «Дурная голова! Надо было оставаться в доме. Пришел, наверно, Богдан к тебе, а тебя и нет. Эх ты, счастье свое проворонила», — пронеслось в голове перед тем, как я заметила мелькнувшую за стеной пристройки тень.

Шаг.

Еще один осторожный шаг.

И сердце, что еще недавно так гулко стучало в груди — остановилось.

Мой Богдан, забыв о назначенной встрече, обнимал другую. Я не видела ее лица, но эти рыжие волосы не спутать ни с какими другими. Он зарывался в них пальцами, а мое тело немело. Он целовал ее губы, а я забывала дышать. Он поднял подол ее рубахи… А я даже не почувствовала боли.

Не чуя под собой земли, отступила к дороге. Под ногой хрустнула ветка… Но они ничего не услышали. И тогда я бросилась бежать со всех ног. Домой. Туда, где можно будет наконец заплакать.

Вот только слез так и не было. Всю ночь я просидела у открытого окна с зажженной лучиной. Хотелось надрывно зареветь, рвать на себе волосы и крошить все

Как только забрезжил рассвет, я, не дожидаясь криков петухов, отправилась к озеру. Оно всегда мне помогало. Озеро было моей душой, моим богом, моим спасением. Мне бы просто побыть одной, избавиться от тоски, скребущейся в грудной клетке, запустить кровь, что окаменела в жилах. Избавиться от ледяной руки, что стиснула сердце в своих цепких лапах и не хочет разжимать их. Почувствовать хоть что-то, кроме опустошенности. Разве есть что-то хуже, чем не чувствовать? Да я готова была захлебнуться болью, только бы стало легче дышать!

Но мне не дали побыть одной. Ждана. Она пришла, улыбаясь и хохоча, заполняя пространство глупой и бессмысленной болтовней. Она касалась плеч моих, пересказывала сон, а у меня перед глазами стояла картинка, что навсегда отпечаталась на изнанке век. Богдан и рыжие пряди в его пальцах. И теперь она спрашивает, что со мной?

— Что со мной? — я натянуто улыбнулась, чувствуя, как моя улыбка превращается в кривую усмешку. — Не выспалась просто.

И, оттолкнув Ждану, я на шатающихся ногах поплелась к дому. Сегодня должен был вернуться отец, нечего оплакивать свою горькую долю девичью вместе с подругой-разлучницей, обед готовить надо да тесто на хлеб заводить.

* * *

Солнечные часы на деревенской площади показывали, что время близится к обеду. Тень, отбрасываемая колышком, подрагивала, колебалась, когда августовский ветер тучами закрывал солнце. Внутри подрагивала и я, но внешне — ни капли отчаяния не проступало на моем лице.

Ждана за мной не побежала — гордость не позволила, а потому я замедлилась, пройдя мимо часов на другую сторону площади, к каменному колодцу, что сложили совсем недавно взамен покосившегося деревянного. К колодцу ходила я часто. Пусть воду в дом таскал соседский парнишка, нанятый отцом, мне нравилось просто наклоняться над черной бездной, опускать туда голову и слушать, как в недвижимой тишине раздается эхо от каждого моего движения, каждого моего вздоха. Сердце болезненно сжималось от мысли, что было бы, упади я на самое дно. Искал бы меня отец? Плакала бы Ждана? Ходил бы хмурым Богдан, прочесывая окрестные леса?

Богдан. От одного только имени в груди все переворачивалось. Как он мог? И как мне теперь смотреть ему в глаза? Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.

— Вета, веточка моя рябиновая, с утра тебя по всей деревне разыскиваю, — он с улыбкой подошел ко мне. По конопатому лицу прыгали солнечные зайчики. И как я только не услышала шагов?

— На озере была, — сиплым от непослушания голосом ответила я, вглядываясь ему в глаза. Я не знала, что хотела там увидеть: стыд, муки совести, отстраненность? Их не было. В этих карих глазах, как и сутки назад, светилась только нежность, которая обволакивала с головы до пят. И мне на миг показалось, что ничего вчера не было, что я все только придумала, а мой Богдан никогда не посмел бы поступить так грязно, за моей спиной. Никогда не предал бы ни любви, ни доверия…

— А где ты был? Ты обещал вчера прийти и не пришел…

Дыхание сбилось. Я не знала, куда деться, а потому обхватила себя руками за плечи. Рубаха, подпоясанная ремешком, высохла при беге, и только прилипшие кусочки водорослей намекали на мое утреннее купание.

— Прости, Вета, дотемна на мельнице засиделся, да так и заснул прямо рядом с жерновами. Очнулся только, когда свет забрезжил.

Он снова улыбнулся и приобнял меня, скользнув ладонью по пояснице. Кожу и сквозь ткань обожгло холодом. Я стояла ни жива, ни мертва. Вокруг продолжали галдеть ребятишки, чирикать птицы и шуметь трава… Но я не слышала ни звука. Все во мне умерло, и сердце мое превратилось в колодезное дно — темное, пустое и холодное. Неживое.

«На мельнице засиделся».

Эти слова снова и снова прокручивались в голове, не замолкая ни на секунду. Они набегали волной друг на друга, переплетаясь и поднимая тошноту. Стало холодно, словно меня снова окунули в озеро. А Богдан продолжал что-то шептать на ухо, растягивать губы в щербатой улыбке и крепко держать меня за талию.

«На мельнице засиделся».

Он шутливо коснулся щеки кончиком носа, дернул за растрепанную косу и приблизил губы к губам. А перед моими глазами стояли рыжие волосы и мужские руки под подолом рубахи, чужой рубахи — не моей.

«На мельнице засиделся».

Богдан коснулся меня в таком привычном и родном поцелуе, но вместо знакомого пряного меда на губах остался металлический привкус. Вкус лжи и предательства. И боль, наконец, прорвалась.

Я не помню, как оказалась у озера. Просто в какой-то момент осознала, что стою посреди ледяной воды и разглядываю обожженные крапивой руки. Красные пятна алели на светлой коже, не давая забыть о прошлом вечере. От холода по спине пошли мурашки. И вот тогда я заплакала. Навзрыд. Не желая, чтобы меня кто-то видел, но отчаянно желая, чтобы Богдан нашел меня, забрал и убедил в том, что вчерашнее — неправда.

Но Богдана снова не было. Это потом я узнала, что после нашей встречи он вернулся на мельницу весь исцарапанный до крови, а Ждана пошла за ним следом, чтобы травами залечить раны. Зажили ли царапины — не знаю, но уже через седмицу Богдан гордо прохаживался по деревне под руку с моей недавней подруженькой. И не было парня, что смотрел бы ему вслед без зависти.

Я вышла на берег, стараясь не замечать, как больно колет галька босые ступни. Тучи сгустились над моей головой, и, стоило мне только закрыть глаза, начался ливень. Он жесткими пощечинами хлестал меня по щекам, заставлял вернуться домой, успеть к приходу отца. Он крупными каплями бил по уставшим плечам, стараясь скинуть, сбить с них тяжесть воспоминаний. Он проникал под мокрую насквозь рубаху и стекал по озябшему телу, пытаясь привести меня в чувство.

Но в чувство меня привел волк. Он сверлил меня взглядом голубых глаз, не издавая ни звука, и тонкая натянутая струна лопнула. Я вздрогнула и шагнула навстречу, не боясь смерти. Мне казалось, что я уже умерла. Знала ли я в тот момент, насколько долгой будет моя жизнь? Даже не догадывалась.

Глава 2

Сейчас

Холодный ветер выстужал избу, бросая под ноги пыль и полусгнившие листья. Стоял конец октября, а значит, близилась Велесова ночь. Старые рассохшиеся ставни без устали стучали по стенам дома. Казалось, еще

Велесова ночь — страшное время. Не для нас, для Сэтморта самое страшное уже давным-давно произошло — для людей. Природа снова заснет до самой весенней оттепели, а граница между Явью и Навью на несколько часов приоткроется. И не свезет той, что окажется рядом с деревней. Мертвой деревней.

Я собрала седые пряди под платок, вытерла слезящиеся от старости глаза и шагнула за порог. Злата, Мила и Олеся уже рвали ветви рябины, подготавливаясь к завтрашнему дню. Я закатала рукава полуистлевшего от времени полушубка и принялась помогать им.

— Как думаешь, в этот раз все снова повторится? — каркающим голосом устало поинтересовалась Мила, оборачиваясь ко мне. Она была одной из младших. Той, кто попал в Сэтморт уже после того, как деревня превратилась в скопище больных и убогих.

— Ты же знаешь, как все будет. Разве есть смысл верить в лучшее? — я покачала головой и схватилась морщинистыми пальцами за тонкую ветку. Дерево не желало умирать. В отличие от нас, оно хотело жить. Поэтому пальцы только соскользнули в бессилии с сухой коры, а ветка, отпружинив, ударила по лицу, оставляя под глазом длинною алую царапину.

— Лиза! — Злата со злостью стукнула меня по руке. Она была единственной, кто еще не разучился злиться. — Возвращайся в дом и пеки пироги. С рябиной и ветками для костра мы и сами справимся.

Я поежилась, опустив глаза, чтобы не видеть ни раздраженную Злату, ни уставшую Милу, ни безучастную Олесю. Что я могла ей ответить? Что мое тело столько веков старательно держит меня на ногах, но руки уже отказываются повиноваться? Что я не замечу, даже если тысячи веток прилетят мне в лицо, раздирая его до крови? Что единственное светлое мое воспоминание из прошлой жизни — это ледяная гладь лесного озера, которое давным-давно пересохло и превратилось в болото?

— Лучше тебя никто во всей деревне не справится, — смягчившись, почти ласково проговорила Злата, стерев с моей щеки сукровицу. Я криво улыбнулась.

Дом встретил меня все с той же неприязнью. Но я, привычная к этому, только пожала плечами и молча затопила печь. В Сэтморте вообще редко раздавались звуки: птицы давно вымерли по всей округе, детей не было, а старухи больше не видели смысла ни в словах, ни в мольбах, и только ветер скрипел гнилыми ставнями и сухими ветвями деревьев.

Морщинистые пальцы заводили тесто на пироги и пряники, пока я мыслями снова погружалась в далекое прошлое. Руки помнили каждое движение — когда-то я каждое утро пекла хлеб, чтобы накормить отца и задобрить домового. Когда-то мне это приносило радость. Сейчас же и хлеб казался пресным.

Пока тесто подходило, я нарезала яблоки и достала из подпола корзину с брусникой. Раньше домовой любил бруснику. Сейчас даже мелкие духи покинули деревню, и я не понимала, зачем мы продолжаем делать вид, что ничего не произошло. Зачем каждую обрядовую ночь празднуем, проводя ритуалы и задабривая богов? Зачем накануне Велесовой ночи рвем рябину, разжигаем костры и ставим домовому, которого больше нет, угощение? Зачем переводим продукты, если наутро пироги и пряники придется выставить на корм птицам, коих давно уже не видели в окрестностях деревни? Зачем закрываем крепко-накрепко двери, боясь впустить Навь в дом, если мы сами — нечисть? Если сами нарушаем законы природы и заветы богов. Кого нам бояться, если бояться нужно нас?

— Лиза, он зовет тебя.

Я вздрогнула, услышав тихий голос Олеси. Олеся, лесная девочка, совсем еще молоденькая. Ей и тридцати не стукнуло, когда дорога привела ее в Сэтморт. Она быстро смирилась. И полгода не прошло, как стала очередной невестой: послушной, безропотной, запуганной.

— Я пироги печь собралась, — показываю я ей перепачканные в муке и тесте руки. В деревне у каждой из нас свои обязанности: Мила следит за порядком, Олеся с другими занимаются огородом, Злата охотится в лесах близ деревни… А я исправно топлю печь, таскаю колодезную воду и готовлю на всю нашу огромную семью, где ни один из нас так и не стал друг другу родным.

— Ты же знаешь его, — она утыкается взглядом в пол и нервно сутулится, — лучше подойти…

— Иначе будет худо и тебе, и мне, — заканчиваю я фразу, которую она страшится произнести вслух.

Дорога до мельницы, где теперь живет Дарен, покрыта засохшей грязью, что крошится под каждым моим шагом. Я не тороплюсь — проверяю себя на прочность. За столько веков сила духа во мне закалилась. И пусть всякий раз, как его пальцы оказываются на моей шее, страх заполняет каждую мою клеточку, я упрямо не опускаю головы. Я устала, но готова жить столько, сколько потребуется, лишь бы увидеть его смерть.

Дарен стоит у входа в пристройку и нагло ухмыляется. Его светлые волосы отросли до плеч и давно просят стрижки, но мало кто по доброй воле согласится приблизиться к нему без необходимости. А он стрижки и не требует. Сверлит меня взглядом, от которого внутренности выворачивает наизнанку, и чего-то ждет. Моих ласковых слов? Поклона до земли? Вопросов?

— Долго же ты добиралась от дома до мельницы. Или не спешила? — он лениво растягивает слова, словно мурлычет. По позвонкам пробегает противная мелкая дрожь.

— Руки от теста отмывала. Я пироги печь начала к завтрашней ночи, — отвечаю, стараясь не согнуться перед ним в три погибели.

— Подойди ко мне.

Дарен протягивает ко мне ладони. На каждой — по шраму, еще с тех пор, как я старалась вырваться из этого замкнутого круга, в котором мы оказались его стараниями. Может, именно из-за них он со мною строже, чем с остальными. И поэтому ласковее.

Мне ничего не остается, как сделать шаг вперед.

Стоит только подойти ближе, как он опускает руки на мои плечи, впиваясь в них пальцами так сильно, что обязательно останутся синяки. Я вздрагиваю.

— Маленькая моя Лиззи, сегодня ты остаешься со мной… — его шепот заползает в уши, сворачивается ядовитой коброй под ребрами, выпивая из легких воздух. Я не хочу оставаться с Дареном. Не сегодня. Мои раны еще не зажили с прошлого раза. Они до сих пор болят.

— Но пироги, — делаю я

— Пироги Олеся пусть допечет. Не маленькая уже.

И, взяв за локоть, он утягивает меня в пристройку мельницы. В ту самую, где я когда-то была так счастлива.

* * *

Остро заточенное лезвие скользит по столу рядом с моей головой. Я закрываю глаза, от которых скоро совсем не будет толку — пусть жизнь во мне не прерывается, но собранное из глины однажды снова станет глиной. Дарен наклоняется ниже, дергая за веревки вокруг моих запястий. Кожу обжигает. Я широко распахиваю глаза от боли и вижу его ухмылку. Будь мы обычной деревней, на него бы уже давным-давно спустили псов, но здесь некому противостоять ему. Он молод, силен. Что против него согбенные старухи, что еле переставляют ноги?

— Страшно? Я вижу, страшно, — он шипит, касаясь лезвием кожи под ключицей. Я снова закрываю глаза, зная, что будет дальше.

В нос резко бьет запах чеснока, тухлых яиц и плесени — Дарен целует порез, прикасаясь пальцами к тонким, почти незаметным белесым шрамикам. Не первый раз он проделывает это, и я почти уверена, что ничто в жизни не доставляет ему большего удовольствия. Из горла вырывается хрип, когда сильные длинные пальцы сжимаются на моей шее. Дарен хочет, чтобы я смотрела. Он хочет, чтобы я ненавидела его так сильно, как только можно. Ненавидела, но понимала, что мне суждено вечность прожить рядом с ним. Рядом с тем, кого я однажды собственными руками сделала хозяином этой деревни.

— Молчи, девочка, молчи, — продолжает издеваться он, снова наклоняясь с лезвием к груди. И я молчу. Знаю, что, если только пискну — он отыграется на той, перед кем я виновата больше всех.

Маленькие капельки крови выступают то под грудью, то на бедрах, то на запястьях. Веревка больно трется о порезы, но я не издаю ни звука. И только жилка ярче проступает под морщинистой кожей. Дарен проводит языком по ранкам, которые сам же нанес. Слизывает кровь. Закатывает глаза. Меня почти трясет от отвращения, но я молчу. И даже не закрываю глаза.

* * *

— Тебе помочь?

Я смотрю на Милу, которая стоит в проходе. На улице ночь. Дарена рядом нет, и я с облегчением выдыхаю. С воздухом из горла вырывается сиплый свист — Дарен снова передавил связки, оставил синяки и душевные раны, которые просто так не залижешь.

— Сколько, сколько еще? — мой голос звучит, словно чужой. — Сколько, Мила? Разве я заслужила это? Разве я не получила по заслугам?

Мила только пожимает плечами. Да и что она может сказать? Она новенькая. Она не знает, что я совершила.

— Я устала.

Я обессиленно выдыхаю и, с трудом поднявшись со стола, на полусогнутых ногах выхожу из пристройки. Мила неловко отстраняется, словно боится запачкаться, хотя кровь с моего тела тщательно обтерта — Дарен не любит оставлять признаки своей нездоровой любви. А шрамы и синяки — это так, это я просто оступилась.

— Дойдешь? — спрашивает Мила, с сожалением глядя на мои порезы. Как ни старайся, но скрыть такое не под силу даже Дарену. Тем более в Сэтморте, где он — единственный, кто может причинить кому-то вред.

— Дойду.

Я улыбаюсь пересохшими губами, чувствуя, как трескается на них кожа. Мила неуверенно кивает и скрывается за стеной мельницы. Я же делаю глубокий вдох, поправляю волосы и поворачиваюсь в сторону леса. Туда, где когда-то было озеро.

Сейчас на месте озера болото. Я стараюсь не провалиться в трясину, втайне желая этого. Только смерть меня не берет, не возьмет и болото. Боги не прощают предателей. А я давно смирилась со своей болью. И со своим предательством.

Ждана. Сколько раз мне хотелось сорваться с места и бежать на другой конец деревни, чтобы броситься ей под ноги. И волос тогда не был сед, и тело тогда не было дряхлым. Я бы легко добежала, даже не вспотев. Но так и не решилась. А теперь поздно.

«Думала, что лебедушку белую подруженькой нарекла, а оказалось, что змею гремучую на груди пригрела».

Ее голос до сих пор звучал в ушах, хотя с того дня мы не обмолвились ни словом. Вот и сейчас он ядовитым туманом проникал под кожу, растревоживая старые раны. Кожа зудела, и я с наслаждением расцарапывала порезы, покрывшиеся тоненькой корочкой. Не знаю, зачем вообще пришла сюда. Чтобы посмотреть на трясину? Ступить в болото и безучастно наблюдать за тем, как постепенно погружаюсь на илистое дно? Разбередить душу и вспомнить о том дне, что стал для меня той самой точкой невозврата?

Я сама не знала ответа на этот вопрос, а потому просто села на поваленное дерево, устремив взгляд вдаль. В прошлое, где все еще можно было изменить.

Глава 3

Тогда

В тот вечер отец домой так и не пришел, а потому некому было журить меня за неприличный вид, выстуженный дом и пустой стол. Вид у меня и правда был неподобающий: колени покрылись тонкой сеточкой царапин, руки краснели ожогами от крапивы, а от волос пахло озерной тиной и мокрой шерстью. Волчьей шерстью. Это был первый раз, когда я шагнула навстречу опасности, наплевав на свою беспомощность.

Волчья пасть широко раскрылась в хищном оскале. Раньше я бы, наверно, бросилась назад в озеро в надежде, что волк не последует за мной. Заорала в голос так, что окна бы в деревне затрещали от моего отчаянного вопля. Замерла, пытаясь даже не дышать, притворяясь мертвой. Но я не сделала ничего из этого. Мои ступни ступали по мелкой гальке, оставляющей ранки на подошве, несли меня все ближе к зверю.

Волки в Сэтморте не были редкостью. Ходила даже легенда, что охраняют они деревню от зла, что однажды придет с севера. Но никто больше не верил в эти стариковские россказни. Однако людей волки не трогали, если их не разозлить. Может, поэтому и мое тело так отважно бросилось вперед, отключив чувство самосохранения? Я слышала волчье тяжелое дыхание, ощущала запах мокрой шерсти, но не боялась.

Он смотрел на меня, даже не пытаясь зарычать или напасть. Пасть его иногда приоткрывалась, словно в широком зевке. Голубые глаза следили за каждым движением. Когда мне до него оставалось не больше десятка шагов, волк резко сорвался с места и скрылся в чаще. И вот тогда тело пробила нервная дрожь. Я осознала, что со мной стало бы, будь зверь менее ленив или насыщен. Если бы хоть

Я прикрыла ставни, погружая дом в полудрему. Завернулась в одеяло и легла на лавку поближе к печи. Огонь тихо потрескивал, наполняя теплом измученное тело. Слишком долгой была прошлая ночь. Слишком долгим был сегодняшний день. Я успела тысячу раз умереть и воскреснуть. Вот только от веры в дружбу и людей не осталось больше ничего.

Раздался тихий стук в дверь. Три удара, пауза, удар. Такие знакомые звуки, от которых я раньше сразу подскакивала с места, чтобы вылететь за дверь с распахнутыми объятиями. Но в этот раз я только подтянула сползающее одеяло и перевернулась на другой бок.

— Вета, открывай, я знаю, что ты дома!

Очередной стук в дверь не заставил себя ждать. Дверь всхлипнула под напором, но не поддалась. Я села на лавке, обхватив руками колени. В груди запекло от невыплаканных слез.

— Уходи, Ждана. Видеть тебя не могу.

Я произнесла эти слова еле слышно, но за дверью услышали. И через секунду прозвучал ответ:

— Я не уйду, пока ты не откроешь. Я не знаю, что с тобой происходит, но мне страшно за тебя. Я останусь тут, под окном. Замерзну, заболею и умру, но с места не сдвинусь.

«Умрешь ты, как же», — пронеслась в голове непрошенная мысль, и я испугалась того, сколько в ней было равнодушия и жестокости. Ждана, гордая Ждана стояла под моей дверью и просила впустить, а все внутри меня противилось даже мысли о том, что надо будет смотреть на нее, слушать ее и не мочь стереть из памяти рыжие волосы, намотанные на пальцы Богдана.

— Вета…

И тогда я заставила себя встать. Колени защипало, когда я попыталась выпрямиться, но я только сморщилась. Стоило открыть дверь, как Ждана ворвалась в избу, принося с собой вечернюю прохладу уходящего лета и запах свежего белого хлеба. Только дочь старейшины могла позволить себе каждый день есть белый хлеб. И это снова вызвало во мне волну раздражения.

— Ну и чего пришла?

Я скрестила руки на груди, уклоняясь от предательских объятий. Ждана прикрыла дверь, села напротив огня и уставилась на меня требовательным взглядом. Только богам ведомо, чего она хотела услышать. В моей душе больше не было для нее хороших слов, только жалящие до боли. Я хотела, чтобы ей было больно. Я хотела, чтобы она на себе почувствовала, каково это.

— Что с тобой? — она исподлобья посмотрела на меня. Из груди невольно вырвался смешок.

— Я видела вас, Ждана.

— И ты обиделась, что я ничего не рассказала? Глупая, — с облегчением выдохнула она, и глаза ее заискрились радостью. Я стояла, ничего не понимая. Я обличила ее ложь, я бросила ей в лицо ее предательство, а она смеется?

— Ты издеваешься надо мной?

Дыхание сперло, в носу защипало от подступающих слез, а уголок губ нервно пополз вверх.

— Вета, я бы рассказала тебе! Но потом, когда отец согласится принять от него сватов! — лихорадочно бормотала она, бросившись с лавки ко мне. — Ты же моя лучшая подруга, я бы не умолчала. Просто боялась счастье свое спугнуть. Тебе ли отца моего не знать!

Она продолжала говорить и говорить, а мне хотелось только заткнуть уши, чтобы не слышать ее речей.

Богдан. Богдан собирается свататься к ней. Это все, что я услышала.

— Вон. Из. Моего. Дома.

Слова сорвались с губ тяжело, будто дохлые тушки птиц с веток. Мои мысли сейчас могли нести только смерть. А я не желала уподобляться Ждане. Я не хотела нести ответственность за ее гибель.

— Вета… — она ахнула, но, наткнувшись на мое каменное лицо, шумно сглотнула и попятилась к порогу. — Да что с тобой⁈

— Просто уйди, пока я не убила тебя, прошу, — я из последних сил сцепила ладони, впиваясь ногтями в кожу. Еле сдерживалась, чтобы не зарычать. Я не волк, у меня не хватит сил сдержать гнев, останься она хоть на секунду дольше в моем доме. И зачем я только впустила ее?

— Вета, что ты такое…

Договорить она не успела. Сознание затмила белая пелена, на фоне которой снова и снова появлялась одна и та же картинка: мельница, рыжие волосы и руки под подолом рубахи. Пальцы напряглись и побелели. Сердце ухнуло вниз. Из глаз брызнули слезы, и я, схватив с печки кочергу, бросила ее в Ждану.

Не попала. Наверно, только это меня и спасло. Ждана посмотрела на меня как на чудовище и выбежала за дверь. А я и была чудовищем. Я стала им вчера.

* * *

— Вета, петухи давно пропели, — зычный отцовский голос неожиданно раздался над самым ухом. Утомленная событиями последних двух дней, я и не заметила, как уснула. Да так сильно, что и петухи мне не послужили помехой.

Я открыла глаза и потянулась. Странно, но мне больше не было тошно. Как будто разговор с подругой окончательно разорвал все те незримые связи между нами, которым был не один год. Я больше не верила ни одному ее слову. И от этого стало легко.

— Кашу будешь?

— Да разве от тебя дождешься, егоза? — шутливо нахмурился он. — Садись, хлеб с соленьями есть будем.

— Откуда у тебя хлеб? — с подозрением спросила я, потирая заспанные глаза.

— Старосте оленя подстреленного с охоты привез, вот он и отблагодарил.

Сон как рукой сняло. Хлеб выпал из моей руки. Он пах свежей выпечкой, пшеном и жаром русской печи, но все это не имело смысла, когда перед глазами стояло лицо Жданы. Я отодвинула кончиком пальца ломоть и стряхнула крошки с ладоней — быстро, брезгливо, словно не хлеб держала только что, а противное насекомое.

— Вета, ты что творишь⁈ — отец даже приподнялся над столом, а я, испугавшись, что его добродушное настроение испарится, быстро зашептала:

— Прости. Кушай сам, не хочу я. Ешь, отец, ешь. А я пойду за водой до колодца схожу, — брякнула я, забыв, что по воду ходит соседский парнишка. Но отец промолчал, только неодобрительно хмыкнул.

Я наспех расчесала волосы, заплела их в косу и, подпоясавшись красным кушаком, выскочила во двор.

* * *

На площади царила суматоха. Девки шушукались у колодца, пока

Я незаметно подошла к девчонкам, оставшись скрытой тенью дерева, что нависало над колодцем. Ближе подходить мне не хотелось: мало с кем дружила я в деревне. Для одних я была слишком богата, для других — слишком бедна. Вот так и вышло, что единственной моей подруженькой стала Ждана — девушка, которая плевала на чужое мнение с высокой колокольни.

— Слышали, что эта блаженная вытворила?

— Бедный Даня весь исцарапан, с головы до ног!

— Зато будет причина утешить, — рябая Аленка хитро улыбнулась, смахнув косу за спину, — раньше-то к Богдаше и не подступиться было. А теперь…

— А теперь что?

Я, натянув на лицо улыбку, вышла из тени, вызывающе глядя на кучку сплетниц. Для меня не стало новостью, что Богдан нравится многим. Я знала об этом и раньше, вот только раньше мне не было до этого дела. В себе я не сомневалась. И, как выяснилось, зря. Но кто мог знать, что предаст тот, на кого ни в жизни не подумаешь?

— А теперь он и на два шага к тебе не подойдет, малахольная! — бросила мне в лицо Аленка, пока остальные пугливо прятались за ее спину. Неужто думали, что и им я лица расцарапаю?

— Вопрос в другом, — я накрутила кончик косы на палец, намеренно растягивая слова, — пущу ли я его к себе хоть на десяток шагов? А если нет… К тебе ли он пойдет за утешением? К рябой Аленке?

Она мигом захлопнула рот. Напоминаний о том, что ее кожа покрыта маленькими рытвинками, Аленка не любила. И обычно я молчала, одергивая Ждану, когда той хотелось съязвить и отвесить очередную злую шутку. Но сегодня сил сдерживаться не осталось. Мало мне предательства двух самых близких людей, чужого белого хлеба на кухонном столе, холода, что поселился внутри, обжигая и разрушая то хорошее, что еще теплилось… Так теперь и эта деревенская соплежуйка будет меня осуждать⁈

— Ты… ты….

— Слов нема? Вот и помолчи.

И я развернулась к лесу. Видят боги, я не знала, где теперь смогу найти место для себя. Горло снова сдавило невидимой удавкой. Теперь мне не спрятаться от досужих домыслов ни у Богдана в мельнице, ни у Жданы в светлице. От отца тоже сочувствия ждать не приходится: с тех пор, как он похоронил мою мать, сердце его окончательно окаменело. Отдаст замуж в другую деревню, и дело с концом. И стану жить я в чужой стороне, пока Богдан приживается в доме старейшины. И мужу нелюбимому в ноги буду кланяться, пока любимый в глаза Ждане заглядывает…

Пальцы свело судорогой, и я поспешила покинуть площадь. Стоило только мне отойти подальше, как девки снова начали судачить. А на сердце, придавив своей тяжестью, упал огромный камень.

С Богданом мы познакомились еще в детстве. Его отец молол рожь да пшено на всю деревню, а я часто ходила с матерью на мельницу за мукой. Хлеб в доме нашем всегда любили. «Хлеб всему голова», — часто повторял отец, а я и не спорила. Тем более что там, на мельнице, жил веснушчатый мальчишка, чьи волосы цвета ржи вызывали желание потрепать его по макушке.

Однажды я так и сделала.

— Эй, ты чего! — он отшатнулся от моей ладони и выставил перед собой руки. В носу даже защипало об обиды, о чем я тут же ему сообщила.

— Почему ты от меня шарахаешься? Я только хотела… — и снова потянула руку к светлой макушке.

— Да отстань ты от меня! Ма-а-ам, — протяжно протянул он, поворачивая голову в сторону мельницы. Вот только я знала, что его мать сейчас у соседей, за молоком пошла. А потому в один прыжок преодолела расстояние между нами и зарылась пальцами в волосы. Они пахли солнцем и травами. Совсем как дом.

— Совсем блаженная.

Он продолжил бурчать, но попыток отстраниться больше не делал. И тогда я совсем осмелела.

— Меня Вета зовут, — произнесла я, приближая свое лицо к его, чтобы заглянуть в глаза. Они у него были странные: светлые, зелено-голубые, а по краям желтели маленькие крапинки. Словно солнечные зайчики поселились.

— Богдан. — важно ответил он, горделиво задирая к небу подбородок. От этого движения он чуть не свалился с пня, на котором сидел, и я расхохоталась. Тогда я еще умела громко смеяться. Это потом мама умерла, а отец сказал, что мой смех — это что-то неприличное. А в тот светлый день мама была еще жива, поэтому я чуть не надорвала живот, не сумев вовремя остановиться.

— Хлеба будешь? — спросил он совсем как взрослый, снисходительно поглядывая на то, как я стараюсь удержаться на ногах.

Мои глаза тут же загорелись.

— Буду!

— Белый, черный, свежий или сухариком? — он ковырялся пальцем в носу, но я смотрела на него как на героя. Шутка ли, у него есть хлеб, и он может им делиться. И никто ему не бурчит в спину, что дорогим трудом тот хлеб добывается.

— И черный, и белый, и всякий — я мысленно уже захлебывалась слюнями, позабыв, что вообще тут делаю. А потому совсем не заметила, как мать окликнула меня.

— Вета, иди, — Богдан толкнул меня кулачком в плечо, показывая пальцем на маму, ждущую меня у калитки. — Тебе пора.

Живот разочарованно заурчал, выдавая все мои чувства. Я снова осталась без хлеба.

Мама улыбнулась, взяв меня за руку, и даже не спросила, отчего мои глаза покраснели. А утром, выйдя из дома, я нашла под окнами завернутый в платок маленький кусочек уже зачерствевшего белого хлеба, какой видела только по праздникам. И тогда я поклялась самой себе, что обязательно выйду за Богдана замуж.

Глава 4

Сейчас

Я проснулась затемно. Горло саднило после вчерашней прогулки по лесу. Старость не щадит никого, вот и меня не пощадила. Стоило только немного промочить ноги, и одолел кашель.

В дверь постучали. Все внутри меня сжалось. Я знала, кто пришел.

— Вета, открой.

Ослабевшие пальцы выронили кочергу, и та с гулким стуком упала на пол, откатилась к самой двери.

— Вета, поговорить надо.

Я распахнула дверь, старательно пряча взгляд, но он то и

— Ждана, но что ты…

Я не успела договорить, как она стремительно влетела внутрь, чуть ли не снося меня с пути. Сквозняк захлопнул дверь, бросив мне напоследок в лицо октябрьской пыли. А Ждана, кинув шаль на скамью, вдруг притянула меня к себе и крепко обняла.

Я словно окаменела. Тело отказывалось повиноваться, и даже руки мои в ответ так и не обхватили бывшую подругу. Несколько десятков лет мы даже не поднимали друг на друга взгляда. Я — от вины, что терзала меня каждое мгновение, каленым железом прожигая насквозь, а Ждана… Раньше я думала, что от ненависти. Но разве ненавистных обнимают так крепко, так жадно, насколько только позволяют старческие руки?

— Я думала, что никогда тебя не прощу, — ее сдавленный шепот разрывал барабанные перепонки, — но когда я поняла, что он с тобой сделал… Что он с тобой делает все это время…

— Погоди.

Я отстранилась, прищурив внимательно глаза. И дураку было понятно, о ком речь. Но разве раньше происходящее не было очевидным? И если нет, то что теперь раскрыло ей глаза? Или кто?

— Кто тебе рассказал?

— Вета, разве это важно? — она виновато улыбнулась и, охнув, присела на лавку. Старость не пощадила и ее.

— Просто я… я не понимаю.

Мысли спутались. Я примостилась рядом с ней, опустив глаза в пол. На душе должно было стать легче, но стало только тяжелее, будто камень, что висел на груди мертвым грузом, потяжелел в несколько раз. Я не заслуживала прощения, и я это знала. А от того рот наливался горечью, а пальцы начали мелко подрагивать.

— Дурочка ты, Вета. — Ждана ласково потрепала меня по щеке, скользнув взглядом по свежим синякам и порезам. — А ведь мы могли бы быть так счастливы… Однако время все стирает, все лечит. А мы остаемся. Наливай чаю, день и ночь будут долгими… Но я не оставлю тебя. Не сегодня.

И сердце, которое я давно считала мертвым, стало оттаивать.

* * *

Ветер разъяренно стучал плохо закрытыми ставнями, бросал листья и пыль в щели, шуршал по крыше дождь. Крупные капли дробили черепицу и просачивались сквозь прохудившуюся крышу, но страшно не было. Я сегодня была не одна.

Ждана, как и в далеком детстве, одним своим присутствием раскрасила мир. И пусть ее рыжая копна давно превратилась в седую паклю, смех ее оставался все таким же заразительным.

— Пойду, пироги по деревне разнесу, — уже обуваясь, сказала я у порога.

— А сами они зайти не могут? Немощные, что ли?

— Знаешь же, что «главное в доме — покой и порядок». И нарушать порядок нельзя. Я быстро.

И я выскользнула за дверь. Холодные капли сразу же полетели за шиворот, заставляя еще больше ссутулиться, а мне вдруг подумалось, что вряд ли я завтра встану с кровати. Мои старые кости не переживут еще одного природного бедствия, пусть и в эту ночь выглядеть я буду как в лучшие свои времена.

Старые покошенные домишки, стоящие вдоль дороги, не подавали признаков жизни. Я в очередной раз вспомнила, как выглядела деревня до того, как в ней появился Дарен. Сейчас же смертью веяло даже от придорожных кустов рябины, чьи ветви алели на пороге каждой избы, мимо которой я проходила, оставляя рядом пирог и горсть пряников. Я знала, что стоит мне отойти подальше, как рассохшиеся двери откроются, из них покажется сморщенная рука, которая заберет сладости, чтобы выставить их вместе с брагой для домового, которого на всю деревню не найдется ни одного. Пока же я рядом — дом так и будет стоять вымершим: никто накануне Велесовой ночи не решится выйти во двор и заговорить с посторонним, будь он даже твоим соседом. Нечисть умеет прикидываться кем угодно, как и мы — уже столько лет прикидываемся людьми.

Я разнесла пироги по деревне, задержавшись на площади. Солнечные часы давно развалились, колодец высох и зарос мхом и плющом, и ничего не напоминало о Сэтморте, который я любила. Разве что сложенные посреди площади ветви для костра. Вот только гореть ли костру в такую дождливую погоду?

Кости снова заныли, и я на подгибающихся ногах направилась к дому. У одного порога только я не оставила пирогов. Нечисть нечисти не боится, пусть и нос высовывать стесняется. И я была искренне благодарна тому, что хотя бы один день и одну ночь я смогу почувствовать себя спокойно.

* * *

Мы взахлеб болтали со Жданой. И не было неловкости, горечь тоже отступила, словно еще совсем недавно не скручивала пальцы и не наполняла рот безысходностью.

— Если бы я только тогда знала… — сорвалось с моих губ отчаянное, пробирающее до дрожи, ровно как и сквозняк, проникающий в избу сквозь дыры в рассохшихся рамах.

— Я не могла тебе рассказать. Даже тебе.

Ждана поправила сползшую с плеч изъеденную молью шаль. А после неловко улыбнулась, словно это она была виновата во всем, не я.

— Я ждала, когда отец даст добро… А если нет… То и говорить не о чем было бы. Я так боялась счастье свое спугнуть… — она запнулась на полуслове.

— А я не дала тебе и шанса на счастье.

Руки мои с силой сжали край стола. Влажное дерево приятно холодило пальцы, остужая жар от горячих щек, что краснотой спускался все ниже и ниже. Волной захлестнуло отвращение к самой себе, и вечер стремительно перестал казаться мне добрым. Я что, правда сижу и как ни в чем не бывало болтаю с той, кому сломала жизнь? Тошнота подобралась к горлу и сжала его в тиски. На лбу выступила испарина, а я снова почувствовала себя будто под водой озера, что и озером-то уже не было.

— Вета, Вета! — чьи-то руки больно вцепились в плечи и затрясли меня. — Дыши, Вета.

— Я…я… — паника накатывала стремительно. И ненависть. Та самая, что долгие десятилетия точила мой разум, пожирала мою душу. Ненависть к себе.

— Ты просто глупая, глупая моя девочка.

И Ждана прижала меня к груди, перебирая ласково мои волосы. Я не слышала, что она шептала, убаюкивая меня легкими покачиваниями. Боль отступала.

— Прости меня, — произнесла я пересохшими губами, со всей силы прижимаясь к впалой груди, словно хотела слиться с той, что снова оказалась сильнее.

— Я давно простила, глупая, — повторила Ждана, — когда живешь так долго, былые обиды перестают иметь значение. Да и мы с тобой не в равном разве положении? Так думала я, пока сегодня…

И она замолчала, не переставая гладить меня по волосам.

— Пока что, Ждана?

Ее пальцы замерли. Ждана сделала глубокий вдох…

В дверь постучали.

Глава 5

Тогда

В Сэтморте стремительно наступала осень. По утрам я не спешила раскрывать ставни, пытаясь уберечь дом от сквозняков, а себя от озноба. За изгородь я старалась не выходить, а потому любимым занятием стала вышивка. О, сколько чудесных узоров пустила я по ткани, пока день сменялся ночью, а ночь — днем. Хотелось поговорить, выплеснуть скопившуюся под ребрами боль, но… Я осталась совершенно одна. Ждана еще несколько раз пыталась встретиться и поговорить, но злость и ненависть к той, что разрушила все мои надежды на счастливое будущее, подколодной змеей свернулись под ребрами. Иногда мне казалось, что еще немного, и яд брызнет из моего горла, обжигая до смерти и меня, и окружающих. В груди то пекло, то покалывало, но слез больше не было, и облегчения не наступало. Словно вся моя душа осталась там, на мутном дне холодного озера, где я оплакивала свою долюшку.

А Богдан… Богдан даже не пытался объясниться или вымолить прощение. Видно, мои ногти выцарапали на нем не только кожу, но и само желание объясняться. А я сидела дома и старалась лишний раз не показываться людям. Мне казалось, что каждый уже знает — меня предали. И от этого злость и ярость поднимались с новой силой. Я ненавидела быть слабой, но не знала, как оставаться сильной.

— Вета, снова ты дурака валяешь! — громогласный голос отца ударил по ушам, но я не шелохнулась. Место на лавке у окна стало моим излюбленным пристанищем — я видела из окна площадь, колодец, тропку до мельницы… Но сама не была заметна ни единой душе.

Отец, к сожалению, не оставлял попыток меня растормошить, хотя мало знал о том, что случилось. Но он видел, что вытоптанная тропинка к мельнице зарастает сорняками, а Ждана больше не караулит меня с утра под калиткой. И грозный родитель превратился в заботливого папку. И это была его самая большая ошибка. Не стоило ему пытаться помочь мне. Но разве мы знаем наперед о том, к чему приведут наши неверные шаги?

— Вета! У нас гость!

И я обернулась. Светлые водянистые глаза смотрели на меня прямо и с насмешкой во взгляде. Словно Дарен знал обо всем, что творилось в моей душе, и это его веселило. Я натянула на лицо улыбку и встала, чтобы поклониться. Перед глазами все плыло и кружилось, а порывы ветра забрасывали в приоткрытую дверь пожухлые листья. Дарен смотрел на меня пустыми глазами, и дыхание сбивалось, а сердце — болезненно сжималось. И руки. Я не знала, куда деть руки, а потому то прятала их за спину, то теребила подол сарафана, то дергала себя за кончик косы. Отец же не замечал, что его гость будто приносит с собой холод и тоску.

— Ну здравствуй, Веточка.

— Веточка моя рябиновая, — шепнул Богдан на ухо, отчего мурашки побежали по плечам.

Я оглянулась, проверяя, не заметил ли кто. Все знали, чей Богдан, но и отцу донести на нас тоже мог каждый, поэтому мы старались сильно не миловаться.

— Пришел! — не заметив никого поблизости, я кинулась любимому на шею, заглядывая в васильковые глаза. Сильные широкие ладони приподняли меня над землей, как пушинку, а губы потянулись к губам.

— А я тебе знаешь, что принес?

Его лукавая улыбка вызвала смех. Я знала. Столько лет прошло, а Богдан не нарушал традицию: каждая новая встреча начиналась с буханки свежего и ароматного хлеба, запах которого можно было учуять за версту. Да и сам Богдан пах хлебом и уютом. Моим домом, которого не стало после смерти мамы.

Мы поделили буханку пополам и рухнули в медовые травы. Голубые облака медленно плыли над головой, пока я отщипывала по кусочку хлеб, отправляя его Богдану в рот. Он улыбался, и внутри становилось тепло-тепло, словно солнышко с небосклона переместилось куда-то вглубь меня.

— Жди меня вечером, я приду, — шепнул он, когда его пальцы коснулись моих губ, смахивая с них невидимые глазу крошки.

— Вечером?

Мой голос дрогнул, а сердце забилось сильнее, будто пойманный в силки зверь.

— Вечером.

Воспоминание чуть не сбило меня с ног. И когда меня в очередной раз передернуло от улыбки Дарена, мои губы тоже растянулись в злорадной ухмылке. Я поняла, что мне делать. И теперь чувствовала, как силы снова наполняют тело, а кончики пальцев колет от проснувшейся энергии. Говорят, вкус мести сладок. Самое время проверить, так ли это.

* * *

Уже к вечеру мы с Дареном вместе смеялись над незатейливыми шутками отца, не забывая прикладываться к кружке с медовухой. Я казалась себе взрослой, умной и очень хитрой, когда невзначай касалась руки чужого одинокого мужчины. У меня не было намерения ему понравиться — всего лишь чуть-чуть стать ближе, вызвать доверие, заручиться поддержкой… А потом направить его мысли в нужное русло.

— А что вы забыли в наших краях? Какие дела вас привели к нам? — щебетала я, опуская взгляд к полу, словно в смущении. Мысли же мои наперебой текли быстрой рекой, минуя пороги.

— Я купец, как и твой отец. Связи торговые налаживаю. Да и невесту себе подыскиваю, — хитро улыбнулся он, — могу и к вам, красавица, посвататься.

Тонкие губы растянулись в очередной улыбке, а я задержала дыхание, старательно сдерживая тошноту. Перед глазами снова промелькнули любимые глаза, волосы цвета ржи и широкие ладони, обнимающие не меня. Нет, я не хотела сватов. Я вообще не желала ничего, кроме мести. Сразу двоим.

— Благодарствую, — склонила я почтительно голову, — но я еще не готова оставить отца одного…

— Зато я готов наконец-то остаться в блаженном одиночестве, — добродушно хмыкнул в усы отец, отпивая из кружки. В морщинках вокруг его глаз затаилась улыбка, а я вдруг подумала о том, что он тоже когда-то был молодым, а девки

— Вам лучше сватов заслать в дом к старосте, — словно случайно проговорила я, — дочка у него и красавица, и умница, а все еще не сосватанная.

— К старосте, говоришь…

Лицо Дарена стало задумчивым. И я не увидела в этом подвоха. Я делала вид, что меня совершенно не заботят его мысли, но сама втайне возносила молитвы богам, чтобы он услышал меня. Видимо, боги те еще выдумщики, если прислушались к моим молитвам. Но лучше бы они их не услышали.

* * *

Через неделю весь Сэтморт гулял на деревенской площади. Медовуха лилась рекой, а костры взвивались пламенем до самого неба. Я теребила в пальцах аккуратную косу, украшенную васильковой лентой. Червоточина внутри меня, что разрасталась с каждым днем все больше, мечтала, чтобы глаза, под чей цвет была подобрана и лента, и сарафан, плакали сегодня так же, как рыдала совсем недавно я.

— Вета, — отец взял меня под руку, — пойдем, поздравим молодых.

И я не посмела перечить.

Ждана была особенно прекрасна в свадебном красном одеянии, и даже бледность и синяки под глазами не портили ее красоты. Когда-то мы мечтали, что вместе будем оплакивать свою свободушку, а после переплетать друг другу косы. Не сложилось, и от этого тоже было горько. Я поджала губы, когда ее взгляд скользнул по мне в немой мольбе. Я знала этот взгляд. О, он говорил о том, что Ждана не заслуживала такой участи. Вот только она заслуживала. Жалко лишь, что во мне больше не осталось ненависти. Именно в тот момент, когда мой взгляд столкнулся с ее взглядом, пузырь внутри лопнул. Чернь из него потекла по венам, а потом словно схлынула. И я почувствовала опустошенность и безразличие. Во мне не было ни злости, ни боли, ни сожаления. Каждый должен платить по заслугам. Она — заплатила.

— Поздравляю, теперь ты замужняя. Больше не искупаешься в озере голышом, не сбежишь ночью из дому, и муж каменной стеной будет, — отвесила я поклон бывшей подруженьке. — Береги ее, Дарен.

— Обязательно.

И по его губам снова скользнула та самая холодная усмешка, что так пугала меня. Знала бы я, что бояться стоило раньше. Гораздо раньше.

Глава 6

Сейчас

Мы со Жданой переглянулись, а она приложила палец к губам. Будто мне хватило бы смелости открыть дверь в Велесову ночь. И пусть костер на площади горел ярко, несмотря на осенний ливень, вряд ли он был в силах отогнать зло от наших дверей.

— Люди добрые! — снова раздался стук в дверь. — Не приютите на одну ночь? Не успела до дома дойти до темна, заплутала.

Женский голос заставил что-то встрепенуться в душе. Часто в нашу деревушку в обрядовые дни и ночи забредали люди. И всегда — молодые девушки. Словно мужчинам вход в Сэтморт был заказан. Может, так и было. Дарен и проклятая деревня питались нашими жизнями и силами, нашим отчаянием. Так зачем Дарену соперник? Он хотел быть единственным, потому и не осталось в Сэтморте больше ни одного мужчины. Только Дарен и его мертвые невесты.

— Откройте, пожалуйста, я отплачу, — продолжала стонать женщина дрожащим голосом. И я не выдержала.

Ждана верно разгадала мое намерение, но мешать не стала. Наверно, и для нее встреча с нечистью была не страшнее жизни, которую мы проживаем вот уже столько времени.

— Открывай.

Она поплотнее укуталась в шаль, перехватывая ее стремительно молодеющими руками. Вот исчезли морщины, вот — пигментные пятна… И в моей избе снова стояла любимая подруженька, словно и не было стольких лет старости и немощи. Жаль, мы обе знали, что молодость нам дана всего лишь до утра. И она — не дар, а проклятие.

Я, подхватив кочергу, быстро распахнула дверь и отступила вглубь избы. Осенний холодный ветер бросил мне в лицо дождевые капли и опавшие листья. По коже пробежали мурашки, и я обхватила себя за плечи.

— Проходи быстрее и закрой поплотнее дверь, а то избу выстудишь, — проворчала я по привычке, вот только старческое ворчание совсем не вязалось со звонким девчачьим голосом. Проклятие этой ночи дошло и до меня.

В дом занырнула промокшая девушка, совсем еще ребенок. Угловатая фигура, пухлое лицо, огромные, на пол-лица, глазища цвета колодезной воды в ту пору, когда в Сэтморте еще не высох колодец. Сердце жалобно встрепенулось и забилось с ужасающей силой, стоило только представить, что и этот детеныш станет пленником деревни и Дарена.

— Раздевайся, милая, — заворковала Ждана, помогая девушке скинуть с тела промокшую одежду. Вся кожа незнакомки покрылась мурашками от холода, а зубы клацали так громко, что могли бы перекрыть своим звуком шум дождя.

— Вот, держи, — я достала из сундука теплое одеяло, — садись ближе к печи, быстро согреешься.

— С-спасибо, — она завернулась в одеяло, как в кокон, и почти ничком упала перед печкой.

— Есть-пить хочешь?

Девушка отрицательно помотала головой, спрятав под одеяло нос. И только огромные глазищи продолжали с любопытством осматривать мой дом.

— Как зовут тебя, горе луковое? — вздохнула я, опускаясь рядом. — И сколько зим тебе?

— Аксинья я, — она шмыгнула носом, — мне шестнадцать уже.

— Надо же, а так и не скажешь, — хмыкнула Ждана, тоже усаживаясь на пол перед печкой. Теперь, в молодом теле, это было легче легкого: ни кости не болели, ни суставы не ныли.

— Батька кормить не велел, дабы без жениха не осталась, вот я и не выросла, — буркнула Аксинья. Она постепенно откидывала края одеяла в сторону, высовывая из-под него лицо.

— И куда ты направлялась, болезная? — спросила я с тяжким вздохом, потому что не сомневалась, что теперь Аксинья, куда бы она не собиралась, уже не дойдет. Никому так и не удалось покинуть пределы Сэтморта. Хотя мы пытались. Видят боги, как мы пытались.

— Да к тетке в деревню. Там, говорят, сваты заходили к сестре, а сестра-то уже заженихалась давно. Может, и я кого отхвачу… — она мечтательно вздохнула, и мы со Жданой в очередной раз переглянулись. Ну точно ребенок, дитя дитем.

— Посиди тут пока, мы сейчас.

Я дернула свою заново обретенную подружку за подол

— Спасать надо девчонку, погибнет ведь.

Мой голос слегка дрогнул, стоило представить, как Дарен с улыбкой и приказным тоном подзывает Аксинью к себе, зная, что девчушке уже никуда не деться от его силы и его власти. И спина покрылась холодной и липкой испариной. Заныли шрамы от хворостины, которых на моем молодом и гибком теле быть не могло. Но тело помнило все: каждый удар, каждый порез, каждый противный поцелуй.

— И как ты ее спасешь? — с горечью в голосе спросила Ждана. Видимо, не я одна старалась уйти из Сэтморта.

— Пока Дарен ее не видел, пока не провел обряд… Она не принадлежит Сэтморту. Может, у нее получится. Надо только вывести ее к границе.

— Вета, ты ополоумела?

Ждана всплеснула руками и притянула меня к себе, торопливо зашептав в макушку:

— Велесова ночь за порогом. И девчонку не спасешь, и себя погубишь.

Я вырвалась из удушающих объятий. Снова пахнуло холодом и запахом мертвечины. Я точно знала, из-за кого продолжают страдать те, кто заслуживал если не счастья, так хоть покоя.

— Разве ты не предпочла бы смерть, если бы могла умереть?

Ждана нервно принялась расплетать рыжую косу, закусив губу. Пальцы скользили по волосам, перебирая прядь за прядью, и дыхание ее замедлялось.

— Да, ты права, — наконец выдохнула она.

— Значит, я попробую вывести ее. Поверь, ни одна нечисть не сунется туда, где властвует Дарен.

— Хорошо.

И Ждана стремительно притянула меня снова в объятия:

— Только будь осторожна, — заметив мой беглый взгляд, пояснила, — не боишься нечисти, так побойся Дарена. Если он узнает, что…

Я передернула плечами, отказываясь это даже представлять.

— Аксинья…

А девчонка, свернувшись калачиком у печки, спокойно посапывала, смешно приоткрыв рот. В носу засвербело, когда я подумала о том, что столько же могло бы быть моей внучке или правнучке, если бы не Дарен и моя глупость.

— Будить? — Ждана уже было сделала шаг к девчонке…

— Нет, успеется. Пусть наберется сил перед дорогой, она легкой не будет, — ответила я и, подбросив в печь дров, принялась собирать узелок.

Глава 7

Тогда

После свадьбы Дарена и Жданы все изменилось. Сначала ни один из нас не замечал изменений — так казалось мне. И пусть я все так же редко покидала избу, деревенская площадь хорошо была видна из окна. Первые месяцы люди все так же работали и гуляли, а день сменялся ночью и наоборот. Вот только болеть стали чаще, да скот начал помирать, словно смерть косила направо и налево. И волки. В округе перестали видеть волков, хранителей Сэтморта.

А потом умер староста.

Ждана, изменившаяся до неузнаваемости, молча стояла над мертвым отцом, и ни слезинки не проронила. В сердце кольнуло, когда я ее увидела: тощая, как скелет, бледная… Даже огненные волосы ее потускнели и поблекли, выцвели и вылиняли.

— Мне очень… — начала было я, подойдя поближе.

— Убирайся.

Ее голос был холоден, а взгляд прибил меня к месту. Ноги словно вморозили в пол, и я стояла ни жива, ни мертва, когда она проходила мимо. Нет, тогда я еще не чувствовала своей вины. Но что-то внутри меня уже, видно, подозревало, что я совершила ошибку.

— Прости мою жену, — раздался из-за спины голос Дарена, — она не в себе. Мы принимаем твое сострадание.

Он коснулся моего плеча. И меня снова обдало холодом. Я сглотнула, стараясь сдержать нахлынувшую тошноту, и повернулась.

— Он был немолод, — пожала занемевшими плечами, натягивая на пальцы рукава белой рубахи.

— Да… Его срок пришел.

Водянистые глаза Дарена смотрели на меня с нечитаемым выражением. Вокруг шумели люди, но я не слышала ничего. Словно весь мир сузился для меня в этот миг. И только глаза Дарена имели значение.

— Теперь старостой буду я.

Жесткий тон, хлесткие слова. Я не слышала их — читала по губам, продолжая теребить рукава.

— Теперь все изменится.

И он ушел.

Я не знаю, зачем он предупреждал меня. Знал ведь, что все равно не сбегу — не смогу. А может, давал мне последний шанс? Награду за то, что помогла проникнуть в Сэтморт? Не знаю, но все и правда изменилось.

Следующим ушел мой отец.

Я снова проводила дни на озере. Покрытое тонким льдом, оно напоминало мне мое сердце. И я снова и снова вспоминала то, что видела на мельнице. Но именно там, у воды, мне становилось легче.

Домой я возвращалась уже вечером, по темноте. Все, что могло меня испугать, уже произошло, поэтому я не боялась. Ни темноты, ни зверя, ни человека. Вот и в этот раз путь домой мне освещали только звезды и полная луна. Я ступила за калитку и замерла: свет в избе не горел.

— Папа⁈

Я хотела крикнуть, но голос сорвался, и из горла вырвалось лишь невнятное шипение. Мне надо было открыть дверь, переступить порог, но было страшно. И я ждала. Ждала, что сейчас вспыхнет лучина, а отец откроет дверь и снова разворчится, потому что дома меня не было, ужин я не приготовила, да и вообще, не девка, а беда бедовая головушка моя… Но мне навстречу никто так и не вышел. И тогда я распахнула дверь и сделала шаг вперед.

Отец лежал на полу. И улыбался, словно смерть была ему даром. Наверно, так оно и было, и он радовался тому, что скоро встретится с мамой. А я опустилась на пол и зажала рот ладонями, сдерживая рыдания.

— Как мог⁈ Папа, ну как ты мог?

Он ушел. А я осталась совсем одна.

Когда хоронили отца, ко мне подошел Богдан. Я смотрела в васильковые глаза и тонула в них. Наверно, теперь я бы простила все, лишь бы снова очутиться в этих сильных объятиях и почувствовать, что у меня есть хоть кто-то. Но Богдан просто похлопал меня по спине, шепнул ободряющих слов и ушел, унося с собой веру в лучшее. Так я умерла во второй раз.

А потом в одночасье померли почти все старики в деревне. Остались лишь бабы да совсем еще парнишки. Мужчин выкосило всех. И тогда мы узнали, каково оно, правление Дарена.

Глава 8

Сейчас

Стало рассветать, когда Аксинья проснулась. Ждана накрыла на стол, пока

Как-то, уже после встречи у колодца с Богданом, отец заставил меня поехать с ним на ярмарку. Раньше мы со Жданой всегда с радостью отправлялись на телеге в соседнюю деревню. Долгая поездка, крытые лавки с леденцами, лентами и кислыми зелеными яблоками. Шум и гомон толпы. Дружный хохот и громкие крики петухов. Мы любили ярмарки. Теперь же мне совсем не хотелось находиться среди веселящейся толпы.

— Вета, это не обсуждается! Мне надоело смотреть на твое грустное лицо. Съездишь, развеешься. И отцу поможешь. Стар я уже, а товара — полный обоз. Кто распродавать его будет?

И я поехала. Надела самый лучший свой сарафан, повязала волосы той самой лентой, потому что знала — Богдан будет там. В соседнем ряду. Он всегда помогал своему отцу распродавать хлеб, кулебяки, ватрушки и прочую вкусную выпечку. Пусть видит, что не сломлена я. Что до сих пор живу, дышу, хоть и больно делать каждый вдох. Прошел месяц, но горло до сих пор словно сдавливало невидимой удавкой, стоило только подумать о Богдане, представить его васильковые глаза и щербатую улыбку. Я будто не принадлежала себе: всегда, с самого детства — была его. А теперь стала ничейной, и от того не чувствовала в себе сил быть. Так пусть хоть внешне я останусь прежней — так думала я, когда вплетала ленты в косу и выбирала сарафан с самой красивой вышивкой по подолу.

Телега скрипела несмазанными колесами при каждом движении, а я погружалась в сон под ее медленное покачивание. Промозглый ветер заставлял кутаться в теплый пуховый платок, но так было даже уютнее. И я почти забыла, где я и кто я.

А потом телега резко остановилась. В нос ударил запах гари и прелой листвы, а дым разъедал глаза и легкие.

— Вот ироды, — громко ругнулся отец, спрыгивая на землю, — костры жечь в такой-то ветрище удумали!

И, продолжая причитать, пошел с тропинки вглубь леса. Туда, откуда доносился запах. Впрочем, вернулся он скоро.

— Что там?

Я повела плечами и спрятала под платком покрасневший от холода нос. Хотелось уже побыстрее добраться до ярмарки. Теперь я корила себя за то, что не послушалась отца и не надела шубки.

— Да огонь на сухую траву перекинулся. Хорошо, что мимо проезжали, затушил. А то и до деревни добрался бы, разгоревшись не на шутку!

Отец был зол, а потому бурчал себе под нос всю дорогу. И я окончательно проснулась.

Когда мы добрались до соседней деревни, там уже вовсю разворачивали шатры на площади. Огромная, она ни в какое сравнение не шла с нашей. Отец оставил меня сторожить повозки, а сам отправился выбивать место под шатер. Я же глазела по сторонам: здесь я снова на краткий миг стала собой — бойкой, веселой и счастливой. А потом увидела его. И сердце, пропустив удар, окончательно остановилось.

Он стоял, все такой же светлый и красивый, а ему улыбалась она — рыжая незнакомка. Не Ждана. Рыжая что-то сказала, и Богдан рассмеялся и протянул ей кусочек белого хлеба, совсем как мне в наши нередкие короткие встречи. В груди что-то больно укололо, и сердце снова забилось, как пойманный в силки зверь — яростно стремясь наружу. А потом рядом с щербатой улыбкой и васильковыми глазами появились еще одни — похожие как две капли воды друг на друга. И сердце остановилось вновь.

Богдан, наверно, что-то почувствовал, потому что вдруг повернулся ко мне — и наши взгляды встретились. Мне стало трудно дышать. Я попыталась натянуть на лицо улыбку, но, видимо, у меня не вышло. Богдан спрыгнул с телеги и, взлохматив свои волосы цвета ржи, шагнул ко мне. Его двойник обернулся, окинул меня быстрым взглядом с ног до головы, а потом, словно не найдя во мне ничего интересного, снова повернулся к рыжей, обнимая ее за талию и прижимая к себе так крепко, что казалось — она вот-вот сломается. Но рыжая только звонко смеялась и прижималась к нему еще сильнее.

— Это… Это… — слова застревали в горле, и я так и не смогла выдавить из себя ни одного.

— Это мой двоюродный брат и его невеста.

Богдан внимательно смотрел мне в глаза, словно что-то искал в них. В его же я видела лишь пустоту и холод.

— Но вы так похожи…

— Похожи. В детстве нас часто путали, — он провел рукой по волосам, как делал всегда, когда нервничал. И я больше не верила холоду в его глазах.

— Но почему я его никогда не видела?

Я не понимала, что происходит. Мир рушился на моих глазах, пересобирался и снова рушился.

— Мне было три, когда родители Бажена переехали и увезли его с собой. А месяц назад он приехал, чтобы пригласить нас на свадьбу и познакомить с невестой. Да вот, задержался немного, — Богдан неловко усмехнулся, и губы его дрогнули.

— И тогда, у мельницы…

— Был он, — закончил за меня Богдан.

Я закрыла глаза, чувствуя, как пытаются пробиться сквозь веки подступающие слезы. Противно защекотало в носу. Я будто смотрелась в разбитое блюдце, пыталась собрать осколки воедино, но тонкая паутинка никак не хотела зарастать, и мир так и не становился прежним. Расколотое на части уже никогда не станет прежним. И от этой мысли хотелось умереть.

— Но как, откуда я могла знать!

Слезы все-таки хлынули из глаз. Я знала, что выгляжу сейчас глупо, нелепо, жалко. Но мне было все равно. Я потеряла подругу. Я потеряла Богдана. И во всем виновата сама.

— Ты могла просто поверить, — его голос был тихим, — если бы любила, то поверила бы.

И его слова упали камнем между нами.

— Но…

Он не дал мне договорить.

— Вета, без доверия нет любви. Жалко, что я для тебя остался просто соседским мальчиком, который таскает для тебя у отца хлеб.

Он снова грустно усмехнулся. И от этой тихой усмешки мне стало так тоскливо, что захотелось выть в голос.

— Я…

Признание произнесла тихо. Никогда и никому раньше я не говорила этих слов. Сердце, еще на что-то надеющееся, трепыхнулось в груди.

— Прости, но… — Богдан запнулся, подбирая слова. Затем набрал в грудь побольше воздуха и выпалил. — Я не верю в такую любовь.

И, кинув на меня последний взгляд, ссутулился и пошел прочь. А я стояла, стараясь не побежать следом. Моя гордость — все, что у меня осталось, но… Нужна ли она, когда внутренности скручивает от боли?

Долго страдать мне не дали. Отец вернулся, и мне пришлось помогать раскладывать товар. Иногда я не выдерживала и бросала взгляд в сторону хлебного прилавка — Богдан, будто ничего не случилось, улыбался взрослым, шутил с детьми, смеялся над братом. А меня не смешили ни скоморохи с медведями, ни игра на балалайке, ни танцы запойных. Во мне не осталось ни света, ни надежды, ни воздуха. Лучше бы я на самом деле умерла.

— Вета…

Ждана тронула меня за плечо, понимающе глядя на синюю ленту, которую я продолжала сжимать в руке. И от этого прикосновения струна внутри лопнула. Я убрала ленточку снова на дно сундука, поверх сложила рубахи и сарафаны.

— Здесь подходящего ничего нет. — И открыла второй сундук.

* * *

Вскоре мы уже шли по пустынным холодным улицам Сэтморта. Ночной ливень погасил пламя огромного костра, сложенного на площади. На крыльце у каждого обветшалого и покосившегося дома стояли нетронутые пироги, на которые еще вчера я замешивала тесто покореженными от старости пальцами. И даже рябина, краснеющая вдоль дороги, совсем не придавала Сэтморту вид обычной деревни. Ее ягоды, словно капли крови, алели на ветвях, заставляя содрогаться от ужаса. Но этот ужас существовал где-то внутри и спустя столько лет уже совсем не прорывался наружу.

— У вас тут так тихо… — громко прошептала Аксинья, не переставая оглядываться. — И петухи не кричат.

— У нас нет петухов.

Ответ Жданы был короток и резок, но девчонка не обратила на это никакого внимания.

— Совсем нет? Но как же…

— Совсем нет, ни в одном доме нет, — перебила ее Ждана, ускоряя шаг. И я понимала ее. Листья, намокшие за ночь, не хрустели под ногами, птицы не могли выдать нас своим криком, да и никто в здравом уме не сунется сейчас на улицу, но… Но мы все равно боялись. Не нечисти — Дарена. Уж не знаю, какого все эти годы жилось Ждане — его законной супруге перед богами и людьми, но мое тело помнило все, что пришлось ему пережить за эти годы. И получить новые шрамы вовсе не стремилось.

— А…

— Помолчи.

Я оборвала Аксинью на полуслове. Наверно, это было грубо, но мне сейчас хотелось только одного — спасти невинную душу. И я торопилась. Торопилась в надежде на то, что Сэтморт выпустит ее.

А потом мы вышли к озеру. Жалко, но оно, превратившись в болото, как мы в старух — не меняло облика в обрядовые ночи. И мне хотелось рыдать навзрыд, когда я понимала, что больше никогда не увижу чистых холодных вод.

— Вы меня утопить решили, что ли? — смешок Аксиньи был настолько испуганным, что губы невольно дрогнули в улыбке.

— Глупая. Вон, видишь, на другой стороне тропка. Если сумеешь добраться до берега, то будешь свободна.

— Вы меня сейчас нарочно пугаете, да?

Девчонка нервно дернула худым плечиком. А Ждана только хмыкнула в ответ, покосившись на меня. И я знала, что чтобы не произошло между нами — оно в прошлом. Потому что сейчас она стоит рядом со мной, рискуя всем, что у нее есть. Интересно, а если бы меня не было… Кинулась бы Ждана спасать ни в чем не повинную Аксинью?

— Пойдем, горе луковое. Помогу перебраться. Держись меня, — я подняла с берега длинную и крепкую палку: здесь этого добра было много, — иди точно след в след. Начнешь вязнуть — уже не вытащу.

И я сделала первый шаг.

Не знаю, на что я надеялась. Стоило мне дойти до середины болота, что некогда было озером, и я больше не смогла сделать ни шагу. Кочка подо мной опасно накренилась, и я чуть было не ушла под зеленую и склизкую воду.

— Аксинья, — окликнула я девчонку, когда удалось выровнять дыхание, — дальше сама.

— Я боюсь…

В огромных голубых глазищах стояли слезы. И мне бы пожалеть девчонку, но вдруг такая тоска напала, такая злость…

— Если боишься — оставайся тут. Поверь мне, вряд ли ты оценишь наше гостеприимство, когда поймешь, куда попала. Замуж девка собралась, надо же! Сначала бы головой думать научилась, а потом уже по женихам бегала, дура малолетняя!

— Хватит пустой болтовни, — крикнула с берега Ждана. — Еще немного, и нас хватятся.

Аксинья заплакала, растирая по щекам слезы, а я сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Сердце, что только что бешено билось в груди, начало замедляться. А я — чувствовать, как начинают холодеть и подводить конечности. Совсем скоро старость снова хлынет в жилы, и тогда бы мне лучше сидеть в избе на лавочке, а не стоять на маленькой кочке посреди болота. Помереть не помру, но тины нахлебаюсь — тоже мало приятного.

— Аксинья, — мой голос был тих и звучал размеренно: я боялась спугнуть девчонку, — наша деревня заколдована. Если ты сейчас не уберешься отсюда, то застрянешь. И поверь, здесь ты точно жениха себе не сыщешь.

— Ты… у тебя…

Аксинья дрожащими пальцами указала куда-то за мою спину. Мне даже не надо было оглядываться, чтобы понять, что она увидела. Волосы в моей косе стремительно седели и истончались. Время догоняло мое тело, и надо было спешить.

— Иди уже! — выплюнула я полубеззубым ртом. Кости заныли, и я понимала, что долго не продержусь.

Девчонка бросилась вперед, не разбирая дороги.

— Вот дурная, — проворчала я, стремясь побыстрее добраться до берега, когда услышала плеск и дикий оглушающий ор. Эта глазастая все-таки упала в болото.

Глава 9

Тогда

Я всегда любила весну, вот только эта стала для меня напоминанием, что не все в этой жизни возрождается после зимы. Да, почва оттает, трава снова прорастет, наполнятся соками деревья, очнутся от зимней спячки медведи… Но мой отец больше

Я себя чувствовала мертвой. Выжженное пустотой нутро не давало спокойно ни есть, ни спать. Я просыпалась ночами от собственного крика и сведенных до боли пальцев, что сжимали до посинения простынь. Мне снился он. Дарен. Раз за разом, прогоняя из приятных сновидений образы отца и Богдана, он врывался, переворачивая мой мир с ног на голову. И от его холодных водянистых глаз стыли конечности, и липкий пот медленно скатывался по спине. А Дарен ничего не делал. Просто стоял и смотрел, пока под ноги ему все катились и катились яблоки, как в тот, самый первый раз.

— Вета! — в дверь кто-то затарабанил.

Я не спешила идти открывать: друзей у меня в деревне не осталось. Ждана меня видеть не хотела, а Богдан… Богдана не хотела видеть я. Все еще комом в горле стояли его слова в нашу предпоследнюю встречу на ярмарке. С похорон отца я ни разу не видела его так близко, как в тот день. И, может, поэтому до сих пор хоть с трудом, но дышала, а не умирала в болезненной агонии. Только раз я позволила себе вольность — прокралась поздним вечером к мельнице по заметенной снегом тропинке, чтобы взглянуть на того, от чьего имени продолжало трепетать сердце и краснеть щеки. Но, сколько ни вглядывалась в мутный бычий пузырь, которым затягивали окна от холода, Богдана так и не увидела.

— Вета! Да открой ты дверь уже, дурында этакая! На площади собрание, староста новый говорить будет!

Мне ничего не оставалось, кроме как натянуть на себя шубку и выйти к людям. Дарен показал, что тем, кто не следует его воле — приходится туго. Богдана однажды уже высекли прилюдно на площади, прямо у тех солнечных часов, за то, что отказался отдавать большую часть урожая в качестве дани. Первое время народ пытался роптать, но на каждого находился и кнут, и пряник. Со временем все смирились.

Несмотря на яркое солнце, все еще было холодно. Я закуталась в шубу, спрятав в теплом вороте покрасневший нос, и попыталась подобраться поближе к центру площади. Теперь на месте солнечных часов красовалось грубо сколоченное из дерева кресло. Дарен любил напоминать нам, что теперь он — главный. Хозяин. Ждана, как законная супруга, всегда была рядом — у его ног. Она оказалась не достойна ни власти, ни любви, ни кресла — это читалось в каждом ее движении и взгляде. А я снова ощутила себя глупо, пытаясь спрятать глаза, будто Ждана еще хотя бы раз могла захотеть взглянуть на меня.

— Время пришло.

Тусклый, но решительный голос прокатился рокотом над головами. Я всегда удивлялась тому, как в таком тщедушном теле может умещаться столько звука. Дарен лениво пошевелил пальцами, и Ждана тотчас поднесла ему кубок с вином.

— Ваша деревня уже многие годы находится на грани вымирания. Скот дохнет, урожай не всходит, а младенцы рождаются увечными. Но вы продолжаете делать вид, что все хорошо. Пора это прекратить.

Люди начали переглядываться с недоумением. Шепотки становились все громче и громче: не было в Сэтморте ни падежа скота, ни плохого урожая. Наоборот, Сэтморт процветал. А мы с благодарностью продолжали возносить мольбы Богам и Хранителям.

— Молчать.

И сразу стало тихо. Я до сих пор не понимала, откуда у Дарена такая власть над нами, но люди и правда боялись его голоса и взгляда. Вот и сейчас, стоило ему только произнести одно слово, как на площади воцарилась тишина. Слышно было только дыхание и чье-то судорожное сглатывание.

— Ваши боги вас не слышат. Пора обратиться к новым.

— Уж не себя ли ты назначил богом? — раздался звонкий голос, и только когда на меня уставились несколько десятков глаз, я поняла, что голос этот мой. Сразу стало еще холоднее.

— Ты останешься без ударов плетью только потому, что моя любимица, — прозвучало в ответ с поразительным спокойствием. А меня будто облили помоями. «Моя любимица», — все стучало и стучало в висках, пока Дарен продолжал что-то вещать о новых богах.

— … на закате… — только и услышала я, а потом Дарен встал с покосившегося трона, и народ начал расходиться.

«Он с ума сошел…»

«Да кто ж решится на такое…»

«Матушка-земля, да помилуй мя, убереги от глаза чужого да слова непрошенного…»

Чужие голоса множились, окружали бессмысленным шумом, из которого я понимала только одно — вечером на закате произойдет что-то непоправимое.

И оно случилось, вот только не этим вечером, а через седмицу. Дочь кузнеца, Злата, стала второй женой Дарена. Семь дней до обряда провела она в чулане, одетая только в рубаху с рукавами ниже кистей — чтобы случайно не коснулась никого из тех, кто приносит пищу. Семь дней она голосила диким зверем и билась о стены. Наверно, если бы могла умереть — умерла бы. Но от заточения никто еще не умирал. А спасать ее не спешили. Так и просидела она в чулане, пока весь Сэтморт готовился к свадьбе. А по деревне уже ползли шепотки, звали Злату мертвой невестой. А мертвая невеста — почти покойница. Ее и из чулана выводили, как покойницу: лицо и тело накрыли покрывалом, расшитым ритуальными узорами. И Злата уже не упиралась — смиренно шла следом за тем, кому доверяла, как самой себе. За отцом, променявшим дочь на благосклонность нового хозяина.

Я стояла в стороне, пока процессия медленно двигалась к площади. Тошно было. И от кузнеца, что, как шелудивый пес, ластился к тому, кто лишал его дочь свободы и гордости. И от людей, не смеющих перечить. И от себя, запустившей Дарена в деревню. Кто знает, не попадись ему тогда на пути мои злость, обида и ярость, остался ли бы он в Сэтморте?

Перед площадью все остановились. Там, в центре, уже стояла широкая добротная лавка, накрытая периной. Внутри все застыло от ужаса, когда я поняла, для чего эта лавка. Злата громко закричала и забилась в чужих руках изо всех сил. Но Дарен, с виду такой хилый, оказался сильнее дочки кузнеца.

— Я пришел, и я стану тем, кто спасет вас от мертвых богов и лживой веры. Сегодня я оплодотворю эту землю, а вы все будете свидетелями. И урожай наш утроится. Так говорю вам я, Дарен.

И он

Кузнец не двинулся с места, когда над его дочерью издевались. Он просто зажмурил глаза и заткнул пальцами уши, словно от этого вопли его дочери, отчаянные, умоляющие, становились тише. Я медленно осела на землю, остекленевшим взглядом уставившись на пламя ближайшего костра. В глазах двоилось, потом — затроилось… А по щеке скользнули соленые слезы. Я прикоснулась к ним пальцем — думала, что больше никогда не заплачу.

— Да пустите вы уже меня, ироды! — пробился сквозь пелену знакомый и такой любимый голос. Я подняла голову. Богдан отмахивался сразу от нескольких мужиков, стараясь пробиться к площади.

«Любимый…» — почти беззвучно выдохнули мои губы. Он не успел, но пытался. Единственный — пытался. Зная, что дальше — порка, если не смерть.

— Священный обряд проведен, — выдал Дарен, роняя на промерзлую землю красную от крови рубаху. Злата, сжавшись в комок на лавке, мелко тряслась, то ли от боли, то ли от холода. И никто, никто не бросился ей на помощь. Как и я.

— Держи, — к скамье тенью скользнула Ждана, укутывая Злату в стеганое одеяло. Ее посеревшие волосы упали на обескровленные губы, которые что-то шептали Злате на ухо. Не знаю, что за слова говорила Ждана, но Злата перестала дрожать.

— Богдану — десять плетей, — продолжил Дарен, вытирая руки полотенцем, что предусмотрительно поднес кто-то из деревенских, — и помните — это все ради вашего блага.

А после, скинув полотенце туда же, к рубахе, ушел в свою избу, больше не обращая внимания ни на людей, ни на девушку, которая теперь была готова умереть по-настоящему.

Глава 10

Сейчас

Над круглой чашкой с отбитой ручкой медленно поднимался пар. Ждана ушла, а я вдыхала горячий воздух, прикрыв усталые глаза, и пыталась придумать, что делать дальше. Время Велесовой ночи прошло, теперь из деревни не выйти до Карачуна. Что делать с Аксиньей, где прятать ее? В Сэтморте, где каждый камень говорит с Дареном, от него не спрячешься.

— И что же теперь делать? — вторя моим мыслям, спросила Аксинья.

Она тихо сидела в углу, стараясь не привлекать моего внимания. Словно именно оно было для нее опасно. Глупая, глупая маленькая девочка.

— Сидеть в избе и нос на улицу не показывать. Коли Дарен тебя найдет — делать нечего, выйдешь. А пока побереги честь и жизнь свою. Другой не будет.

— Мне страшно.

— Поверь, тебе есть, чего страшиться.

Голос мой прозвучал грубо, и мне вдруг стало жалко эту девчонку так, словно она была моей дочерью.

— Я костьми лягу, но буду за тебя стоять до последнего.

Аксинья вдруг хихикнула в кулак:

— Костьми. Это потому, что ты старая? — и она засмеялась уже в полный голос.

— В смысле, рассыпаюсь на ходу? — уточнила я, после чего меня тоже одолел хохот. Легкие пылали от недостатка воздуха, а челюсть начало сводить от улыбки, но я продолжала смеяться. И в это мгновение впервые за многие годы почувствовала себя живой. И тогда пообещала себе, что выведу Аксинью из Сэтморта, чего бы мне это ни стоило.

Дарен нашел ее уже через несколько дней. Я возвращалась от Златы с тушкой зайца в руках. Удивительно, но пусть над Сэтмортом не летали птицы, в окрестностях все еще водились зайцы. И мой рот уже наполнялся слюной, когда я представляла, как разделаю его и протушу в горшочке мясо вместе с овощами и пряностями. И уже около крыльца я услышала его — пронзительный испуганный крик.

Заяц упал камнем под ноги, но я, взлетая на крыльцо, этого даже не заметила. Как не заметила и боли в старом теле. Только рассохшиеся ступеньки скрипнули с укором, мол, Вета, беречь себя надо. Кто, если не ты?

— Дарен⁈

Он сидел прямо на обеденном столе и выводил лезвием на дереве витиеватые узоры. Те самые, что не раз вырезал на моем теле. Мертвая деревяшка или живая кожа — ему не было разницы. Все мы для него оставались просто забавой, которая никогда не надоедала.

— Пришла, моя маленькая Лиззи.

Аксинья прижалась спиной к печке и не двигалась. Кажется, даже не дышала. И только ее огромные глазищи сверкали непролитым слезами. Он же встал медленно, подошел и замер, словно змея, готовящаяся к прыжку. Меня снова окатило холодом, и по венам побежал страх.

— Почему ты не сказала, что в клетку залетела новая птичка? Да еще и такая певчая?

— Потому что это не твоя птичка, Дарен.

Слова слетали с языка быстрее, чем я успевала испугаться этих слов. Я знала, что не умру. Он знал, что любимее игрушки ему не найти. Да и как найдешь, если я единственная раз за разом оживала? Оторви руки, ноги, голову — все склеится, зарастет, забудется. А сердце, полное ненависти — останется.

Дарен резко схватил меня за подбородок цепкими пальцами, впиваясь в кожу до синяков — как мне были знакомы эти прикосновения. Хотелось в ответ впиться ногтями ему в лицо, разодрать его до крови и мяса, но я знала: позволю себе вольность — отыграется. И в этот раз не на мне. Поэтому и стояла спокойно, пока бесцветные глаза шарили взглядом по моему лицу в поисках страха и боли.

— В Сэтморте все мое. Ты даже смерти себе позволить не можешь, глупая.

Его ласковые слова змеиным шепотом проникали в уши, заставляя внутренне содрогаться. А он тем временем наклонился ниже, почти касаясь губами впадинки за ухом.

— Все мое. И ты — моя.

Я кинула взгляд на Аксинью, что стояла ни жива, ни мертва, и промолчала. Не стала говорить, что и он не может ни умереть сам, ни меня убить. Пусть, пусть верит в свое всесилие, лишь бы не заметил, не вспомнил, по чью душу пришел в мою избу.

— Птичку покормить и одеть. Я пока не решил, что с ней делать.

Дарен оглянулся, окинул Аксинью взглядом с головы до ног и кивнул каким-то своим мыслям.

— Да, не в моем вкусе. Тощая слишком. Откорми ее, что ли, моя маленькая сладкая Лиззи.

И, оттянув назад мою седую тонкую косу, оставил на дряблой шее прощальный слюнявый поцелуй. И вышел.

— Это… этот… это…

Аксинья кинулась ко мне, захлебываясь в рыданиях, едва за Дареном

— Это не я, честно…Я тихо сидела, как ты велела, — шептала она, уткнувшись в мою впалую грудь. И тело ее сотрясалось от ужаса.

— Все в порядке, маленькая.

Мои руки ласково гладили ее по волосам, по плечам, по спине. Я не успела побыть матерью, но сейчас будто гладила свое дитя.

— Все будет хорошо, девочка, все будет хорошо.

Но будет ли, я не знала.

Глава 11

Тогда

Наступила осень, но урожая больше не стало. Люди начали роптать. Всей деревней гнули спину, надеялись, что страшный ритуал Дарена помог. Особенно надеялся кузнец. Вот только надежды все осыпались пеплом, когда однажды поутру каждый обнаружил у себя дохлую живность или птицу. Злата же только посмеялась, горько и зло.

Я ходила к ней тогда. Старалась утешить. Но она лишь сильнее натягивала на пальцы рукава рубахи и ниже опускала глаза.

— Вета, оставь это, все пустое.

— Но…

— Я порченная. Замуж теперь никто не возьмет, а ему я и даром не нужна. И зачем только отец согласился…

И Злата снова плакала. Слезы эти падали вниз, терялись в складках ее одежды, но не облегчали ее страданий.

— Он ответит за все.

Я говорила уверенно, потому что верила — зло должно получить по заслугам. И я — получу. Мне не было страшно. Страшнее — понимать, какое чудовище я впустила в Сэтморт. И видеть, как за мои грехи расплачиваются другие.

— Иди, Вета, иди.

И я шла. Так заканчивался каждый наш разговор.

Вот и теперь я услышала в ответ такие знакомые слова: «Иди, Вета». Но дойти до порога не успела: дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались теплый ветер и косой осенний дождь. И он.

— Ну здравствуй, Веточка.

Я скривилась в ответ. Так меня мог называть только Богдан. Тот, от чьего голоса я расплывалась в глупой улыбке. Тот, кто верил мне, как себе. Тот, кому не поверила я.

— Я тебе не Веточка, Дарен.

Пальцы больно впились в ладони, оставляя на коже ровные полумесяцы, но голос остался спокойным. Кто бы только знал, каких усилий стоит мне это спокойствие. Внутри словно крутились жернова, перекручивая внутренности, выворачивая их наизнанку. И видят боги, я держалась из последних сил. Злата же забилась в угол, словно старалась слиться со стенкой. Но в этом не было необходимости. Пристальный взгляд Дарена следовал за мной, ловил каждое движение, каждый вдох и выдох, будто и пришел он в дом Златы не ради нее, а за мной.

— В этом деревне ты для меня та, кем я хочу тебя видеть. А я хочу тебя видеть своей.

— Ч-что?

В ушах зазвенело, а потом все звуки пропали. Дарен что-то еще говорил, но я видела только, как двигаются его губы, а изнутри поднималась тошнота. Я оперлась руками о стол, стараясь удержаться на месте. В голове билась только одна мысль: «Это мне просто послышалось. Просто послышалось».

— Ты слышишь меня? — жесткий холодный голос вернул меня в реальность. — Сэтмор дохнет, как и ваша живность. Нужен новый обряд и новая жертва. И я хочу тебя.

— Я не согласна. У меня нет ни отца, ни мужа. И ты не можешь мне приказать.

— Не могу. Но ты сама смиренно примешь свою участь, поверь мне.

— Тебе нечего мне предложить. И напугать тоже нечем.

Дарен расслабленно приблизился ко мне, пока Злата через раз дышала в углу. А потом больно вцепился пальцами в подбородок, поднимая его вверх:

— Ты это сделаешь, Вета, а не то…

— Я не боюсь смерти, — с вызовом ответила я.

— Своей — не боишься. А чужой?

И я сразу поняла, за чью жизнь он предлагает мне расплачиваться своей. Предлагает, зная, что я не смогу отказаться. Что обязательно соглашусь. Пойду босиком по углям, кинусь в омут, отдамся ему перед всей деревней, ему же на потеху, лишь бы он не трогал того, за кого и умереть не жалко. Лишь бы не трогал.

Одинокая слезинка скатилась по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. Дарен провел по ней костяшками пальцев, почти нежно, почти ласково. А потом наклонился и слизнул еще одну слезинку.

— Через неделю. На закате. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

И он ушел, забирая с собой последнюю надежду на лучшее.

— И ты пойдешь на это? — Злата отмерла и во все глаза смотрела на меня, пытаясь прочитать ответ на моем лице.

— А ты бы пошла, зная, что или ты, или любимый человек?

— А меня не спросили, — зло бросила она, сползая по стене на пол, — отдали, как корову на заклание.

— Меня спросили, а толку?

И не услышав в ответ ни слова, я вышла следом за Дареном. Мне оставалась всего неделя. И я должна была найти выход.

Выхода не нашлось. Люди хоть и боялись происходящего — но Дарена боялись больше. Ни один не решился сказать хоть слово против. Богдан бы этого так не оставил, но мне достаточно было той боли, что я ему причинила. Больше страданий для него я не хотела. Поэтому молчала. Остальные, видимо, помнили, что случилось в вечер, когда за Дарена отдавали Злату, поэтому молчали тоже.

Я была в деревне изгоем. Готовить к обряду меня было некому. Я не запиралась в чулане, не надевала рубаху с рукавами, что покрывали кисти и пальцы рук, ела обычную пищу. А все потому, что не собиралась становиться его вещью.

Вечером перед страшным днем я сбежала. Дождалась темноты. Словно мне в подмогу, даже луна почти затерялась за сизыми тяжелыми тучами, что давили к земле, заставляли чаще делать вдох, зато скрывали мою фигуру в сумраке. Я быстро шла по заросшей тропинке, то и дело цепляясь подолом сорочки за сухие ветви. Не оглядывалась. Боялась, что, если остановлюсь хотя бы на мгновение — испугаюсь и передумаю. Так и спешила к заветной мельнице, прислушиваясь к каждому шороху, пока не остановилась перед запертой дверью. Я подняла слабую руку и тихо постучалась. Дверь открылась почти мгновенно. Ватные ноги подкосились, и стало тяжело дышать. Богдан молча смотрел на меня, а я не знала, что сказать. Да и что я могла сказать? Что лучше сгнию заживо в своей избушке, чем отдамся на волю Дарену? Что хоть что-то, да должна сделать по-своему, раз уж выбора у

— Вета?

— Помнишь, ты говорил, что мои глаза возвращают тебя в лето каждый раз, как ты смотришь в них?

Мое горло пересохло, и губы несли всякий бред. Но я продолжала говорить, лишь бы не замолчать. Знала: замолчу — и ужас от мысли, что мне завтра предстоит, окатит с головы до ног, словно ушат холодной воды. И тогда я точно не смогу больше сказать ни слова. И сделать и шага тоже больше не смогу.

— Помню, но…

Я сжала губы, собираясь с силами. Навязчивые мысли крутились в голове, не останавливаясь ни на секунду, а перед глазами стояла белая пелена, когда я, словно в омут, шагнула вперед и уткнулась Богдану в грудь.

— Твои глаза возвращают меня домой. Дай мне сегодня побыть дома. Пожалуйста.

Я зажмурила глаза от подступающих слез, но веки начало жечь изнутри. Богдан неловко, словно забыл, как, опустил мне руки на плечи, притягивая еще ближе. В груди разлилось спокойствие, и пчелиный рой в мыслях смолк.

— Пойдем в дом.

Он, заметив, что я не стремлюсь разжимать пальцев, подхватил меня на руки и занес внутрь.

— Прости, прости меня, — словно в бреду, бессвязно шептала я ему в рубаху, прижимаясь всем телом так сильно, как могла. Мне казалось, что если сейчас разорвать объятия — я умру. Останется тело, оболочка, но мое сердце навсегда застрянет там — в его груди.

— Я давно простил.

Богдан посадил меня на лавку и опустился передо мной на колени.

— Я давно простил тебя, Вета.

Его горячие большие ладони сняли в ног башмачки и обхватили заледеневшие ступни. Я смотрела Богдану в глаза, и тепло от его рук поднималось все выше, и скоро заполнило все тело.

— Но почему тогда?

— Это больно.

Он отстранился, и больно стало уже мне. Пальцы изнывали от желания прикоснуться кончиками к отросшим волосам цвета ржи, к четкому контуру пухлых губ, к сильным плечам. Но я замерла без движения от страха, что сейчас передо мной снова откроется дверь, но теперь в другую сторону.

— Больно, когда тебе не верят и не дают ни единого шанса объясниться, — продолжил Богдан, уткнувшись лбом в мои колени. — И от того, что ты не перестаешь любить, несмотря ни на что — тоже больно.

Любит? Он только что сказал, что любит меня? После всего того, что я сделала?

— Я…

— Молчи. Ты пришла — и мне достаточно этого.

— Я пришла. Можно, я останусь с тобой?

Я повела плечом, и мягкая ткань ночной сорочки заскользила вниз по плечу, оголяя его. Еще никогда и никому я не открывала своего тела, но теперь мне было нечего терять.

— Вета, что ты…

— Теперь молчи ты, — я прижала указательный палец к пухлым губам, — я знаю, зачем пришла.

И встала, окончательно избавляясь от сорочки. Тело мигом покрылось мурашками от холода, но внутри все горело от взгляда, которым Богдан скользил по моему телу, изучая его.

— Я люблю тебя, — повторил он прежде, чем прикоснуться ко мне в первый раз.

— И я тебя люблю.

Уже засыпая, он бормотал мне на ушко глупости о свадьбе, семье и детях. «Прости, — думала я, засыпая под этот шепот, — прости, завтра я снова сделаю тебе больно. Но уже в последний раз».

Утром я тенью скользнула за дверь, когда Богдан еще спал. Пора было готовиться к ритуалу. Ему я оставила на столе записку. Просила дать мне время. А вечером помолилась богам и попросила за Богдана — не знала, как смогу смотреть ему в глаза. Но знала другое — вчера убедилась, что сделала правильный выбор. Его жизнь стоит сотни моих. И если я могу отдать хотя бы одну из них — я отдам без сожаления.

Смеркалось, когда Дарен постучал в мою избу.

— Готова?

Я криво улыбнулась. Разве можно подготовиться к тому, что меня ожидает?

— Шел бы ты лесом, Дарен. Да и лес бы тебя не взял.

— Поговори у меня.

Острые пальцы вцепились в длинную косу, оттягивая голову назад. Я скривилась от боли, выпустив со свистом из легких воздух.

— Ты моя, Вета, — со злостью прошипел он, — и поверь, твой ядовитый язык этого не изменит.

А после накинул мне на голову белое, расшитое узорами покрывало, что укутало меня до самых пят.

— В этом доме покойница лежала, — произнес он в пустоту за моей спиной, — я ее выкупаю.

И по полу покатилась брошенная горсть крупы. Я не оказалась достойной даже пары монет.

— Шевелись, Вета. Мое терпение на исходе.

К площади меня вели его на удивление сильные руки. Я слышала людские возбужденные и испуганные голоса, чувствовала запах пота, подступающего дождя и медовухи, но ничего не видела. И была благодарна за это.

— Люди! — мы остановились, и в оглушающей тишине Дарен начал свою речь. — Ваши боги мертвы, а новые еще не приняли вас. Поэтому, как бы горько не было это говорить, необходим второй ритуал. Мы отдадим молодое и сильное тело в дар, окропим кровью и семенем землю, вымолим у богов право жить на этой земле. Да будет плодородна земля в Сэтморте!

И люди, еще недавно роптавшие, подхватили его клич. «Да будет плодородна земля» — раздавалось то тут, то там. А мое горло словно сдавило невидимой удавкой. Пока одни ликовали, у других рушилась жизнь. «Прости, Богдан», — успела я шепнуть себе под нос, а потом меня с силой толкнули спиной на твердую холодную поверхность.

Было больно. Цепкие пальцы с силой вжимались в мои бедра, оставляя на них синяки. Мокрые губы касались коленей, острый язык скользил по телу, а я представляла Богдана и радовалась тому, что мое лицо все еще накрыто покрывалом.

Он взял меня, как и Злату, на глазах у всей деревни. И, когда не увидел на простыне крови — одурел от бешенства.

— ТЫ! ЧТО ТЫ С СОБОЙ СДЕЛАЛА, ДРЯНЬ⁈ — орал Дарен, тряся меня за плечи. Покрывало облепило лицо, и я начала задыхаться. Ему словно этого было мало. Длинные пальцы сжались на моей шее, перекрывая дыхание. Покрывало вздернулось вверх, оголяя грудь, и Дарен в звериной ненависти вгрызся зубами в мою плоть. Я дернулась, но вряд ли он это заметил.

— Может, хватит? Умрет ведь, — раздался из толпы чей-то

— И правда, умрет, — хрипло выдохнул Дарен. «А я не люблю поломанные игрушки», — шепнул он мне на ухо, прежде чем убрать руки с моего горла.

Рваный судорожный вдох вырвался из груди, когда он, наконец отпустил меня. Горло, передавленное этим чудовищем, горело огнем. Легкие пекло, а тело, покрытое синяками и укусами — нещадно болело. И ненависть моя множилась с каждым вдохом.

— Жертва богам принесена, — он сорвал с моей головы покрывало, обтер им окровавленное тело и бросил на землю. — Да будет земля плодородна!

— Вета? Вета!

Мне не надо было смотреть в сторону, откуда донесся крик. Я и так знала, кто кричит, и не смела поднять глаз. Пересохшие и потрескавшиеся губы мои шевельнулись в прощальном «прости», и мир престал существовать.

И этим вечером перестала существовать Вета. Она умерла.

Дарен сам выбрал мне новое имя. Лиззи. Теперь я стала еще одной надломленной игрушкой в его руках. Вот только я — человек. И я пообещала себе, что он еще ни раз пожалеет о том, что забыл об этом.

Глава 12

Сейчас

Дни тянулись медленно и тоскливо. Морозы ударили внезапно, стекла покрылись тонкой паутинкой льда, а в дверные щели то и дело задувал ледяной ветер.

— Аксинья, накрывай обед, — сказала я, кутаясь в теплый платок.

— Так уже ужинать время. Темень-то на дворе вон какая!

Аксинья, располневшая на моей еде, шустро бросилась к полке с посудой. Пока она сносила на стол тарелки с кашей и выпеченный утром хлеб, я разглядывала ее слезящимися от старости глазами. Совсем слепа стала, но не могла не заметить, как из худого нескладного птенчика Аскинья превратилась в красивую птицу. Все-то в ней было ладно: и фигура, и русые густые волосы, и карие глаза цвета меда. И голос — тягучий, обволакивающий. Мы по вечерам часто садились у растопленной печи и вместе пели, пока за окнами гудел ветер, срывая с деревьев оставшуюся листву.

— Мам Вет, а почему Сэтморт стал проклятым местом? — снова спросила Аксинья, усаживаясь за стол. Почти каждый день она задавала мне один и тот же вопрос, а я все еще не знала, что на него ответить.

— Понимаешь… — решилась я, — сначала люди с опаской принимали то, что предлагал Дарен, а потом словно сами покрылись толстой коркой грязи — было им в радость смотреть на страдания ни в чем не повинных девушек. Те, кто пытался что-то поменять, долго не жили. И только женщины продолжали бороться за своих дочерей, не боясь ни боли, ни смерти.

День, когда все изменилось, мне не забыть никогда.

Горячие капли стекали по стенам горящего дома. С громким треском обвалилась крыша, почернели от копоти стены, а изнутри донесся дикий крик. Вчера вечером еще одна стала мертвой невестой. Отец ее смотрел, не отрываясь, как билась в чужих руках его дочь, стараясь вырваться из цепких пальцев Дарена. Смотрел, и подбадривал его. И судорожно сглатывал всякий раз, как оголялась ее плоть. И только мать рвалась к возвышению — но все было зря. Ее дочь осталась последней нетронутой девушкой. Больше проводить ритуал было не над кем.

И тогда она поклялась, что ни один из тех, кто смотрел и наслаждался чужой болью — не выйдет за пределы Сэтморта. Так же, как больше не выйдет она.

А утром над ее домом взметнулось высокое пламя. Она кричала, стонала, проклинала, но из дома так и не выбежала. И искренняя ее материнская ненависть нашла отклик в сердцах богов. Только каких? Все мужчины, кроме Дарена, слегли и померли в течение месяца. Они обрели покой. А вот нас она обрекла на муки — раз за разом надеяться умереть, но оставаться в живых после любых ран и болезней. В конце концов мы уверовали, что держит нас на этом свете не проклятие любящей матери, а зло, проникшее в каждую клеточку тела после ритуала Дарена. Мать ведь не могла желать дочери такой участи?

— А тот, для которого ты надевала те самые рубахи и сарафаны? — Аксинья кивнула головой в сторону сундука.

— Богдан? Богдан умер одним из последних.

Я улыбнулась, и маленькая слезинка скатилась по щеке.

— Как самый достойный.

— Ты все еще любишь его?

Я прикрыла глаза, вспоминая его хлеб, объятия, нашу первую и последнюю ночь вместе.

— Разве для любви существует время?

— Но как… как ты держишься тогда? — с тихим ужасом промолвила Аксинья, округлив свои огромные глазища.

— Местью.

Уже через седмицу мы готовились встречать повелителя морозов и мрака. Ноги леденели в прохудившихся ботинках, пальцы сводило судорогой от холода, но я, оставив Аксинью в доме, вышла за поленом. Злата с Милой уже тащили огромное бревно к площади. Следом, покрытая снегом, шла Олеся. Иней серебрился на ее серой шали и ресницах. В руках она несла корзину с украшениями.

— Леся, всего хватает? — крикнула я, останавливаясь в паре шагов от тропинки в лесок. Из открытого рта повалил пар.

— Ягоды, ленты, сухоцветы, — отозвалась Олеся, не сбавляя шаг.

— Помощь…

— Иди, Вета, справимся.

Далеко идти не пришлось. Я чуть не упала, споткнувшись о маленькое полено с сучком, напоминающим нос. Словно сами боги подбросили его к моим ногам. Я с кряхтением наклонилась к земле и подняла добычу. А распрямиться уже не смогла. Так и ковыляла до избы по сугробам, прижимая к груди бревнышко.

— Вета!

Аксинья, увидев меня из окна, бросилась на улицу, чтобы помочь, как была — в легкой рубахе и цветастом платке поверх.

— Вот дурная девка! Быстро в дом, я не маленькая, справлюсь.

— Вот именно, ты такая древняя, что у тебя от любого лишнего движения кости посыпаться могут! — Аксинья забрала полено и подхватила меня под руки. — Сегодня ты больше не встанешь с печи. Я сама все сделаю, ты расскажи только.

Я улыбнулась. И сквозили в этой улыбке и радость, и горькая печаль. Однажды в такой же холодный день я потеряла самое дорогое, что только было в моей жизни. Жалко, что жизнь я потерять так и не смогла, как ни пыталась.

— Так что делать?

Ее разрумянившиеся с мороза щеки делали Аксинью еще прекраснее. И я молила богов только об одном: пусть Дарен забудет дорогу к

— Украшать, — я пожала плечами, поудобнее устраиваясь у печки, — там, за печкой, корзинка, видишь? Ленточки, ягоды рябины, дички, сухоцветы — бери, что душе угодно, и украшай.

— А потом?

— А потом сжигать будем, прощаясь со старым солнцем, благодаря за прошлый год и прося за новый.

— До самого конца сжигать?

Аксинья уже вставила в небольшие углубления над сучком яблочки — так у полена появились глаза. Я смотрела в это деревянное лицо и просила богов дать Аксинье сбежать. Она не знала, но я уже подготовила для нее теплую одежду и мешок с едой.

— До конца. Говорят, что если от полена много искр, то весна придет рано, урожая много будет.

— И кто-то в это верит?

Она засмеялась звонко, заливисто. Так, как в Сэтморте уже давно не умели. И на душе стало как-то по-особенному тепло.

— Ты в проклятой деревне, где старухи по ночам превращаются в девиц. И ты еще спрашиваешь?

Губы растянулись в улыбке, когда она в ответ пожала плечами. Я так надеялась, что она сбежит, но вместе с тем становилось грустно. Эта девчонка словно принесла свет в нашу давно покинутую богами деревню. Теперь даже вдох давался легче — с груди словно сняли железные оковы.

— А что вы еще делаете в Карачун?

— Оставляем еду для мертвых. Чистим дом водой и солью. А поздно вечером гасим везде огонь, разжигаем на площади большой костер, и каждый от этого костра зажигает лучину, чтобы принести в дом. Три дня в доме должен гореть огонь, три дня без остановки.

— А если погаснет…

— Тогда Карачун заберет тебя. Пришлет своих слуг — медведей-шатунов, что унесут в царство вечного льда и смерти.

— Какие ужасы ты рассказываешь, мама Вета.

— Знаешь, когда живешь так долго, как я — смерть начинаешь почитать за благо.

Наш тихий разговор прервал стук в дверь. Я вздрогнула, как и всякий раз, когда в дверь стучали. Обычно после таких звуков мне надо было идти к Дарену. И сердце заранее начинало колотиться о ребра с такой силой, что казалось — пробьет грудную клетку и свободной пташкой вырвется на волю.

— Я открою.

Мой голос прозвучал надсадно и хрипло. Я не хотела пугать Аксинью, но, кажется, у меня не вышло.

Стук повторился. Дрожащие ладони коснулись ручки двери. Взгляд зацепился за тонкую сеточку морщин, покрытое царапинами дерево, сбитый порожек. Глубокий вдох — и дверь нараспашку, впуская в избу пушистые хлопья снега, что разыгрался не на шутку.

— Ждана?

— А ты кого ждала?

Подружка отодвинула меня в сторону и прошла в дом так свободно, словно была тут хозяйкой. Я облегченно выдохнула и снова улыбнулась.

— Я тут у вас решила на ночь остаться, вы не против?

— Да нет, конечно!

— Вот и хорошо. Чем дальше от Дарена, тем лучше, — пробормотала себе под нос Ждана, но я ее услышала.

— Я…

Но не успела сказать ни слова, как дверь снова отворилась, но в этот раз с размаху стукнувшись о стену. Мой ветхий домишка пошатнулся от удара.

— Все в сборе? — Дарен остановился в дверном проеме и облокотился на стену, даже не думая закрывать дверь. Снег, медленно оседая на полу, таял, оставляя лужицы. Ветер взметнул занавески, сорвал с полена сухоцветы и бросил их мне под ноги. И принес запах Дарена, от которого скрутило внутренности и бросило в дрожь.

— Я собирался в Карачун провести обряд. Сэтморту давно нужна свежая кровь, да и девчонку ты раскормила для меня. Не так ли, милая моя Лиззи?

Он облизнул тонкие губы, и внутри меня снова заворочалась ненависть.

— Но вам повезло. Месяц выдался суровым. Подождем, пожалуй, до следующего праздника. Надеюсь, моя невеста не против?

Он кинул плотоядный взгляд на Аксинью, а я еле подавила в себе порыв подскочить с места и заслонить ее собой. Знала — коли покажу, что волнуюсь — и Дарен наплюет на мороз. Лишь бы сделать мне больно — возьмет Аксинью прямо на снегу под отблесками праздничного костра.

— Ладно… — протянул он, не дождавшись ни испуга моего, ни злости. — Лиззи, ты со мной. Остальные могут и дальше… — и презрительный взгляд упал на полено, — играть с деревяшкой.

И вышел, не дожидаясь меня. Я злить его не стала. Подхватила с лавки шубку, коротко кивнула Ждане и вышла следом.

Глава 13

Тогда

После ночи с Богданом я понесла. Мне не нужно было ни знахарей, ни бабок, чтобы чувствовать, чье семя проросло в моем нутре. Любовью наполнялась каждая клеточка, и мне снова хотелось жить. Жить, несмотря ни на что.

После того ужасного вечера, разделившего жизнь на «до» и «после», я пряталась в избе и не откликалась ни на стук, ни на звук своего имени.

— Вета! Вета, открой!

Богдан долбился в дверь, как и каждое утро, вот уже которую седмицу. И душа моя рвалась к нему… Но голова оставалась холодной. Я не хотела видеть в любимых глазах ни разочарования, ни отвращения. Я знала — такую любить нельзя. А жалость мне была ни к чему.

— Вета, да открой же ты…

Громкие крики сменились отчаянным шепотом. Он проникал в уши сквозь крепкие бревна, бередил сердце и память. И однажды я не выдержала.

— Да что ты ходишь каждый день под окнами, житья не даешь⁈

Я захлебывалась рыданиями, пока дрожащие пальцы открывали дверь. Внутри словно все выстудило, и только сердце, непослушное и глупое, горело тлеющим огоньком.

— Не нужно мне ни жалости твоей, ни сочувствия!

— А любви?

Он аккуратно перехватил мои трясущиеся ладони и, сжав их в своих — больших и теплых — приложил к губам. Васильковые глаза взглянули на меня из-под дрогнувших ресниц, а губы тронула боязливая, осторожная улыбка:

— А любви моей тебе тоже не нужно?

И я, упав на колени прямо там, на пороге, зарыдала еще горше. О своей глупости, о погубленной жизни, о потерянной подруге. Богдан присел рядом, прижав меня сильнее к груди.

— Тише, тише, моя Веточка рябиновая, любушка моя.

— Он… перед всеми… И ты видел… Я же грязная теперь.

— Ты любимая.

Голос его звучал твердо и без капли сомнения. Словно перед ним не

— Ты любимая. Прежде и после.

Богдан наклонился, чтобы заглянуть в глаза. По сердцу полоснуло этим взглядом — прямым, горячим.

— Ты любимая, и ничто этого уже не изменит.

И я поверила ему. Потому что очень хотелось верить.

А потом Дарен разошелся не на шутку, потому что не было ему преград. Отцы отдавали дочерей, мужья — жен. Кто выменял родных на корову, кто — отдал просто так. И однажды очередь дошла до совсем молоденькой девчушки — дочки Марфы. А Марфа была ведьмой. Уж как просила она, как заклинала… Но в семье мужчина хозяин, даже если ты ведьма. Так и прокляла Марфа Сэтморт.

Богдан умер последним. Я сидела у его кровати на старой мельнице, утирала пот с бледного лица, ловила последние улыбки. А он держал обессиленные руки у меня на животе — малыш толкался в отцовские ладони, упрашивая того держаться, дождаться его.

Но Богдан не дождался. Внутри все заледенело, когда пришлось закрыть веки, под которыми навсегда потух васильковый взгляд. Я опустилась на пол и тихо завыла, пытаясь подавить рыдания. Малыш аккуратно толкнулся и затих. Обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону. В груди жгло так, что хотелось удавиться, но теперь у меня был наш ребенок. Теперь мне нужно было найти силы жить.

Я вытерла соленые щеки, чувствуя, как горчит на губах, и поднялась с пола. Живот заныл, а поясницу скрутило. Накрыв тело Богдана, я подхватила длинный подол и устроилась на подушках у печки — там было тепло. Боль сразу отпустила, но на сердце легче не стало.

— Не увидишь ты отца своего, милый. Не возьмет он тебя никогда на руки, не прокатит на плечах своих. И петушка на ярмарке не купит.

В уголках глаз снова собирались непролитые слезы. Но я запретила себе плакать.

— Я расскажу. Я все расскажу тебе о папке твоем. Ты только родись здоровым, крепким, как он. А уж я тебя любить буду. Уже люблю.

Хоронили Богдана с особым почтением. Все, оставшиеся в живых, помнили, как вступался он за каждую, получая свои неизменные десять ударов розгами. Все надеялись, что минует его проклятие. Не миновало.

— И охота вам, девкам, заморачиваться…

Этот тихий голос я узнала бы из тысячи. Изнутри начала подниматься тошнота, а по венам полился тягучий яд. Была бы змеей — укусила бы. Была бы зверем — растерзала. Но я оставалась просто женщиной.

— Издох, и ладно, не первый, чай. Зато последний.

В ладонь толкнулся малыш, успокаивая. И я задержала дыхание, стараясь расслабиться. Ради него. Девки молчали, но продолжали обряд. Спорить с Дареном боялись. Мое бесстрашие тоже прошло, как только во мне зародилась жизнь. И я должна была ее сберечь, даже если пальцы ломит от желания вцепиться в эту звериную морду, что по ошибке называют лицом. И я берегла.

— А ты, Лиззи, все надеешься выносить этого выродка?

Я сцепила до скрипа зубы, не переставая складывать в домовину дары и поминальную еду. Всех остальных мужиков хоронили как придется — не осталось добрых чувств у девок ни к отцам, ни к женихам, ни к мужьям. Сыновья, слава богам, уехали из Сэтморта раньше, чем на него обрушилась кара. Для Богдана же срубили домовину.

— Маленькая моя и глупая девочка, — холодные пальцы Дарена схватили меня под локоть, и сухие губы коснулись ушей. По телу побежали мурашки. От страха и отвращения. Но я молчала, боясь разозлить его нечаянным словом. — Завтра ты придешь ко мне и будешь моей. Мало в тебе покорности и смирения. Мало. Но это завтра. Сегодня можешь скорбеть. В последний раз.

А потом он ушел. А я гладила живот и тихо молилась, чтобы боги помиловали нас. И просила о смерти Дарена.

Когда он ударил меня в первый раз, я стерпела. Только прикрыла живот и зажмурилась, мысленно продолжая успокаивать малыша. Уже тогда надо было попытаться сбежать, но куда я могла сбежать из собственного дома? Оттуда, где похоронены родители мои и Богдан? Оттуда, где каждая коряга имеет цену и значение? Вот я и осталась. Спряталась в избушке, старательно зализывая раны. А по ночам, стараясь не рыдать, тихим голосом пела колыбельные, чувствуя, как внутри ворочается наш ребенок.

Темна в озере вода,

Лунный свет не серебрится.

Спи, кровиночка моя,

Спи, а я богам молиться

Буду, чтоб ты смог родиться.

Спи, волчонок, крепким сном,

Ветер в окна гулко бьется.

Твой отец в краю чужом,

Там, где солнце не проснется.

И он больше не вернется.

Там потерян след его,

Птица камнем в воду канет,

На крови горит клеймо,

Зверь на лапы припадает.

Спи, пока он нас хранит

И от горя защищает.

А потом Дарен пришел снова. Наступил сапогом мне на грудь, когда я упала, стараясь сбежать от цепких пальцев. Каблук больно впился в кожу, вдавливая ее в ребра, оставляя на ней отметины. И я застыла от страха за свое дитя, ведь если сейчас каблук сдвинется вниз…

— Ты совсем дурная, да?

Голос у Дарена был ласковый, тихий. Не знай я его — могла бы и обмануться сладкими речами, что лились из поганого рта.

— Я же говорил, я же предупреждал. Ты моя, Лиззи, только моя. Нет у тебя ни отца, ни матери, ни мужа. Только я и моя милость. Только я у тебя и есть.

Он опустился передо мной на одно колено и почти нежно провел рукой по щеке вниз, большим пальцем цепляя губы. Я замерла без движения, боясь даже вдохнуть.

— Так почему ты не ценишь моей милости, Лиззи?

Пальцы вдруг резко и грубо вцепились в мой подбородок, пока голос его продолжал литься медом, разъедая ядом все, чего касался.

— Наверно, надо тебя поучить? Научить уму-разуму, послушанию. Да, Лиззи?

И ненавистные руки скользнули ниже. А я лежала ни жива, ни мертва. Не отвечая, не сопротивляясь. Сквозняк морозил поясницу, деревянные половицы занозами вонзались в нежную кожу, пока его ладони продолжали исследовать мое тело на прочность.

Когда он ушел, громко хлопнув дверью, я так и не встала. Сил не было. Живот ныл, бедра немели, а во рту стоял привкус железа. Дарен любил укусами метить свое. Тогда я и решила бежать.

Собрала в корзину еды и пару рубах, закуталась в теплую шубу и, прикрыв на мгновение глаза, попросила удачи и благословения у богов

Погода стояла безветренная и тихая. Голые деревья, словно частокол, возвышались над избами. Белое полотно под ногами еле слышно поскрипывало, и скрип этот, казалось, был слышен по всему Сэтморту. И я не выдержала — рванула на заплетающихся от ужаса ногах к озеру. А озеро было так же безмолвно, как и все вокруг. Толстый лед потрескивал от каждого моего шага, разрывая звуком тишину. Я старалась не отрывать ног ото льда и скользила, оставляя после себя поблескивающие, сверкающие полоски. По ним Дарен легко мог меня найти, но… Сил заметать следы не было.

Уже через несколько десятков шагов я пожалела, что не попробовала сбежать раньше. До того как во мне пробудилась жизнь, а озеро намертво покрылось мутной пленкой. Будь сейчас осень — я бы просто села на лодку, что и теперь ютилась на берегу, спрятанная под снежным покровом. Но я тогда не сбежала, поэтому сейчас еле шла, переставляя отекшие ноги и чувствуя, как начинает отниматься поясница.

Через озеро я так и не перешла, наткнувшись на невидимую стену.

— Что…

Руки шарили по воздуху, стараясь нащупать конец этой стены, пока я лихорадочно пыталась понять, что происходит. Малыш недовольно толкнулся, словно просил уже снова прилечь и успокоиться, но ложиться было некуда. Да и спокойствия никакого я не чувствовала. Только дурнота поступала все сильнее. Так я поняла, что здесь путь к свободе мне не найти. Поудобнее перехватила корзину и пошла назад, надеясь, что из Сэтморта выведет другая тропа.

Не вывела. Ни одна из.

Глава 14

Сейчас

Карачун Ждана и Аксинья встречали без меня. Я сидела в темноте полуразрушенной мельницы и смотрела сквозь щели в стенах, как на площади полыхает костер. Тот самый, что должен был даровать тепло каждому дому. Вот только Дарену не нужны были ни тепло, ни свет. Он, как паук, свил себе гнездо в том месте, где я когда-то была счастлива. Словно зная, что так сделает еще больнее. А делать больно он умел. И любил.

— Думаешь, я чудовище?

Он появился из темноты внезапно. Я бы дернулась от испуга, если бы были силы. И снова вонзила бы ногти в его бледное лицо, если бы не Аксинья. Все повторялось — я снова притворялась покорной ради другого.

— Думаю, что ты заигрался, Дарен, — вместо этого ответила я, не отрывая взгляда от всполохов костра.

— Я просто беру то, что мое по праву.

— Твое? — я в изумлении уставилась на него, забыв, как дышать. Хотелось смеяться, но не от счастья. — В Сэтморте нет ничего твоего.

Один по-кошачьи ленивый шаг, и вот уже на моей шее снова сжимаются длинные тонкие пальцы. И я знаю, что в них хватит силы переломить позвонки.

— Думаешь, что если ты не можешь умереть — значит, я не могу сломать тебе эту нежную прекрасную шейку?

— Нежную? — голос сипло прорывался через стиснутое горло. — Дарен, я старуха. Давно уже не юная дева.

Я позволяла себе насмехаться над ним, потому что знала — шею он мне не свернет. Возможно, я единственная, с кем Дарен еще что-то чувствует.

Пальцы сжались сильнее.

— Сегодня ты молодая. Все в тебе так же, как в нашу первую встречу. Я уже тогда понял, что мы похожи.

— И чем же мы похожи? — устало выдохнула, как только его руки переместились с шеи на талию. Стоило ему наклониться ниже, как в нос снова ударил запах чеснока и плесени. Глаза заслезились, и я несколько раз сморгнула.

— Мы чудовища. И нам это нравится.

— Чудовища…

Да, наверно, я чудовище. Под ребрами заныло, стоило вспомнить, как я обошлась со Жданой. И Дарен прав, мне нравилось видеть, как глаза ее наполняются слезами, а губы сжимаются в тонкую полоску от бессилия. Нравилось знать, что она страдает. Нравилось быть той, кто правит чужую судьбу там, где боги не удосужились. Делает ли это меня чудовищем? Несомненно.

— И все-таки разница есть.

Без лишней суеты руки мои перекидывают на грудь косу, старательно пряча за волосами фигуру. Была бы замужней — носила бы две косы. Но женой я так и не стала. Лишь опороченной невестой. Мертвой невестой.

— Мне не хочется оставаться чудовищем.

Дарен в ответ только усмехнулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. А я так и не узнала, для чего он меня звал.

* * *

Где он пропадал весь день и всю ночь — мне было неведомо. Я не рискнула и не стала возвращаться в свою избу, но и здесь нашла, как почтить богов. Не оттого, что продолжала верить в них или надеяться на высшую милость, нет. Просто привычные действия успокаивали. Пока руки при помощи ножа аккуратно обтесывали старое полено и вырезали на нем знакомые с детства узоры, сердце снова медленно сжималось, сворачивалось в комочек и леденело. Я чудовище. И вины с себя не снимаю, но где были боги? Чем так провинилась наша деревня, что столько женщин вот уже несколько поколений не могут найти покоя ни телу, ни душе? Наши боги — мертвые боги. И сдохнуть мне, если и они не заслужили такой участи.

Нож неловко скользнул по деревяшке, оставляя за собой изломанный порез вместо очередного завитка. Запахло вязкой смолой, и на шершавой древесной коже выступила прозрачная слеза. Откинув нож в сторону, я с кряхтением подняла онемевшие руки к волосам и сорвала с кончика косы ленту. Зеленая, когда-то она красиво оттеняла мои уже выцветшие глаза. Обмотав лентой полено, завязала красивый бант. А потом поставила деревяшку на стол и, уронив голову на сложенные руки, прикрыла глаза.

Утром, стоило только первым солнечным лучам пробиться сквозь закрытые ставни — подняла на ноги дряхлое тело и на полусогнутых ногах сделала шаг к двери. Толкнула ее руками, бедром — та не поддалась. Отворить ее вышло только с седьмой попытки.

Открывалась дверь медленно, со скрипом. Пока я спала, сидя в неудобной позе, Карачун, не изменяя традициям, завалил Сэтморт снегом. Лишь сухие ветви голых деревьев и крыши изб чернели на белом полотне. Да сизый дым валил из растопленных печей, поднимаясь к смурному небу причудливыми струйками.

Громко поскрипывая и оставляя за собой глубокие следы, прошла там, где еще вчера виднелась вытоптанная тропка. Поднялась на

Дверь распахнулась так стремительно, что я еле успела отпрянуть.

— Мама Вета! Живая! — радостно взвизгнула Аксинья, бросаясь мне на шею.

— Да что со мной станется-то?

— Я думала, думала…

Ее плечи дрогнули. Я неумело погладила пташку по распущенным волосам и взглянула на распахнутую дверь. В проеме стояла Ждана. Со скалкой в руках.

— Что здесь…

Договорить я не успела.

— Аксинья, ну-ка отойди от нее!

Моя девочка послушно отстранилась, и сразу стало зябко. Из избы повеяло теплом и ароматом свежеиспеченного хлеба. В животе, не видавшем еды со вчерашнего утра, заворочался голод. Но я лишь передернула плечами и, сделав шаг вперед, недоуменно взглянула на подругу.

— Что случилось, Ждана?

— Что случилось? — ее такой тихий, такой спокойный голос заставил насторожиться. Будь я волком, волосы на загривке уже стояли бы дыбом. О да, я знала эти интонации. И они не сулили ничего хорошего. Но чем я уже успела провиниться?

— Мама Вета! — попыталась вставить хоть слово Аксинья, но один взгляд Жданы, и моя пташка молча ринулась в избу.

— Может, закроете дверь? Хватит дом мой выстуживать. Чай, не лето.

— О доме вспомнила? А где ты была ночью, когда Карачун дом твой метелями обносил да ветром выстуживал?

— Я…

— Где ты была, ведьма старая? — скалка с гулким хлопком ударилась о ладонь. Аксинья выскочила из избы, накинула мне на плечи теплый пуховый платок и, виновато улыбнувшись, снова скрылась в доме. Дверь на этот раз она за собой прикрыла.

— У Дарена я была. Знаешь же.

— Знаю.

Снова гулкий хлопок.

— А еще я знаю, что ночь сегодняшнюю Дарен у Златы провел. Так где ты была?

— У Дарена…

Сказала, и осеклась. Так значит, не было мне надобности мучиться всю ночь на твердой лавке в ожидании того, кто назвался моим хозяином. Да и разве не хозяин он мне, коли я так бесхитростно ждала того, кто то бьет, то ласкает, словно дворовую собаку?

Ноги подкосились, и я осела прямо на заметенное снегом крыльцо.

— Глупая ты, Ветка.

Ждана села рядом и, притянув меня к себе, опустила подбородок мне на макушку.

— Мы ждали тебя. Ждали и волновались. Аксинья уже собиралась за тобой ринуться — еле уговорила до утра подождать. Уголек в печь твою принесли. В мою не успели уже…

Она как-то тяжело выдохнула.

— Тяжел год для меня будет.

— А перебирайся ко мне жить, коли мужа своего не убоишься.

Подбородок на моей макушке задрожал, выстукивая странный ритм. Приподняв голову, посмотрела на Ждану. Та смеялась.

— А чего мне муженька-то бояться? Убить не убьет,а долг супружний он и в первый раз стребовать побрезговал.

— Ждана… Но зачем? Зачем он тогда сватался к тебе?

Ее взгляд ожесточился. Лицо окаменело. Скулы заострились настолько, что, казалось, еще пара мгновений — и тонкая старческая кожа треснет, не выдержав костяного напора.

— Место отца моего нужно ему было. Вот и пошел путем тем, что полегче. Не барское то дело пороги чужие обивать да людям добро творить.

А мне вдруг тоже стало смешно. Слезы хлынули из глаз, замерзая раньше, чем успевали скатиться по дряблым щекам. Надо же, столько девок попортил — всю деревню. А жены своей законной и пальцем не коснулся.

— Значит, у нас всего две девицы в Сэтморте, Дареном не тронутые: ты да Аксинья.

— И если мы ей не поможет, то на одну девицу снова станет меньше, — мрачно ответила Ждана.

— Хотела ночью этой ее вывести. Одежду подготовила, узелок с едой собрала… И тут подгадил, ирод чужеземный.

— Пущай, все равно до ночи следующей не тронет он ее. А там и бежать легче будет. Сама знаешь, в день Касьянов даже Дарен наш силы не имеет. А теперь пошли греться в избу, покуда Аксинья сама со скалкой наперевес не вышла.

— А не выйдет. Нет больше скалки-то.

Но, вопреки словам, поднялась. В глазах на мгновение потемнело, и Ждана придержала меня под руку. Старческая рука на старческом локте. Слезящиеся мутные глаза напротив таких же слезящихся и мутных. Морщинистые лица, седые волосы. И любовь во взгляде. Все прошло и отболело, все простилось. А что не отболело — то уже и не отболит, сколько бы времени не минуло. Ждане не вернуть жениха, который и женихом не успел стать. Мне никогда не услышать крика собственного ребенка. И Богдана не увидеть тоже. Потому и держаться за прошлое больше не имеет никакого смысла. Только б Аксинью вывести из этого богами оставленного места. Только б…

Глава 15

Тогда

Воздух дрожал от мороза, а каждый вдох обжигал легкие. Я, стараясь не перетруждаться, взяла из поленницы дрова, набрала в подол щепок и скрылась за дверью избы.

В лицо дохнуло теплом, и по плечам побежали мурашки. На мгновение стало спокойно и уютно, как раньше, когда еще был жив отец. Грустная улыбка скользнула по губам, но не успела исчезнуть, как я почувствовала толчок. Малыш поддерживал меня. И тогда ладонь ласково погладила живот, а в груди небо вспыхнуло множеством звезд. Я не одна. Что бы ни происходило в Сэтморте — я не одна. А значит, во мне найдутся силы жить дальше.

Печка радостно затрещала, лишь только пламя коснулось деревяшек. Я накрыла на стол и тяжело опустилась на лавку. Поясница ныла с каждым днем все сильнее, а после того, как я попыталась сбежать из Сэтморта, и вовсе отнималась при каждом резком движении. Помогать мне было некому, а Дарен так и вовсе презрительно плевался всякий раз, как видел мой живот. Да и разве способен он был вынести саму мысль о том, что внутри меня проросло не его семя? Как еще только не вытравил плод, сама не знаю.

Я старалась не попадаться ему на глаза. Припасы в подполе подходили к концу, но я терпела. Мне не к кому было идти. Мне некого было просить. На всем белом свете нужна я была лишь самой себе, своему малышу да Дарену, который скалился при каждой нашей встрече и многообещающе растягивал в улыбке тонкие губы. Неужто думал, что стоит мне родить — и маленькая Лиззи радостно упадет в его объятия, с готовностью подставляя девичью кожу под острые пальцы и не менее острое

Стук в дверь заставил оторваться от серого куска хлеба, который я, задумавшись, раскрошила по столу. Не стало Богдана — не стало и того, кто накормил бы меня мягкой горячей буханкой. Сглотнула вязкую слюну и крикнула:

— Заходи!

А сама внутренне сжалась, не зная, кого ожидать на пороге.

В избу, неся с собой свежий от мороза воздух, вошла Злата. Ничего не осталось от бойкой дочери кузнеца — ни громкого смеха, ни искорок в карих глаза, в коих когда-то плясало пламя, ни широкой улыбки. Еще одна причина винить себя. Еще один повод меня ненавидеть.

— Глупая девка ты, Вета.

Она прошла к столу, оставляя за собой на половицах мокрые грязные следы. На лавку с глухим стуком опустила тяжелая корзина, накрытая полотенцем. Красные узоры по холсту в этом доме смотрелись так нелепо, что мне стало смешно.

— Забыла, что ли? Мне имя другое хозяином нашим дадено. Нет больше Веты. Померла.

— Вета, Лиззи — едино все. Как есть, дура. Тьфу на тебя!

Злата махнула рукой и опустилась рядом с корзиной. Ее потухшие глаза внимательно впились в мои. Не знаю, что они там искали, да только сил выдерживать этот взгляд не было, и я опустила голову.

Злата тяжко вздохнула и, протянув руку, коснулась ледяными пальцами подбородка, заставляя снова взглянуть ей в глаза.

— Дитя раньше времени скинуть хошь?

— Да как ты!

Я подскочила с лавки, но резкая боль внизу живота заставила рухнуть назад. Громкий стон сорвался с губ и прокатился по избе.

— Говорю же, дура девка, — пробормотала под нос Злата, принимаясь выставлять из корзины на стол какие-то горшочки и свертки.

Я закрыла глаза, покачиваясь вперед-назад и стараясь утихомирить боль. В носу свербило от слез, но я держалась. Малыш требовательно толкнулся пяткой в ладонь, а я вспомнила, что сегодня у меня во рту не было ни крошки. Даже хлеб так и остался скатанными в пальцах шариками лежать на столе.

— На, поешь. Давай, кому говорю!

Злата развернула один из свертков и протянула мне кусок пирога с брусникой. Кисловатый запах разнесся по избе, и я с опаской, но откусила немного. Живот радостно забурчал, снова толкнулся малыш, и тогда я принялась торопливо жевать.

— Вот и умница. Вот и молодец, — тем временем приговаривала Злата, доставая из корзины последнее.

— Я не понимаю…

— Дура потому что, вот и не понимаешь.

Увидев мой непонимающий взгляд, добавила:

— Любить я тебя не любила, и даже начинать не буду. Но разве дите виновато, что мать глупая баба? Тебе есть надо хорошо, коли дитя скинуть не хочешь. Я знаю. У матери вон — десять их должно быть было. Десять раз понесла, но не доносила. Трое нас осталося: я да брата два. И те сгинули.

— Но я ем. Вон…

Хотела уже показать на полки, что прежде ломились от припасов, но рука дрогнула и не поднялась. Прошли те времена. Теперь никто вместо меня не сходит за колодезной водой. И огород никто не вскопает.

— Мы с девками помогаем другу, кто чем может. А ты дичишься, одна в избе своей сидишь и носа не высунешь. Признавайся, дитя то чье? Богданово ли семя? Али нелюдя пришлого?

— Богданово. Как есть Богданово.

И улыбнулась, чувствуя, как малыш сделал очередной кувырок.

— А коли Богданово, так и помощью бабской не брезгуй. И прокормим, и избу уберем, только доноси. Век обязаны доброту и отвагу помнить его. Коли самому Богдану отплатить не получится, так хоть сына его сбережем.

— А сын ли то?

— А есть ли разница? Дочь ли, сын ли? Все едино. Раз в седмицу приходить буду. Не по любви, но тебе ли разница, чем доброта людская вызвана.

И, взяв корзину, вышла за дверь. А на полу так и остались грязные следы.

* * *

Касьянов день наступил внезапно. В детстве моем бабки говаривали, что не держит земля-матушка отродье Чернобожье, вот и появляется тот редко среди люда обычного. Мужики на них прикрикивали строго. Мол, осерчает Чернобог да сам вместо сына своего на землю ступит. И тогда не раз в несколько лет из дома нос казать страшно будет, но каждый год.

Мало что помнила я из тех разговоров, но одно уяснила крепко-накрепко: нельзя в Касьянов день ни работать, ни на улицу выходить, да и дом пущать, как и в Велесову ночь, никого не следует. Иначе болезни одолеют и тебя, и семью твою, и скотину. А коли совсем ума лишишься да свадьбу в день тот справишь, так и уродится у тебя чудовище, какое только нечисти и отдать на воспитание. Поэтому когда в дверь постучали, я осталась стоять там, где стояла. Ни на шаг к двери не сдвинулась. Но стук повторился. Крепкая дверь заходила ходуном, затрещали петли. Из щели над порогом дохнуло холодом и сквозняком пробежалось по избе, выстуживая углы.

— Открывай, моя маленькая, сладкая моя девочка.

И от этого вкрадчивого голоса пробрало до костей. Холодом. Страхом. Диким. Животным. И снова я боялась не за себя.

Несколько шагов на деревянных ногах. Низ живота каменеет и становится трудно дышать. Открыть — страшно до ужаса. Не открыть — точно потерять то немногое, ради чего так крепко держусь за эту жизнь.

Он смотрит на меня насмешливо. Тонкие губы кривятся в такой знакомой злорадной улыбке. Водянистые глаза касаются взглядом губ, ключиц, опускаются ниже, пока не останавливаются на округлом животе. Миг, — и цепкие пальцы снова смыкаются на горле, заставляя вытянуть шею и оцепенеть.

— Сколько тебе еще носить под сердцем этого ублюдка, Лиззи? Чрево твое теплое, лоно твое мягкое. Я устал делить его с куском мяса, что по недоразумению оказался в тебе. Ошибка моя. Одна моя нечаянная ошибка. И почему я тебе так много позволяю, а?

Большой палец скользит вдоль шеи. Поглаживает. А мне лишь мыслями о Богдане и малыше удается сдерживать тошноту, что поднимается от каждого его касания.

— Отвечай!

Одно движение, и перед глазами мельтешат мушки, а по позвоночнику катится холодный пот. Сквозняк приподнимает подол рубахи и холодит ступни. Я нервно сглатываю, чувствуя каждый костлявый палец Дарена.

— Недолго осталось. После Купалы разродиться должна.

Он отпускает мое горло, и большие руки обхватывают живот. Внутри с громким звоном лопается натянутая струна. Я боюсь этих рук на моем животе. Одинаково боюсь и боли, и ласки, что они могут

— Недолго говоришь?

Бережные и мягкие поглаживания. Дарен опускается на колени и касается живота губами. И от этой дикой ласки хочется выть и бежать куда подальше. И я больше не знаю, как удержать дрожь.

Он чувствует ее, и губы снова трогает самодовольная ухмылка. Еще один поцелуй.

— Знаешь, а он бы мог называть меня отцом.

И я так сильно сжимаю зубы, что слышу их скрип. Только молчи, Вета, только молчи. Ради дитя своего молчи. Век воли не видать. И в Нави покоя не видать. Что угодно пусть боги за вину мою с меня спросят, что угодно платой заберут. Лишь бы малыш мой жил да горя не знал.

— Я бы коня ему деревянного подарил. С настоящего высотой. Да преемником своим сделал, когда вырастет.

И что-то во мне окончательно ломается на этих словах.

Рывок, и нож, которым я еще с утра строгала игрушки для малыша, оказывается в моей дрожащей ладони. Но не успеваю сделать ни одного движения, как узловатые пальцы стискивают мои, аккуратно вытаскивая его. А тихий голос успокаивающе бормочет:

— Вот так, девочка. Вот так. Добрый я сегодня. Всегда с тобой добрый. Сам не знаю…

Договорить ему не дала внезапно распахнувшаяся дверь.

Злата, как была, застыла на пороге: со сползшим с головы платком, прилипшими ко лбу влажными волосами, с корзиной в левой руке. Не знаю, что она подумала, когда увидела Дарена, который держал меня за плечи и покачивал убаюкивающими движениями, не переставая поглаживать живот. Снова усомнилась в том, чье семя прорастает во мне, подобно ростку, пробивая сквозь любые невзгоды путь к свету? Или заметила ужас в моих глазах?

— И что ты делаешь здесь, Злата? — обманчиво спокойным голосом начал Дарен. — Или ты не знаешь, что в Касьянов день не следует из дома выходить, дабы беду в дом не привлечь?

— Я…

Она было попятилась, но сама себя остановила, гордо вскинув голову. На какое-то мгновение я увидела перед собой прежнюю Злату. Но вот плечи опять опустились, взгляд потупился. И вместо Златы на пороге моем снова стояла она — мертвая невеста.

— Я для Лиззи еды принесла.

— А у моей маленькой Лиззи что, полки и подпол пустуют?

Он оглядел мою избу и только хмыкнул.

— Даже если и так. Разве это стоит того, чтобы в Касьянов день покидать свою избу? Поголодала бы Лиззи день один, худо бы с того не стало.

Дарен ослабил объятия, и я только-только облегченно выдохнула, понимая, что гнев его позади… Как Злата ответила:

— Так нельзя голодать бабе, коли дитятко под сердцем носит. Так и потерять его недолго.

Хищные пальцы снова сжались на талии, впиваясь в нее до боли. Была бы чуть наивнее — удивилась бы, что тот, кто еще недавно хотел быть отцом моему ребенку, вдруг так злится при одном упоминании о малыше. Но я наивной не была. Знала, что Дарен просто издевается. И знала, что сейчас он опаснее любого зверя.

— Потерять, говоришь?

Он отодвинул меня на расстояние вытянутых рук и внимательно оглядел с головы до ног. И я кожей чувствовала его этот замораживающий взгляд, от которого волоски на теле вставали дыбом.

— Так, может, мне просто запереть тебя на пару дней без еды, маленькая моя? И не будет тогда между нами преград.

Тихий шелестящий голос. Ленивая поступь. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Обманчиво мягкие, нежные движения.

Злата стоит, боясь сделать вдох. Тяжелая корзина оттягивает руку, но на пол Злата ее не ставит. Молчит.

Острая боль, и длинная коса намотана на кулак. Пинок, — и я на коленях. Снова. Злата, уронив корзину, сбегает. И не мне винить ее. Разве когда-то чужая жизнь ценилась больше своей?

Пока он провожает Злату задумчивым взглядом, хватаю со стола нож и прячу за пояс. Пальцы подрагивают, а сердце стучит в ушах, перекрывая любые звуки. Я не знаю, как дальше быть. Как уберечь то единственное, что осталось у меня от Богдана? Больше жизни хочется смотреть в васильковые глаза и перебирать в пальцах волосы цвета ржи, баюкать у груди маленький теплый комочек, что пахнет материнским молоком и свежим хлебом. Рассказывать ему с улыбкой об отце, который рядом был до последнего вдоха. Вместе с наступлением жары с визгами прыгать в прохладные озерные воды, а потом лежать на берегу, глядя на проплывающие мимо облака. Петь колыбельные и дышать, дышать тем, кто стал причиной жить.

Еще один рывок за косу.

Шершавые половицы оставляют на коже белесые полосы, когда Дарен волочет меня по полу на улицу. От его причудливой ласки не осталось ни следа. Снова дикий зверь смотрит его глазами. В них нет ничего, кроме голода. Ни капли разума.

Снег обжигает холодом колени, забивается за шиворот, залепляет глаза, рот, когда от сильного толчка я лечу лицом в сугроб. Косу Дарен не отпускает. Тянет, заставляя запрокинуть голову.

— Отчего не ценишь ты добра моего, Лиззи? Разве зверь я какой? Любимого похоронить дал да смерть его отгоревать, ублюдка твоего не тронул — пущай живет, думаю. А ты за моей спиной его выхаживаешь, откармливаешь. Наверно, и богам за душу его молишься?

Он отпустил косу и присел передо мной на корточки. Испуг и отчаяние затопили сердце, застили разум, и я принялась лихорадочно отползать на брюхе назад, как вшивый пес. Рук, покрасневших от холода, уже не чувствовала. Низ живота превратился в камень, но и этого я не замечала. Только смотрела и смотрела в водянистые глаза без возможности отвести взгляд.

— Неверный ответ.

Слова, словно камень, брошенный в воду. Замираю. Лицо обжигает пощечина.

Невнятный звук вырывается из горла, но я терплю.

Терплю, когда Дарен опускается рядом в снег и, переворачивая меня на спину, впивается мокрым поцелуем в губы. От остервенелых укусов губы трескаются до крови. Соленой. Терпкой. Металлической. Ему нравится.

Терплю, когда снег под ладонями начинает таять, превращаясь в мерзкую кашицу.

Терплю, когда глухой стон в ухо поднимает волну тошноты, что прокатывается по всему телу. Когда стылые пальцы ныряют под ворот рубахи. Когда губы опускаются ниже…

Но стоит Дарену снова с какой-то необъяснимой, неестественной нежностью прижаться губами к животу, в котором еще теплится жизнь — и под ребрами разгорается жгучая ненависть.

Ладонь ныряет под пояс, а нож взлетает вверх.

Хотела бы я вырезать Дарену сердце, скормить его птицам. Раскидать косточки по лесу, чтобы ни на этом, ни на том

Я успеваю оставить Дарену на долгую память два неровных полумесяца прежде, чем он выбивает нож из моих ослабевших пальцев.

Сжимаюсь в комок из боли и страха, стараясь прикрыть живот… Но Дарен просто встает, отряхивается от снега и негромко говорит:

— Столько возможностей было прикончить тебя, как подзаборную шавку. Жаль, что не убил.

И уходит.

А я, захлебываясь морозным воздухом, смотрю ему вслед.

Светло-русые волосы его с каждым шагом покрываются сединой.

Плечи сгибаются под тяжестью прожитых лет.

Тыльная сторона ладоней покрывается пигментными пятнами и морщинами.

Кажется, сегодня, в Касьянов день, проклятье ведьмы нашло Дарена.

Глава 16

Сейчас

Зима подходила к концу. В этом году она оказалась короткой. Снег стремительно таял, искристыми сосульками свисая с покатой крыши. Солнце припекало, а в воздухе разливался теплый, особенный запах, какой всегда приносит с собой весну.

Аксинья, как солнышко, улыбкой освещала мою избу, в которой нас теперь жило трое: я, моя залетная птичка и Ждана. Вечерние посиделки в темноте под тусклый огонек лучины и громкие разговоры стали для нас обыденностью. Аксинья смеялась, и души наши оттаивали. Ни одной из нас так и не довелось быть матерью: Ждана оставалась невинной, а мое сердце все еще помнило, как под ним билась жизнь. Да только толку от этой боли, что так и не отболела? Аксинья же напомнила о том, какой могла бы быть наша жизнь, если бы нашлось в ней место для семьи.

— Мама Вета! — она влетела в избу запыхавшаяся, румяная, счастливая. — Весна скоро, мама Вета!

Я снова бросила взгляд за окно. Губы дрогнули в грустной улыбке. Скоро весна. А завтра — день, когда у моего желания выжить не осталось никаких причин, кроме мечты увидеть однажды, как в муках корчиться будет Дарен. Как боги заставят его сожрать свои внутренности, а после взойти на костер. Как гореть плоть его будет и не сгорать. И как в пламени этом я обрету покой и надежду, ибо и сама стоять буду рядом с чудовищем, что впустила в Сэтморт по глупости и злости своей.

— Завтра Касьянов день.

Ждана подошла неслышно. Теплые ладони опустились на мои вздрогнувшие от неожиданности плечи и притянули к себе. Тело, онемевшее от напряжения, расслабилось. И я сумела выдохнуть. Касьянов день. Очередной праздник. Очередной обрядовый день. Очередной повод для страха и ненависти.

— Еще одна возможность вывести Аксинью из Сэтморта, — вместо этого сказала я, отстраняясь от Жданы.

— Но разве он позволит?

Голос Аксиньи сорвался, а с лица схлынул румянец. Мы старались не говорить о Дарене без веской на то причины, но тревога не покидала ни одну из нас. Ждана начала все чаще постукивать ногой по полу, а я искусала все щеки в кровь. Аксинья же просто замыкалась в себе, и ни я, ни Ждана не знали, как ее расшевелить.

— И хотел бы помешать, но не сможет. Не в Касьянов день, — твердо вымолвила я, собираясь с мыслями. — Самое главное — не дать ему забрать тебя до полудня.

— А что происходит в полдень? — Аксинья тряслась от страха, но любопытство и сейчас взяло верх, вынудив ее подойти поближе и, опустившись на лавку, требовательно уставиться на меня в ожидании очередной интересной истории.

— Боги мало ведают о справедливости. Но и они не могут отказать истинно верующим и просящим.

— Так говорили деды наши и отцы. Так где они теперь, когда Дарен ногами проклятыми топчет землю нашу да кости, что под ней покоятся⁈ — резко выдохнула Ждана, выронив из рук кочергу. Та с громким стуком покатилась по полу. Мы переглянулись и криво улыбнулись. Уверена, каждая из нас вспомнила тот вечер, когда только боги уберегли Ждану от шрама от кочерги, брошенной моей рукою в подругу. Вечер, который изменил жизнь целой деревни.

— Так что все-таки происходит в полдень? — переспросила Аксинья, задвигая кочергу под лавку. Ее огромные глаза сверкнули в нетерпении. Кажется, она уже и забыла, что только что боялась завтрашнего дня.

Я присела рядом, тщательно расправляя на коленях подол сарафана. Ткань под пальцами никак не хотела разглаживаться и морщилась, как сморщилось со временем и мое лицо. Ждана опустилась напротив, подперев щеку рукой. Она знала обо всем, что сейчас произнесут мои губы. Да и как не знать, когда лишь этот день давал нам возможность выдохнуть и почувствовать себя живыми.

— После полудня в Касьянов день Дарен становится стариком. Дряхлым. Почти слепым. Слабым.

— И вы могли…

Аксинья осеклась и прикрыла рот рукой. Я знала о каждой мысли, что сейчас рождались в ее светлой головушке. И я не осуждала ее. Проблема была только в одном.

— Не могли. Лишь я могла в тот самый первый раз, когда это произошло. Но… Боги и правда мало ведают о справедливости и милости. А потом Дарен стал пропадать бесследно ровно на один день после полудня и на одну ночь, что следует за ним.

— А если…

Щеки ее покрылись лихорадочным румянцем. Глаза заблестели от предвкушения.

— Убить его? И ты готова поднять руку на живое существо?

— Но… но…

Аксинья растерялась. Я видела, как пальцы начинают нервно теребить подол, а зубы — покусывать нижнюю губу.

— Он чудовище, знаю.

Я накрыла ее пальцы своими, останавливая их бег.

— Но он живой, птичка. Если мы убьем его, то чем лучше будем?

— Это не твой бой, девочка, — сказала Ждана, ласково улыбнувшись Аксинье.

— Это не твоя ноша, милая. Мы сами справимся и выдюжим. А тебе бежать надо со всех ног из Сэтморта. Бежать и больше никогда сюда не возвращаться.

* * *

Утром ударил мороз. Я, стоя на крыльце, вдыхала стылый воздух полной грудью. На глаза от холода наворачивались слезы, а ресницы, белесые от инея, то и дело норовили опуститься. Вода, еще вчера капающая с крыши, застыла льдом.

Касьянов день. Время, когда все живое умирает в последний раз.

Приоткрывшаяся дверь стукнула меня по плечу. Ждана, зябко кутаясь в пуховый платок, неодобрительно прищурилась:

— Вета, у нас времени до полудня всего. Может, не стоит стоять столбом на крыльце? Ты бы еще хлебом да солью Дарена встречать вышла.

Моих губ коснулась грустная улыбка.

— Пусть одевается. Одежда у печки греется. А мне пройтись надо.

И, не слушая возражений, ступила на тонкий лед, что покрыл тропинку до самых ворот.

Озеро мое пахло тиной и несбывшимися надеждами. Я смахнула продрогшими пальцами снег с пня и села на него, не отрывая взгляда от темных вод. Ветер задувал под подол, бросал в лицо комья мокрого снега, пробивал насквозь своими порывами. Словно хотел проверить, есть ли внутри что-то, кроме червоточины. А оно было. Сердце билось под ребрами. И с каждым порывом — все быстрее. Будто заново училось стучать. Дышать. Жить.

И вот уже болотный запах на какое-то едва уловимое мгновение сменился ароматом утренней морозной свежести. И от боли по утраченному перехватило дыхание.

Опустилась на колени, не боясь ни запачкать, ни намочить подол. Руки обхватили тело в утешающих объятиях, в которых и смысла-то не было. Я знала, за что расплачиваюсь. И проклинала богов за то, что никак не могу превратиться в труху и развеяться по ветру.

— И как сил у тебя хватает горевать столько времени по тому, кто и вдоха сделать не успел на земле этой?

Сильные руки коснулись вмиг омертвевших плеч. Я знала, что он придет за мной. И намеренно снова погружалась в пучину отчаяния. Тонула в ней все сильнее. Лучше моя боль. Лучше моя агония. Лучше…

— Если бы только я могла умереть, то у меня уже давно бы разорвалось сердце от боли.

— В тот миг, когда закапывала тело его в мерзлую землю?

— В тот миг, когда поняла, что он не дышит.

Тихий, почти неуловимый поцелуй в висок. За столько лет моя ненависть стала так привычна, что я с ней свыклась. Научилась жить. Но до сих пор ничто не пугает меня больше этой странной нежности. От нее хочется бежать так далеко, как только можно. Сбежать, забиться в угол и выть, зажимая рот ладонью.

Но я не двигаюсь.

Оцепеневшее тело — моя главная клетка. И сейчас я рада ей. Потому что пока Дарен здесь, со мной, у Аксиньи есть возможность выжить.

— Все однажды отболит и отомрет, маленькая моя.

Подхватывая на руки, опускается на пень и садит меня к себе на колени. Покачивает, будто малыша баюкает. И от этого под ребрами жжет до невозможности сделать вдох. Озеро снова воняет болотной тиной и дохлой рыбой. Неуловимый шепот щекочет макушку, большие ладони с узловатыми пальцами мерно поглаживают плечи. И я стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Не сейчас.

Он не увидит моей боли.

— Я простил бы тебя. За все простил. Так отчего же ты, Лиззи, держишься за старую жизнь, когда вот он я? Весь Сэтморт к ногам твоим положил бы.

Я вздрагиваю от этих слов. Холодный ветер медленно проникает в грудь, холодит уже не кожу — внутренности. И я замерзаю изнутри. Морозным узором покрываются кости. Леденеет кровь. И изо рта само собой вырывается:

— Мне не нужен был ни ты, ни Сэтморт. Я просто хотела быть с Богданом.

Молчание, от которого волоски на коже встают дыбом. И мне хочется уменьшиться до размеров горошины. Во рту появляется кислый привкус. Кровь, оттаяв, стучит в ушах, заглушая любые другие звуки.

— Твой Богдан давно сгнил. Теперь его и боги с того света не вернули бы. А я здесь. И я здесь всегда буду. Ты моя, как и весь этот Сэтморт. И нет силы, способной изменить это. Даже боги не властны на моей земле.

Мне нечего возразить. И Дарен снова принимается меня укачивать, что-то напевая на незнакомом языке. Так, словно я не просто старая поломанная игрушка, что никак не хочет подчиниться. Так, словно я что-то значу. А у меня сегодня просто сил нет спорить и сопротивляться. Сквозь боль, от которой плавятся кости, я все еще помню, что где-то там, в деревне, есть Аксинья. И я обязана спасти хотя бы ее.

Незадолго до полудня Дарен аккуратно пересаживает меня со своих колен на пенек и так же тихо, как и пришел, скрывается за чернеющими ветвями деревьев. Я долго смотрю ему вслед, но так и не делаю попытки подняться.

* * *

Когда я возвращаюсь в избу, Аксинья и Ждана уже караулят меня у порога. Аксинья держит в руках узелок с едой и неловко улыбается. Так, как будто просит прощение за то, что уходит одна.

— Ну и где тебя носило?

Ворчливый голос Жданы заставляет тоже улыбнуться. Я бы могла рассказать ей о том, как провела время в объятиях Дарена, но зачем? Поэтому просто пожимаю плечами и снова делаю шаг на крыльцо.

Не успеваем отойти от калитки, как на пути попадается Злата. Время не пожалело и ее, но дочь кузнеца отказалась гнуть спину до земли, что нынче принадлежит чужаку. Она стоит прямо, смотрит твердо. И держит в руках окровавленную тушку.

— И далече собрались вы?

В голосе вызов. Аксинья отступает под этой неприкрытой враждебностью. Ждана же распрямляет плечи и, на правах единственной законной жены, а значит, хозяйки Сэтморта, выходит вперед. Пусть и сама не верит, что может еще хоть что-то решать в этой жизни.

— А ты по какому праву задаешь нам эти вопросы?

Сталь и холод, что заставляют запнуться даже меня. Со мной Ждана говорила так всего раз. И я до сих пор столбенею, стоит снова услышать эти интонации.

Но Злата не из пугливых. Она едко улыбается, подбоченивается, и кровь с тушки пачкает подол сарафана и короткую шубку с заячьей оторочкой.

— Ждана, дочь того, кто отдал Сэтморт Дарену в руки. Подруга той, что привела его в деревню и вручила, как подарок, позабыв о дружбе. Неужели в тебе нет ни капли гордости?

Внутри что-то дернулось и лопнуло с протяжным скрипом.

— Гордость моя осталась там, где умер отец. И разве есть от нее прок, если ты одинок и никому не нужен?

— Не боишься, что она снова предаст?

— А что мне терять? Жизнь? Да я бы с радостью. Жалко, что боги души наши не берут. Брезгуют.

Все то время, что велся разговор, Аксинья молчала. Молчала и я. Чувство вины, что и так не отпускало ни на мгновение, липкими щупальцами поднималось все выше по телу, обвивало

— Ждана…

— Жданушка, идти нам надобно, коли успеть хотим! — вдруг звонко выпалила Аксинья, прерывая мои непрошенные слова.

Она выступила из-за моей спины и встала рядом с Жданой. Словно закрыла меня собой от колких слов и жесткого взгляда.

— Вгляните на небо, дурные. Солнце красным шаром за тучу закатилось. Значит, скоро матушка вьюга завьюжит. В этой снежной круговерти затеряетесь. И калитки не найдете, коли воротиться захотите.

— Но нам надо. Мне надо!

В голосе Аксиньи зазвучали тревога и настоящий ужас. Я подошла ближе и взяла ее за узкую ладонь. Тонкие пальчики подрагивали. И дрожь эта была не от холода.

— А тут не тебе решать, девка, — с почти искренним сожалением произнесла Злата. — Все мы там были. И ты будешь. Одним богам ведомо, чем согрешила ты так, что в Сэтморт попала. Мы свои грехи до сих пор не знаем. Никто, кроме той, что стоит за твоей спиной и притворяется человеком. Тварь навья она. Иначе давно бы боги уже прибрали душу ее.

— Так и твоя душа до сих пор по земле шатается, хотя тело вот-вот золой рассыплется. Значится, и ты тварь навья?

Слова Жданы звенят в морозной синеве и сосульками опадают под ноги. Поземка стелется все быстрее, превращая уже подтаявшие сугробы в снежные глыбы. И я понимаю, что Злата права. Не выпустит Касьян нас за порог, не отдаст своей законной добычи. И если мы со Жданой окоченевшими, но живыми вернемся туда, где все началось, то у Аксиньи не будет больше шанса на долго и счастливо.

— Возвращаемся.

Аксинья отшатывается от меня так, словно и правда видит вместо знакомого старческого лица и седых прядей навье создание. Губы ее изламывает горькая улыбка, а руки начинают теребить рукава, выдирая из красной защитной вышивки нить за нитью. Не помогла эта защита нам, не поможет и тебе, пташка. Не сегодня.

— Но ты обещала!

В ее глазах искрятся непролитые слезы, и Злата заливается смехом. Злым, громким, отчаянным. Мы все умеем так смеяться. Каждая, кто отдан был за деньги, скот, жизнь. Каждая, кем откупились. Сегодня Дарен не помеха, но и теперь боги на его стороне.

— Я держу обещания. У нас еще есть время.

Ждана безмолвно поддерживает меня, взяв за руку Аксинью и потянув ту к избе. А я снова чувствую себя чудовищем. Прав был Дарен: мало чем отличаемся мы друг от друга. Даже любя, я приношу людям только боль и страдания.

— Лови.

Мне под ноги летит та самая тушка, что окрасила подол Златы в алый цвет. Заяц. Снова заяц. Но сейчас при виде него ни мысли о еде не возникает. Только желчь поднимается по горлу, и запах крови кружит голову, туманя сознание. Смерть. Куда ни взгляни, вокруг одна только смерть. Ходит по пятам, хватает за волосы, тянет и тянет к себе, чтобы в последний миг отпустить.

Я молча поднимаюсь на крыльцо и с грохотом захлопываю дверь, успев бросить последний взгляд на Злату, которая так и стоит посреди заснеженной тропки. А рядом в сугробе вьюга медленно заметает окровавленную тушку.

* * *

Солнце ласково касается лица, золотит выбившиеся пряди. И счастливый смех проносится за озером, когда сильные руки хватают за талию и сбрасывают меня в чистые, прозрачные воды.

Не успеваю задержать дыхание, и пузырьки стайкой устремляются к поверхности. Мимо проплывают мелкие рыбешки. Сверху солнечный свет закрывает большая тень. И сладкий, медовый поцелуй снова наполняет меня живительным дыханием.

— Веточка моя рябиновая. — Снова поцелуй, от которого звезды в груди рассыпаются огненным заревом. — Счастье мое нечаянное. Нам возвращаться пора.

Отрываюсь от любимых губ и блаженно улыбаюсь, прижавшись к крепкой груди. От холодного воздуха мурашки бегут по плечам, мокрая рубаха противно липнет к телу, но душа поет. Она знает — стоит поднять голову, и я увижу васильковые глаза и волосы цвета ржи. И тогда захочется снова пить хмельные поцелуи, позволяя рукам касаться спины, груди, нырять под подол, вызывая мурашки, но уже не от холода.

Нельзя. Отец с рассветом собирался на охоту. Надо забрать волчонка. Хватит ему у деда нянькаться.

— И как я батюшке в виде таком покажусь?

Смеюсь, взмахивая мокрыми руками. Брызги летят во все стороны. Рыбешки пугливо бросаются врассыпную.

— А я за пригорком сухую рубаху и сарафан для тебя припрятал. И лукошко с земляникой лесной.

— А хлеб? Хлеб взял?

Теплый взгляд, от которого капельки воды мгновенно испаряются с кожи. Хитрая улыбка. Легкий поцелуй.

— А ты ради хлеба замуж за меня вышла?

— Ну не за васильковые глаза же?

И, выпалив явную ложь, броситься на берег, заливисто хохоча. А потом, переодевшись за пригорком, нырнуть в корзину и увидеть буханку свежего ароматного хлеба. Белого.

Когда звезды светлячками рассыпятся по небесному полотну, усесться на лавку у нагретой печки, убаюкивая в объятиях малыша с васильковыми глазами. Сквозь полуопущенные ресницы смотреть, как аккуратно Богдан прикрывает дверь, стараясь шумом не потревожить сына. И чувствовать, как щемит сердце от нежности…

Чтобы потом проснуться.

Говорят, что сны на Касьянову ночь сбываются.

Я обычно не вижу снов.

Но боги любят шутить. И шутки их жестоки.

Глава 17

Тогда

Я почти дошла до повитухи, когда живот скрутила резкая боль. Ноги подогнулись, и я упала лицом в белый, совсем недавно выпавший снег. Лицо обожгло холодом, но я едва ли это почувствовала. На снегу, прямо под ногами, расползалось красное пятно.

— Тише, тише, маленький, — шептала заледеневшими губами, стараясь заставить себя встать и пройти ещё немного, — погоди, потерпи маленько, мама не готова еще.

Цепляясь онемевшими пальцами за придорожные голые кусты, поднялась. Ноги запутались в мокром и буром от крови подоле, и я снова чуть не рухнула навзничь, но удержалась. Шажочек, ещё один…

До дома повитухи оставалось почти ничего, когда от очередного неловкого движения перехватило дыхание и я осела на землю. Голова кружилась, а перед глазами рябило. И белый слепящий снег словно насмехался надо мной, окрашиваясь в красный, как свадебное платье Жданы, цвет.

Кровь на снегу.

Стоило вдохнуть терпкий и вяжущий запах, как меня вывернуло прямо на эту белую, стремительно розовеющую перину. А потом я родила.

— Ну же, маленький… — прижимала я маленькое синее тельце к груди,

Обескровленные губы еле шевелились, но я продолжала шептать глупые, ничего не значащие слова:

— Почему, почему же ты не кричишь⁈

Я целовала крохотный носик, убирала со сморщенного лица влажные волосы, пока по ногам в снег продолжала стекать кровь. Я согревала дыханием эти маленькие ладошки, пальчики… И слышала в ответ оглушающую тишину.

— Кричи, ну пожалуйста, ну почему ты не кричишь⁈

Скрюченные от холода пальцы прижали к груди тельце крепче, а потом я прислонила ухо к груди малыша… И завыла, словно раненная волчица, раскачиваясь из стороны в сторону. Для меня перестали существовать и белый снег, и красные разводы на нём, и чёрные ветви придорожных кустов. Мир погрузился в темноту.

Я не помню, как хоронила его. Только грязные руки, разрывающие промёрзшую землю под снегом. Сломанные ногти и небольшую ямку. Оторванный подол когда-то белой рубахи. Озеро. Моё озеро, которое почти превратилось в болото.

А потом я решила умереть.

Глаза закрылись сами собой, а мне стало наконец-то тепло. Сверху падали белые хлопья, таяли на моих ресницах, и снова падали. А где-то под снегом ждал меня мой малыш, моя нечаянная радость. Боль и ненависть, превратившиеся в счастье. Счастье, которое у меня тут же было отнято.

Я умирала и благодарила богов за это. Я хотела спасения, хоть и знала, что не заслуживаю его. Я умирала, пока не пришёл он. Белый волк. Хранитель. Сквозь пелену слёз видела, как он приближается, тычется в меня тёплым носом, старается растормошить. И тихо поскуливает. И в этом тихом вое я различила тоску и сострадание. Тогда я улыбнулась. Еле-еле, одними уголками замёрзших губ, чувствуя, как лопается на них кожа, а на ресницах дрожат маленькие льдинки. И уснула окончательно.

Очнулась я от скрипа калитки. Мокрая волчья шерсть лезла в нос, вызывая неприятную щекотку, и пахла псиной. Сквозь мутную пелену различила ясный взгляд волчьих глаз.

Снег больше не падал. Гулко, как сквозь толщу озерных вод, расслышала чьи-то перешептывания. Воды расступались надо мной, и голоса становились все громче и четче.

— В крови вся, да пуза лишилася…

— Дитя скинула, что ли?

— Туда и дорога иродову приплоду.

— Дура ты, девка! Богданово семя то было. Да не ходить ему уже ножками по земле батькиной. Не хочет держать его земля.

И тихий монотонный вой сам вырвался из груди. Волк, в последний раз лизнув шершавым языком мокрое от слез лицо, спокойно потрусил к лесу. А я свернулась клубочком и снова закрыла глаза.

* * *

Внутри поселилась пустота. Ладони то и дело соскальзывали на живот, желая снова почувствовать под сердцем жизнь… Но он был мягким и впалым. Ничего не напоминало о том, что мой малыш когда-то существовал. Ничего, кроме вышитого одеяльца, деревянной люльки в углу избы и израненных пальцев. Даже искусанные в кровь губы уже зажили.

Злата собрала деревенских девок, и те дружной гурьбой ломились в избу мою. Мыли полы, варили каши, громко смеялись неестественным смехом. Но я лежала на полатях, отвернувшись к стенке и обхватив живот руками. Обескровленные сухие губы шептали то ли молитвы, то ли проклятия. А я чувствовала себя мертвой. И не имело значения то, что руки и ноги все еще двигались, а сердце билось. Если бы могла остановить его одной лишь мыслью — остановила бы.

Мой мнимый покой нарушен был резко.

Дверь распахнулась с такой силой, что от нее отлетело несколько щепок. Я безучастно проследила за ними взглядом. Одна упала там же, рядом с порогом. Вторую порывом сквозняка отнесло к столу, за которым я сидела. Интересно, что чувствуют щепки, которые жизнью своей и на малую каплю управлять не могут. То же, что и я? А есть ли у щепок боги?

— Посмотри на меня, маленькая…

Громкий шепот, пробирающий до костей. Раньше я бы вздрогнула. Испугалась. Сейчас лишь почти незаметно повела плечами, сбрасывая с них тяжесть чужих слов. Не его я маленькая. Не хочу смотреть. Нет меня здесь. Пустота лишь. И тело.

— Я смогу избавить тебя от боли. Только доверься.

Кожи касается горячее дыхание, и накатывает тошнота. Я опускаю веки, желая снова не чувствовать. Он тот, из-за кого не стало моего малыша. Но даже ненависти во мне нет. Лишь выжженная душа и желание выплюнуть наружу внутренности, чтобы это неприятное чувство, что вызывает во мне мужчина, который так нагло ворвался в мой дом, исчезло.

— Да посмотри уже на меня!

Цепкие пальцы хватают за подбородок. Отстраненно думаю о том, что останутся синяки. Водянистые глаза впиваются в меня взглядом. Требовательно. Внимательно. Словно выискивают что-то на дне моих. Но я знаю, что там нет ни-че-го. Ни боли, ни любви, не ненависти.

Он обхватывает руками мои ноги и, прижимаясь лбом к коленям, что-то исступленно шепчет. Не вслушиваюсь. Смотрю за окно.

Снега больше нет.

На деревьях медленно завязываются почки. Из-под земли пробиваются зеленые ростки. Словно жизнь продолжается. Словно ничего не случилось.

Пустота в груди на мгновение сменяется тяжестью, от которой не получается сделать вдох.

Мой малыш. Мой ребенок. Мой сыночек.

Его больше нет.

Маленькое сердечко никогда не издаст стука.

Маленькая ладошка не обхватит мой палец.

Губы не сомкнутся на груди в требовательном писке.

Никто и никогда уже не назовет меня мамой.

По щеке скатывается одинокая слезинка…

И снова все перестает иметь значение.

Я делаю глубокий вдох. Закрываю глаза.

Интересно, есть ли у щепок боги?

* * *

Сидеть у моих ног Дарену надоело довольно быстро.

Слова и увещевания не помогали. И в ход снова пошли розги.

Деревенская площадь. Почти высохший колодец. Сломанный колышек на солнечных часах. Все умирало в Сэтморте. И я готова была стать следующей, кто покинет эту проклятую землю. Поэтому даже не пыталась сопротивляться, когда Злата по приказу Дарена привязала меня к столбу, который когда-то давно был вкопан на площади для игрищ.

— Какие времена, такие и игрища, — выдохнула себе под нос и закрыла глаза.

Весеннее солнце светило ярко, проникая даже сквозь плотно сомкнутые веки. Опустила голову ниже, стараясь скрыться от палящих лучей.

— Лиззи, поверь, я не хочу делать тебе больно.

Тонкие пальцы коснулись щеки, заправили упавшую на лицо прядь волос за ухо. И Дарен опустился на корточки, чтобы заглянуть в мои глаза. Что он хотел там увидеть? Страх? Так я не боюсь. Теперь мне действительно не за кого бояться. А ему нечем мне угрожать. Когда-то он за мою

— Скажи это, маленькая моя.

Сухие потрескавшиеся губы коснулись безвольной ладони. И мои губы раздвинула насмешливая улыбка. О да, я скажу это.

— Ты хуже нежити, Дарен. И я каждый день молю богов о том, чтобы сдохнуть и никогда больше не видеть твоего лица.

Рука, сжимающая мою, дернулась, но не отпустила. Я почти наяву услышала, как хрустнули пальцы. И улыбка стала шире. Кажется, впервые со смерти моего малыша я почувствовала себя живой.

— Десять ударов, Лиззи. До крови. И если повезет, то уже сегодня боги проникнутся твоими мольбами. Но я бы на это не рассчитывал.

— Да, мой Хозяин. Как вам угодно, мой Хозяин.

Язвительный тон заставляет его скрежетать зубами. А я счастлива настолько, насколько только могу. И если боги не хотят даровать мне смерть, я сделаю все, чтобы и Дарен молил богов о ней. Каждый миг, что носит его эта земля.

Злата задирает мою рубаху, и обнаженной кожи неприятно касается весенний прохладный ветерок. Свистящий звук. Спину обжигает первый удар. Я стискиваю челюсти, стараясь не заорать. Но сиплый стон все равно вырывается из глотки, когда второй удар обрушивается на мою спину.

Дарен стоит рядом и не отрывает взгляда от моего тела. Губы растянуты в ухмылке, но глаза — лед. Такие же бледные и пустые. Следы от розг пульсируют от боли. Губы искусаны до крови… Но Злата не останавливается. И Дарен, подав ей знак повременить, опускается передо мной на колени. Так, словно преклоняется перед моей стойкостью.

— Скажи это, Лиззи. Скажи, что ты моя. Что мне решать, грустить тебе или веселиться. Что я выбираю за тебя.

Он прикасается губами к виску и пальцами зарывается в мои волосы.

— Скажи, что если я повелю жить, то ты будешь жить.

Я молчу. Лучше вытерпеть сотни ударов розгами, чем отдать ему право скорбеть по утраченному дитя. Это моя жизнь. Мой ребенок. Мое горе.

Я молчу, но он читает это в моих глазах.

В его взгляде вспыхивает понимание. Принятие. И злость.

— Продолжай.

И новый удар сотрясает мое тело, почти отправляя душу за грань.

До избы меня проводить никто не подошел. То ли не решился, то ли ненависть была настолько сильна, что вид окровавленной спины, прикрытой рубахой, не вызвал и капли сочувствия.

Поднявшись по ступенькам, рухнула на лавку спиной кверху. Понимала, что надо набрать воды в ушат, принести ее в дом, чтобы отмочить рубаху, которая, пропитавшись кровью, прилипла к коже и причиняла боль при каждом движении. Но ноги дрожали от накатывающей слабости, а раны горели огнем.

Когда сквозь ставни начал пробиваться красноватый отсвет заката, дверь со скрипом распахнулась. Сквозь подступающий жар вгляделась в нежданного гостя. Перед глазами двоилось, но эту худощавую фигуру и копну рыжих волос с ранней проседью я не могла спутать ни с какими другими.

— За что он так с тобой?

Она опустилась рядом на колени и прохладной рукой утерла пот с моего лба.

— Не важно. Я позабочусь о тебе.

В те редкие мгновения, что я выныривала из забытья, моя прежняя подруженька всегда оказывалась рядом. В хорошо натопленной избе уютно трещала печка, пахло травяными настоями и мазями — терпкими, с медовой сладостью и пряной горчинкой. Я слушала ласковую речь, открывала рот для ложки с похлебкой, сухими губами припадала к кувшину с водой и снова проваливалась в беспамятство.

В себя я пришла резко. Просто однажды открыла глаза и не почувствовала ничего, кроме слабости. Даже спину больше не жгло. Аккуратно приподнявшись, коснулась ее руками — пальцы нащупали десять заживших рубцов. Криво усмехнулась. Душа вся в рубцах давно, теперь и тело ей под стать.

Жданы в избе не было, как не было и любого намека на то, что она здесь когда-то находилась. Печка стояла холодная, стол — пустой. И пахло даже как раньше — одиночеством.

— Наверное, привиделось.

Сказала, и сама себе не поверила. Разве без чужой заботы смогла бы я выжить? Если бы никто не кормил, не поил, не обрабатывал раны? Но чтобы пришла та, кого в одночасье лишила я права на счастье? В это душа моя поверить тоже была не в силах.

Аккуратно спустив ноги на пол, медленными шаркающими шажками подошла к кувшину с водой. Тошнота, поднявшаяся к горлу, заставила подумать о еде. На печи заметила горшочек. Приподняла крышку и обмерла, чувствуя, как закипают на глазах жгучие слезы. Он доверху был наполнен кашей.

Рот затопило слюной, и я, схватив деревянную отцовскую ложку, принялась, не жуя, глотать кашу. Вместе с кашей глотала и нечаянные, виноватые слезы. Теперь я точно знала, что должна выжить. Выжить, чтобы отомстить за весь Сэтморт.

И когда Дарен будет гнить заживо, я окажусь с ним рядом, деля и вину, и наказание. Но только лишь я одна.

Ждану я увидела на рассвете в Ярилин день. Она стояла красивая, в белой рубахе до пят. Раннее солнце бликами рассыпалось по огненным волосам, серебрилось в седых прядях. А Ждана упала на распаханное поле и покатилась по нему, собирая рубахой и волосами комья земли, зеленые травинки сорняков и росу с них. Я, шумно выдохнув, покатилась следом за ней.

Когда мы оказались рядом, раскинула руки в стороны и, зажмурившись от страха, сказала:

— Спасибо, что выходила.

Ждана окинула меня недоуменным взглядом, фыркнула, как кошка, и бросила в ответ:

— Не знаю, о чем ты. И, пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной.

Когда она, сломанная, но не сломленная, уходила с поля, высоко подняв голову, солнце все так же целовало пряди ее волос. А я сидела посреди распаханной земли в мокрой грязной рубахе и онемевшими губами шептала молитвы. За Богдана и моего малыша. За Ждану. И за Сэтморт.

Но боги в который раз меня не услышали.

Глава 18

Сейчас

Вместо веселого заливистого смеха дом мой теперь наполняла тягучая напряженная тишина. Ждана продолжала хлопотать по дому, я — печь для Дарена хлеб да пироги. И только Аксинья, съежившись, сидела за печкой, почти не показываясь. Она осунулась и снова стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Даже щеки спали, четче обозначились скулы. А на любые слова и вопросы в ответ звучало молчание. Тяжелое. Давящее.

— Перед многими виновата я, Ждана. Но разве и перед ней провинилась? — раз за разом спрашивала у

— Страшно ей, Вета. Ребенок еще Аксинья наша. Не будь строга к ней. Потерпи.

— Ярила Вешний скоро. Прощаться нам скоро и надеяться, что никогда больше не свидимся. А мне и памяти останется на пару седмиц. И целая седмица — о том, как сидела она за печкой и глазами своими озерами злобно зыркала.

От улыбки морщины на лице Жданы стали еще отчетливее и глубже. Она уселась напротив и принялась перебирать крупу. Пальцы, скрюченные от старости, двигались по-привычному быстро. Направо — хорошие зернышки, налево — шелуха.

— Обида моя к тебе десятилетиями проходила. Дай ей еще время.

— Сколько⁈ Разве осталось оно еще, время это? Скоро росу собирать на Ярилин день да поле распахивать. Праздник плодородия да мужской силы — лучший день для обряда. И надо Аксинью вывести до того, как Дарен решит наконец-то обзавестись новой невестой.

— Так и выведем. Не о том беспокоишься, Вета.

Я накрыла полотенцем тесто и поставила его подниматься. Руки, покрытые мукой, пахли кислой закваской. И я знала — лучше хлеба в Сэтморте уже не будет. Потому что меня учил его печь Богдан.

— А о чем мне еще беспокоиться?

Ждана оторвала взгляд от крупы и, подперев щеку кулаком, внимательно посмотрела на меня. Из приоткрытых ставень дохнуло теплым ветром. Теперь, когда Аксинья не разговаривала со мной, я часто выходила по вечерам на крыльцо, садилась на нагретые за день ступеньки и старалась вдохнуть полной грудью. Слева постоянно кололо, и сделать глубокий вдох не получалось. Но вслушиваясь в стрекот первых сверчков, я медленно расслаблялась и снова начинала верить в лучшее. Не для себя — для той, что который месяц таит обиду. Мое лучшее осталось в той жизни, что уже никогда не сбудется, как и болото не превратится снова в чистое озеро. Как колодец снова водой не наполнится, а колышек на солнечных часах не срастется поломанными половинками.

— О том, как жить дальше будешь. Дарен прощал тебе многое, сама говорила. Но этого… Этого не простит.

— Нам ли страшиться того, что не избежать? Смерти жажду сама, но знаю, что не умру. А боли… Боли я давно уже не боюсь. Устала бояться.

Ждана вздрогнула, несколько крупинок упало на пол:

— Он умеет быть жестоким.

— Я знаю, — губы улыбнулись, однако глаза остались холодны и спокойны. — Но самую большую боль в жизни своей я уже пережила. А тело… Над ним одним лишь Дарен и властен.

— Может, мне тогда остаться? — вдруг раздался из-за спины тихий, шелестящий голос.

Аксинья, про которую мы забыли, вышла из-за печки и теперь смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами, теребя подол рубахи. Сегодня она заговорила со мной впервые с Касьянова дня.

— Я не отдам тебя ему.

Слова, словно камни, упали между нами. Я сделала шаг навстречу. И теперь оставалось ждать, примет ли Аксинья мою помощь. Поверит ли в нее.

Все эти полтора месяца, пока снег превращался в зеленые ростки, а солнце начинало жарить все сильнее, я изо всех сил держала Дарена подальше от своей избы. Сама прогуливалась до того, что было когда-то озером, хотя суставы ныли, а стопы сводило судорогой от долгой ходьбы. Несколько раз приносила пироги к мельнице и нарочито выказывала недовольство, но оставалась, когда Дарен хотел моего присутствия рядом. А он хотел всегда. Лезвие больше не скользило в танце по моей коже, но губы все еще оставляли на теле липкие влажные следы. И Дарену было не важно, что телу этому вот-вот рассыпаться прахом по земле. Словно он, глядя на седые тонкие волосы и сгорбленную спину, все еще видел пред собою молодую зеленоглазую девицу. Я делала все, что могла, чтобы Дарен не вспоминал про маленькую наивную пташку, притаившуюся в моем доме. И то ли у меня получалось, то ли Дарен оказался хитер, но ни слова о ней с самого Касьянового дня так и не прозвучало.

— Он убьет тебя.

Аксинья всхлипнула и кинулась мне на грудь. Тонкое девичье тело сотрясалось от рыданий, а я гладила свою пташку по волосам и счастливо улыбалась.

— С твоим появлением в жизни моей снова возник смысл. Мне не страшна смерть, ты же знаешь. Лишь бы хотя бы тебя уберечь. Чтобы глаза-озера твои плакали только от радости, а в сердце память о нас добрая сохранилась.

— Я никогда не забуду вас.

Мы со Жданой переглянулись и одновременно на миг прикрыли глаза, словно договариваясь между собой. Теперь я не боялась Ярилы Вешнего. Теперь я его ждала.

* * *

Рано поутру, не успев даже умыться, мы втроем ринулись к невспаханному еще полю. На краю его валялся чей-то заранее принесенный плуг. Капельки росы призывно блестели на травинках, звали к себе. Каждый в Сэтморте знал — покатайся по утренней росе в Ярилин день, и жизненной силы да здоровья тебе прибавится.

— Ой как хорошо, как дышится!

Аксинья раскинула руки по сторонам и зажмурилась довольно, как кошка, подставляя лицо первым лучам. Мы со Жданой лежали рядом. Молодые, красивые. Рыжие пряди ее переплелись с моими русыми, а ладонь ее крепко держала мою. Две подруженьки, разделившие долю нелегкую. Две реки, что судьбинушка в одну слила. Только вот воды одной чистые, у второй же — гнилью перепачканные. Да не делают различия боги, ни одну к себе да не приберут. Да и солнце светит обеим одинаково.

— Оставь прошлое в прошлом, Вета, — вдруг тихо сказала Ждана, словно мысли мои прочитала. Кроме Аксиньи, только она одна и звала меня прежним именем. Напоминая о том, кем я была когда-то. Не давая забыть о том, кем я стала.

— Когда тяжесть грехов к земле тянет…

Договорить не успела. Меня прервало громкое мычание.

— Что…

Я подскочила с земли. Молодое тело словно только и ждало этого. Ноги мягко спружинили, голова не закружилась. Ждана встала следом.

Прямо на нас шло небольшое стадо коров.

— Это буренушки? Ждана, скажи, мне не чудится?

Аксинья переводила со Жданы на меня непонимающий взгляд, а мы смотрели на коров широко распахнутыми глазами. Как на чудо.

— Это же просто коровы!

— Нет, птичка моя,

Ждана приобняла ее за плечи, пока я продолжала смотреть на приближающихся буренок, не веря в то, что вижу.

— Скажи мне, видела ли ты в Сэтморте хоть одну корову?

Увидев, как на лицо Аксиньи наползла задумчивость, продолжила:

— То-то же. Весь скот в деревне давно издох. Даже птицы, — и те над Сэтмортом не летают. Только зайцы по кустам шныряют. Ими и кормимся, а не то давным-давно бы вымерли.

— Не вымерли бы, — как завороженная прошептала я, не отрывая взгляда от коров, что становились все ближе. — Боги души наши не берут. Ходили бы, словно нежить, по деревне, как по границе между Явью и Навью.

— Тогда откуда?

Теперь Аксинья тоже смотрела на стало с радостным удивлением.

— Ярила привел, вестимо. Без ведома богов в Сэтморт и муха не залетит.

— Будет теперь у нас молоко да творог, — мечтательно закатила глаза Ждана, широко разведя руки в сторону. Так, словно весь мир хотела заключить в объятия.

И в этот момент я впервые поверила в то, что у нас все получится.

Коровы оказались смирные. Когда мы ввели их в деревню, жизнь в ней будто замерла. Даже ветер перестал покачивать ветви деревьев. Помолодевшие с утра старухи замолчали, уставившись на нашу троицу. Ждана ухмылялась, подбоченившись. Аксинья улыбкой своею согревала всю площадь. Я просто стояла рядом, поглаживая одну из буренок, а та то и дело подставляла свой крутой лоб под мои ладони.

— Принимайте новых жителей! — звонкий голос Жданы нарушил тишину.

Вздрогнула Олеся, которая застыла с холщовым мешочком в руках. Веревочки в нем расслабились, и семена посыпались ей под ноги. Она этого даже не заметила. Злата, что разделывала очередную тушку, чуть не попала острым ножом себе по пальцам. Спохватилась в последний миг. И только Мила, привыкшая отвечать за порядок, сразу взяла все в свои руки.

— Откуда вы их взяли?

Она подошла поближе и внимательно осмотрела каждую коровушку.

— Ярила Вешний дары прислал. Видно, в этом году заслужили мы милости божьей.

— Коровник отстраивать придется… — Мила задумчиво обходила стадо по кругу. — Вот та, что с пятнышком на лбу, скоро отелится. Где бы столько досок да бревен взять…

— Так дом кузнеца все еще не разобранным стоит, — вдруг вставила слово Злата. — Там и сарай, и баня, и кузня — как раз на коровник и хватит.

— Это ведь твой дом! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Мой дом там, где любят и ценят, — отрезала Злата. — Я все равно у Олеси больше времени провожу, чем там. Олеся, примешь на постой?

Семена снова выпали у Олеси из рук, и она робко улыбнулась.

— Мой дом — твой дом.

— Тогда… — принялась снова отдавать поручения Мила, но я ее перебила:

— Тогда надо, как отцы и деды наши, обряд проводить! А ну-ка, тащите сюда поясок!

Мила отошла на полшага. Кто-то из молодых да резвых принес красный пояс. Я постелила его перед собой на землю и каждую буренку провела через него.

— Так запомнят они дорогу домой и не потеряются.

— Видно, прошлые хозяева их забыли о мудрости предков, — проворчала под нос Злата, утирая со щеки кровь. В толпе раздался смех. Казалось, что не только матушка-земля оживает — мы оживаем.

— А кто у нас пастухом будет?

— Я хочу!

Вперед из толпы вышла тоненькая, как тростинка, девушка.

— А осилишь после, как праздник закончится и молодость к концу подойдет?

— Я люблю скотинушку. Сердце кровью обливалось, когда коровы да козы мертвыми падали, — смущенно молвила она, но взгляд не опустила.

— Знаешь, что делать?

— Знаю!

Тряхнув волосами, протянула руку за спину. Кто-то из подруг подал ей решето. И тогда новая пастушка с широкой улыбкой начала обходить стадо по кругу под веселое мычание. Три круга посолонь, три — против. И все это время громко приговаривала:

— Ставлю ограду высокую. Да на три замка запираю я. Замки железные, замки кованые. От змея ползучего, от медведя могучего, от волка бегучего. Никому замки те не отпереть.

А потом мы все дружно затянули песню, готовясь вспахивать поле. Каждая брала из избы то, что имелось: плуг, соху, лопату. Солнце поднялось высоко, когда мы, утомленные и распаренные, остановились передохнуть. Олеся сбегала несколько раз до избы и принесла воды да хлеба. Шумные разговоры и громкий дружный смех прерывались низким мычанием — коровушки паслись тут же.

— Ой, буде каша вкусна теперя! — напевала под нос бойкая дивчина, кружась в обнимку с плугом по полю.

— Жизнь в Сэтморт возвращается, девоньки! — радовалась вторая.

— Может, и проклятие с земли отеческой исчезнет? Сил нет уже жизнь эту доживать. Покоя хочется!

Аксинья сидела в сторонке под деревом и молчала. Лишь иногда улыбка озаряла ее лицо, но тут же пропадала, словно солнышко скрывалось за тучами. Я подошла и опустилась на землю рядом с нею.

— Отчего грустишь, пташка моя?

— Как уйти мне, зная, что ты здесь останешься, мама Вета?

— Посмотри на меня, — провела руками по молодому телу и игриво повела плечиком, — какая я мама? Девка молодая, кровь с молоком!

А в груди все-таки кольнуло на слове «мама». Камень острый и тяжелый перевернулся будто под ребрами и упал ниже, оставляя после себя тяжесть да кровоточащую рану.

— Веселитесь, девицы-красавицы? — Голос Дарена прозвучал неожиданно и резко, превращая веселый галдеж в звенящую тишину. Девушки виновато опускали головы, боясь наказания за свое веселье. Новая пастушка вообще спряталась за спину Златы.

— Так Ярило Вешний! — ответила за всех Ждана. — Время, когда земля оживает. Как тут не веселиться?

— Праздник плодородия, — криво улыбнулся Дарен и кивнул, соглашаясь. — Вижу, Ярило и живности в дар отсыпал. Что ж, действительно, когда, как не сегодня? Вечером, на закате, сыграем свадебку. Да, пташка?

Аксинья была рядом, но он смотрел только на меня. И от этого взгляда, в котором смешались злость и какая-то неприкаянная нежность, что-то внутри снова переворачивалось.

— Лиззи, подготовь невесту. Мила — подготовь площадь. Ждана…

Дарен окинул законную перед богом и людьми жену свою изучающим взглядом и отвернулся, кого-то выискивая в толпе.

— Злата, собери людей и накройте столы. Будем праздновать, как полагается — всей деревней. Нашей одной большой и дружной семьей.

— Но я

— Бесполезные то хлопоты, — перебил он, — только время зазря тратить.

И, снова посмотрев в мою сторону, скрылся за поворотом.

Аксинья прижалась ко мне в поисках защиты. Обнимая ее за плечи, чувствовала, как мою девочку бьет мелкая дрожь.

— Не бойся, мы выведем тебя, — шептала ей в макушку, поглаживая по спине. Если бы могла только — жизнь за нее отдала бы. Но все, что оставалось — дождаться, пока десятки пар внимательных глаз перестанут нас разглядывать, и попробовать вывести Аксинью за пределы Сэтморта.

— Я тоже помогу, — опустилась перед нами на колени Ждана. — Я сейчас в избу. Подготовлю узелок с едой и одежду. Вы пока внимания не привлекайте. А как все снова за работу возьмутся — приходите.

— Снова через болото пойдем? — всхлипывая, спросила Аксинья.

— Да, — я не сдержала грустной улыбки. — Когда-то оно было озером.

— Там в кустах лодка была вроде…

Ждана задумчиво прикусила губу, взгляд ее затуманился.

— Сгнила давно лодка та. Эх, жалко, не видели, откуда коровы пришли. Можно было бы…

— Видела! — громкий вскрик ударил по ушам, заставляя нахмуриться. — Ой, прости, мама Вета. Я видела, откуда буренки пришли.

— Значит, сначала попробуем пойти в ту сторону. Зачем зазря болото ногами месить.

— Тогда я в дом и обратно, — сказала Ждана и, ободряюще сжав ладонь Аксиньи в своей, ушла вслед за Дареном.

Солнце жарило почти по-летнему, и старухи, обретшие снова молодые тела, поскидывали сарафаны, оставаясь в одних рубахах. Работать никому не хотелось.

Поле, вспаханное наполовину, золотилось в лучах полуденного солнца.

— Девки, айда по избам, пока полуденница не нагрянула! — крикнул кто-то, и вчерашние старухи гурьбой повалили назад в деревню.

— Пошли и мы, птичка, чтобы пересудов не вызывать, — шепнула я Аксинье. — А по пути и отстанем.

— Все равно вас Сэтморт не выпустит. Земля тут вдоль и поперек хожена-перехожена, а за границу все одно хода нет. Уж тебе ли не знать.

Аксинья вздрогнула и словно бы заледенела. Из-за ближайшего дерева вышла Злата и с насмешливой горечью взглянула на нее:

— Быть тебе вечером перед всеми нами на площади взятой. Говорит Дарен, что в невесты. Врет. Вся деревня нас таких, обездоленных, обесчещенных, что до последнего на богов уповали и в справедливость верили. Зря. И ты попусту не надейся. Семя его на землю прольется, дабы земля та плодоносила. Да семена те ветром унесет. А ты останешься.

И ушла, помахивая плугом. Злата — дочь кузнеца. Та, что первой познала, каково это — быть невестой Дарена.

— Я… Я не хочу… Я…

Пальцы Аксиньи снова закружили по подолу. Она вся съежилась, будто в попытке исчезнуть. Полуоткрытые губы пытались поймать воздух, но рваное дыхание никак не давало отдышаться.

Я прижала ее к себе и принялась укачивать в объятиях, напевая старую колыбельную. Я почти не помнила слов, только мотив. И заунывная мелодия помогла. Дрожь, которая колотила Аксинью, начала отступать.

— Тебе и не придется. Тебе не придется.

Я продолжала покачивать Аксинью, как вдруг почувствовала чей-то пристальный взгляд. Мурашки пробежались по спине и холодным потом скользнули вдоль позвоночника. Я подняла глаза. Прямо на меня, не моргая, смотрел большой белый волк.

Глава 19

Сейчас

Аксинья на вытянутой руке протягивала волку ломоть вяленого мяса. Я стояла рядом и держала ее за плечи. Знала, что сейчас птичке моей хочется сбежать как можно дальше отсюда. Но Хранителя надо было уважить.

— Не бойся, девочка, — вторила моим мыслям Ждана, — белый волк худо не сделает, наоборот, от беды всякой убережет. Хранителями Сэтморта они издавна были.

— Так отчего же Дарена пустили к вам, коли охранять должны были?

Голос ее выдавал страх и волнение, но рука оставалась тверда.

— Дарену мы сами Сэтморт отдали.

И так горько стало от слов этих, что захотелось снова лечь на землю и уже никогда не встать. Чтоб сквозь тело проросла трава. Чтобы земля эта питалась мною и давала жизнь тем, кто сможет прожить ее достойно.

— Но…

— Отцы сами вручали своих дочерей Дарену. Мужья сами отдавали жен. Гнилью полнилась земля. И если бы враг пришлый был, что кровью да оружием зло несет… Но кого охранять, если сами мы — самый опасный враг свой?

Настороженные уши волка ловили каждый звук. И, словно услышав все, что хотелось, он наконец подошел к Аксинье и мягко взял с руки мясо.

— Раньше, когда жив был отец мой, — сказала вдруг Ждана, — на Ярилу Вешнего мужики всегда отправлялись за околицу кормить волков. Так выказывали благодарность свою за защиту от злого зверя да человека.

— А потом волки перестали выходить из леса к Сэтморту. Тогда мы и поняли, что теперь защищать не нас надо, а от нас.

Волк вдруг сел на задние лапы и, запрокинув голову, протяжно завыл. Тут же из-за деревьев к нему вышла целая стая. Вожак подошел поближе ко мне и, словно старой знакомой, лизнул ладонь.

В груди потеплело, и слезы нежданно-негаданно покатились по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Чрево снова ощутило пустоту.

— Это он.

Упрямые губы отказывались повиноваться и кривились в ломаную линию, пока я пальцами жадно зарывалась в густую волчью шерсть.

— Это он. Тот, кто не дал мне умереть однажды в холодную зимнюю ночь. Не знаю, как смог он прожить так долго, но это он…

Волк отстранился, и вся стая встала за ним, оставляя внутри место для одного человека.

— Птичка моя. Они тебя выведут. Не бойся ничего. Просто вставай в круг. Никакая беда не коснется тебя, пока стая рядом будет.

Аксинья бросилась мне на шею и уткнулась лбом в грудь. Так дитятко, вырастая, прощается с матерью. И я гладила ее по волосам, по плечам, по спине, словно отпуская в жизнь взрослую.

— Я люблю тебя, — сказала так тихо, что я еле различила эти слова в шепоте, похожем на шелест листвы в ветренную погоду.

— В сердце моем всегда будет дом твой.

Поцеловав ее в лоб, отошла на шаг, давая Аксинье попрощаться и со Жданой.

— Беги, девочка, и не оглядывайся, — Ждана крепко сжала

— И пусть боги возьмут души ваши.

Аксинья в последний раз смахнула с щеки слезу и, встав между волками, отправилась за ними, больше ни разу не посмотрев назад.

— Да хранят тебя боги, пташка.

— Да хранят тебя боги.

* * *

Площадь, залитая закатными лучами, вся была заставлена столами. И только в середине ее, как в старые времена, стояла одинокая лавка, накрытая периной. На нее старались не смотреть, но я издалека видела, как взгляды вчерашних старух то и дело падают в ее сторону. Больные, испуганные, разбитые. Столько тел и душ было покалечено на этом месте. И сколько еще будет…

— Мы все правильно сделали, — сказала я, когда Ждана вздрогнула, тоже заметив лавку. Она никогда не узнает, как это… Когда тот, кого ненавидишь, касается тебя не только взглядами, но и пальцами, губами, языком… И слава богам, что хотя бы ее это обошло стороной.

— Я боюсь за тебя.

Ее шепот пробирает до дрожи, камнем вставая поперек горла. И все-таки проваливается глубже. Под ребра. И оттуда ему уже некуда деться.

— Не бойся, Ждана. Сегодня я, как никогда, счастлива.

И, сжав ее ладонь в своей, делаю уверенный шаг вперед.

Толпа передо мной расступается. Раздаются негромкие шепотки. Но я иду вперед с прямой спиной и гордо поднятой головой.

— Эта блаженная опять что-то вытворила?

Я оборачиваюсь на такой знакомый голос. Рябая Аленка теребит в пальцах косу и со страхом посматривает в мою сторону.

— Бу!

Не могу удержаться. И от этой детской выходки окончательно расслабляюсь. Это мой Сэтморт. Мой дом. Мое право защищать его. И даже рябая Аленка — моя.

Аленка вскидывается, желая ответить… Но на деревню, вместе с закатными лучами, вдруг опускается тишина. Она, словно непроницаемая темнота, окутывает площадь. И становится тяжело дышать этим густым и давящим воздухом. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — пришел Дарен.

Светлые волосы растрепаны, и пара прядей спадают на лоб, скрывая под собой глаза. Но я знаю их цвет. И знаю каждый оттенок их. И знаю, что сейчас в них предвкушение, которое сменится яростью. Не оттого, что Аксинья сбежала — не нужна она была ему. Оттого, что я ослушалась, пошла против приказа. Показала, что для меня он не хозяин.

— Ярило в права свои вступил, благословил Сэтморт стадом да землею вспаханной. Так и мы его уважим. Оросим кровью да семенем землю, чтобы всходы были густы, чтобы скот — сыт да жирен, чтобы добром за добро отплатить.

И, усевшись во главе стола, что стоял недалеко от лавки, лениво взмахнул рукой, разрешая присесть и остальным.

В звенящей тишине девушки заняли свои места и так же молча принялись вкушать угощения, что готовили всей деревней. Вон хлеб да пироги, что я вчера с самого ранья пекла для сегодняшнего дня. Вон — запеченные тушки, добытые Златой. В кувшинах молоко, которое сегодня уже успела надоить наша новая пастушка. Прошлогодние яблоки и ягоды, собранные под внимательным приглядом Олеси. Блестящий самовар, что принесла из дома Мила. И даже рябая Аленка не осталась без дела. Я видела, как Дарен подносит к губам кружку с медовухой по рецепту Аленкиного прадеда. Отпивает, и одобрительно улыбается. Аленка выдыхает с облегчением и больше не смотрит ни на Дарена, ни на меня, ни на лавку.

Звезды рассыпаются по небу, когда Дарен наконец-то встает и широким шагом направляется к центру площади. Девушки разжигают костры по краям. Мила достает свирель, и над Сэтмортом разливается жалобная протяжная мелодия.

— Лиззи, где моя новая пташка?

Он шарит взглядом по площади, стараясь отыскать меня. Но меня искать не надо. Я выхожу к нему, не опуская глаз. Мне нечего стыдиться и нечего бояться. Ждана в последний момент хватает меня за руку, стараясь то ли удержать, то выйти и разделить со мной мою участь… Но я мягко разжимаю ее пальцы на своем запястье. Это я впустила Дарена в Сэтморт. Мне и нести ответ перед богами. И перед самим Дареном, коли богам так угодно.

— Улетела птичка твоя, Дарен.

Голос звучит твердо и насмешливо. Я вспоминаю все, чего лишилась, и последние капли страха отступают. Мой отец ушел к прадедам. Мой любимый — не увидел своего сына. Мой сын — не сделал и вдоха на этой земле. И даже озеро мое, моя душа — превратилось в вонючее зеленое болото. Так чего бояться мне, коли все, чего еще может лишить меня Дарен — это жизнь и целые кости?

— Птицы всегда улетают, если не посадить их в клетку и не подрезать крылышки.

Он угрожающе наступает. И в лунном свете бледная кожа его да водянистые глаза становятся почти бесцветными. Да и сам Дарен больше похож на злобного духа, что вырвался за пределы Нави, чем на человека.

— Так отчего же ты, милая моя Лиззи, не удержала птичку? Надо было-то всего-навсего переломать крылья да лапки, чтоб не только не взлетела, но и убежать далеко не смогла. А теперь что, Лиззи?

Еще шаг, и пальцы смыкаются на моем горле. Так привычно, что уже не страшно. Где-то за спиной всхлипывает от ужаса Ждана. Звезды осыпаются с небосклона над головами. И я знаю — это знак от богов. Ярило привел скот в Сэтморт. Хранители объявились впервые за долгие-долгие годы и спасли Аксинью. А значит, и наши души могут обрести спасение.

Дарен наклоняется ниже. Так, чтобы его водянстые глаза были вровень с моими. Легкие заполняет запах чеснока. Тошно, но я широко улыбаюсь. И даже ладонь, держащая меня за горло, не мешает этой улыбке.

— Может, ты просто снова хочешь оказаться на ее месте?

И, больше не задавая ни вопроса, швыряет меня на накрытую периной лавку.

Громкий нервный хохот вырывается из моей груди, мешая сделать вдох. Снова. Я снова здесь. Но теперь твердую поверхность покрывает перина, которой не было в прошлый раз. И Богдан больше не увидит моего позора и стыда. Лишь кучка таких же, как я, старух, каждая из которых побывала на этой лавке. Каждая, кроме Жданы.

Его лицо становится еще бледнее от ярости, когда подошва сапога придавливает меня к лавке. Но тело продолжает сотрясать хохот, который не получается остановить.

— Заткнись!

Пощечина. Голову откидывает в сторону от удара, и я чувствую, как

— Сегодня ты разозлила меня, Лиззи. Сильно разозлила. И коли не уберегла невесту мою, сама сегодня займешь ее место.

И, плотоядно облизнув губы, выдыхает мне прямо в рот:

— Не переживай. Тебе понравится.

А после мою голову, как в тот первый раз, накрывает белая простыня.

Все повторяется.

Я снова молчу. Тогда молчала, чтобы спасти Богдана. Сейчас — потому что спасать меня уже некому.

Дарен остервенело изучает мое тело так, словно не знает каждую трещинку, что оставил на нем сам. Целует, кусает, зализывает раны… А я пытаюсь дышать сквозь боль, оставленную его сапогами, и простынь, которая залепила нос и рот.

Пропадают звуки.

Тело медленно сотрясается вместе с лавкой, на которой лежит. Перина подо мной кажется жестче камня. Меркнет свет.

— Нет, тварь, ты не сдохнешь так легко!

Меня, словно тряпичную куклу, вздергивают вверх его сильные руки. По бедрам стекает на землю семя. Надеюсь, это заставит ее плодоносить.

— Ты вообще не сдохнешь. Это моя деревня. Моя земля. И ты, Лиззи, тоже моя. Больше, чем каждая из них.

Дарен ведет подбородком, словно предлагая мне взглянуть на тех, кого лишила надежды на нормальную жизнь. Я приоткрываю заплывшие глаза. Ждана рыдает, сцепив зубы на сжатом кулаке. Аленка отвернулась и говорит о чем-то с Милой. Олеся, встав на колени, молится тем, кому давно до нас нет никакого дела. И только Злата довольно улыбается. Дочь кузнеца. Первая из тех, кто теперь кучка старух, которые не могут умереть. Та, что ненавидит меня больше прочих. Та, что однажды почти стала моим спасением.

Я, извернувшись в руках Дарена, плюю ему в лицо.

Новая пощечина.

— Я научу тебя покорности, маленькая моя.

Он тащит меня куда-то. Проклюнувшаяся травка щекочет ступни, мелкие камни царапают голени. А я вспоминаю Аксинью, ее глаза-озера… И радуюсь, что она далеко.

— Я слишком долго тебя жалел. Я слишком сильно тебя желал. Я позволил тебе думать, что ты особенная. Думаешь, ты особенная, Лиззи?

На моей шее затягивается веревка. В глазах мутнеет. В груди разгорается сухое пламя. То, что не горит — только жжется и печет.

— Или мне звать тебя Веточкой?

Я дергаюсь от звуков родного имени. Того, что никогда не должно слетать с губ Дарена. И он замечает это.

— Ты не умрешь, Веточка…

Мое имя звучит в устах его, как приговор. Но мне все равно. Пусть делает со мной все, что пожелает, лишь бы только не слышать издевку в его голосе.

— Ты не умрешь, — повторяет он, — но научишься быть моей.

Миг… И мое тело висит в воздухе, подвешенное на сук дерева, что когда-то своей листвой укрывало колодец.

Под веками мелькает образ Богдана, нашего сына и звездного неба. И перед тем, как окончательно провалиться в темноту, я успеваю улыбнуться.

Эпилог

Холодные крупные капли дождя молотили по рыхлой почве, оставляя после себя вмятины. Дарен сидел на земле, обхватив колени руками и покачиваясь из стороны в сторону. Невидящий взгляд его был устремлен вперед. Туда, где на толстом суку висело тело старухи. Морщинистое лицо ее кривилось в счастливой улыбке. И это больше всего вызывало ярость. Жгучую. Терпкую. Горькую.

— Почему, Лиззи⁈

Он уткнулся лбом в стылую мокрую землю, разрывая ее пальцами, и заорал. Песок попал в рот и заскрипел на зубах, но Дарен не обратил на это никакого внимания. Он снова и снова окидывал взглядом седые тонкие волосы, сеточку морщин на старом лице, руки, покрытые пигментными пятнами… Пальцы опять сжались в кулаки от ненависти, граничащей с болью.

— Как ты могла умереть⁈ Как посмела, маленькая лживая дрянь⁈

А после подполз к дереву и стал целовал испачканные в земле босые ступни той, кого сам приговорил к смерти. Каждый пальчик. Выпирающую косточку. Щиколотку.

— Ненавижу.

Он свернулся калачиком под деревом и закрыл глаза, пока капли выстукивали на его коже что-то на своем языке.

— Лиззи, как же я тебя ненавижу.

* * *

Тело сняли, когда оно, разлагаясь, начало вонять.

Дарен, изможденный и отощавший, до последнего просидел под деревом, не позволяя никому прикасаться к Лиззи. И снимал тело ее сам. Так же, как и подвесил. Сейчас оно не весило почти ничего.

Аккуратно занеся Лиззи в дом, он уложил ее на лавку и накрыл белой простыней. На стол бережно опустил мешочек с монетами. И, в последний раз коснушись губами лба и шеи, на которой еще совсем недавно билась жилка, вышел из избы.

— Поджигай, — сказал охрипшим от долгого молчания голосом.

Злата обошла избу по кругу, и та вспыхнула ярким пламенем. Вместе с телом той, что утром болталась на суку.

С другого конца Сэтморта донеслось мычание коров, и Дарен на мгновение отвернулся, бросив взгляд вдаль. Этого мгновения хватило, чтобы незаметной тенью в избу скользнул человек — старуха с седыми прядями, сквозь которые проглядывала потускневшая рыжина.

Когда огонь потух, на месте пепелища нашли два обугленных скелета, что лежали рядом, крепко держась за руки.

КОНЕЦ