Личный менеджер Кощея 2

Глава 1

Мария Доброхотова

Личный менеджер Кощея 2

История Яблочка начинается

До моей смерти остался месяц.

И если Иван Царевич хотел меня спасти, ему бы стоило поторопиться. Потому что чем дальше, тем меньше я походила на добропорядочную царевну.

Разве добропорядочная похищенная дева скачет по болоту в компании недоеденного колобка? А тем временем колобок по кличке Ян весело прыгал с кочки на кочку, минуя топкие места. Золотая пора осени прошла, но лес всё ещё оставался зелёным, сизым и багряным. Под кронами елей стояла торжественная тишина, которую изредка нарушало карканье воронов или крик диких уток, что продолжали тянуться к югу. Днём воздух прогревался, и становилось почти тепло, но северный ветер больше не покидал этих краёв, и пахло приближающейся зимой.

Я надеялась, что лес примет меня. Теперь, когда я больше не была заперта и в моё распоряжение попали самые разные артефакты от колобков-навигаторов до черепов-сигнализаций, я могла ходить в гости к Бабе Яге хоть каждый день. Мне думалось, что пройдёт немного времени, и Тёмный лес перестанет быть для меня таким уж тёмным, я изучу самые большие его тропы, буду знать, где прячутся поляны с грибами и кочки с самой крупной клюквой, а звери будут ластиться ко мне, словно я та самая Белоснежка.

Но ничего из этого не случилось. Мне казалось, стоило лишь отвернуться, как лес встряхивал все свои деревья, кусты и тропинки, чтобы они каждый раз ложились в случайном порядке, словно кости в старой игре, и я никогда не могла найти дорогу домой. За кривыми стволами двигались плотные тени, которые растворялись, стоило попытаться внимательнее их рассмотреть, но на меня больше никто не нападал и карами не грозил. Морок Баит, которого я называла более привычным Байт, снабдил меня списанными, но всё ещё причудливо работающими артефактами. Например, на поясе у меня висела некогда сломанная дубинка-самобийка, а впереди весело скакал колобок Ян. Он был откушен с одного бока, и рана затянулась неровной коркой, обладал дурным нравом и любил орать матерные частушки. Вот и сейчас, перепрыгивая с кочки на кочку, он выкрикивал:

— Как бежал я мимо леса, думал, мыши там пищат! — на каждый прыжок приходилось по одному слову. Ян замолк, сохранив интригу, а я не горела желанием узнать продолжение. — Матушка Василиса, бруснику брать будете? Смотрите, всё болотце в ней, родимой!

И правда, пусть осень оставила позади золотые дни, а на улице стоял зябкий октябрь, болото усыпала яркая ягода. В тех местах, где мы шли, брусничник был ещё совсем молодой, малахитово-бурый, и ягодки на нём были некрупные, но они горели поверх коричнево-зеленого ковра, как маленькие огоньки. Невероятная красота.

— Нет, некогда, — отмахнулась я, помня о главной своей задаче.

— Ну а как же? Кощею наберёте, порадуется, костлявенький…

Для надкусанной булки Ян был удивительно болтлив.

— Если хочет, пусть сам собирает, — отозвалась я, перепрыгивая на следующую кочку за колобком. Она мягко просела под сапожком. — В мои служебные обязанности это не входит.

— Ну, а порадовать не хочется что ль? — лукаво уточнил Ян.

Я замерла посреди болотца, крепко вцепившись в корзинку со своей драгоценной ношей.

— С чего бы мне его радовать?

— А знаете, Вась Петровна, как мои бабка с дедом всегда срамились? У-ух, как она его только не кликала! И поросём, и пьяницей, и пустомелей, и неприлично всячески. А как он занемог, так колени перед идолами сбила о его здравии молясь. Так что, кто на мужика своего бранится…

Хлебобулочный философ, увлёкшись проповедью, не заметил, как я подкралась и, ухватив его за повязку, приподняла над землёй.

— Ой-ой-ошеньки, убивашеньки! — бесстыдно завопил Ян, вращая глазами.

— Если ещё раз на подобное намекнёшь, я тебя в этом самом болоте утоплю, — мрачно пообещала я. — И никакая бабка тебя не отмолит. Понял?

Ян испуганно замер, вися в моих руках, глаза свои огромные вытаращил, а язык будто проглотил.

— Не слышу, понял?

— Помолчите! — огрызнулся он.

Я аж зашлась от такой наглости.

— Ты ничего не перепутал? — выдохнула я.

Но Ян меня как будто не слушал. Он вглядывался в лес, который в тот осенний день был особенно прозрачным, почти звенящим, и легко было забыть, какие опасности скрываются за его деревьями.

— Волкушки, — наконец выдавил колобок. Голос его стал низким, угрожающим — голосом бывалого путешественника. Наш колобок, как известно, и от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл…

— Волки? Где?

Я отпустила Яна — он шлёпнулся поверх кочки, которая наводопела и жалобно хлюпнула — и принялась оглядываться. Волки долго ждать себя не заставили.

Они выступили из-за деревьев один за другим. Первым показался большой лохматый самец с тёмно-серой шкурой. Он шёл прямо на нас, смотрел жёлтыми злобными глазами и не отрывал взгляда не на мгновение. Я впервые видела волка вот так, лицом к лицу, не в зоопарке, а в природе, и зрелище это проняло меня до костей едва ли не больше, чем встреча с Багровым Лешим. Тот был устрошающ в своей форме, но в нём оставалось что-то человеческое: речь, характер, желания и слабости. Волк же был зверем до мозга костей, он не засомневается, не задумается и не прислушается. В нём не было зла, только потребность набить брюхо перед долгой зимой, и мы с Яном показались ему подходящими кандидатами.

Я дёрнулась было влево, на там был другой волк, молодой, поджарый, мне показалось, что он раздвинул губы в ухмылке. Справа на нас так же медленно надвигалась крупная волчица. Они обступили нас полукругом, и пятиться мы не могли: сзади начиналось болото, и нужно было внимательно смотреть, куда ступаешь, повернувшись к волкам спиной. Последнее, что я была готова сделать, это повернуться к голодным хищникам спиной.

— Василисушка Петровна, самое время доставать ваши черепа заговорённые да подмогу трубить, — проговорил Ян, прижимаясь к моей ноге.

И точно! Про сигнализацию свою я совсем забыла. На этот раз со мной был всего один череп, вороний. Я носила раньше целую связку, но так как ни разу со мной ничего не приключалось, набор волшебной самообороны редел, и в конце остались лишь небольшие артефакты, которые служили больше для самоуспокоения, нежели для реальной защиты.

— Токмо глазоньки с них не сводите, — прошептал снизу Ян. — А то вмиг схватят.

Я с трудом сглотнула и кивнула. Стараясь не спускать взгляда с голодной морды самого крупного волка, сунула руку в

— Василисушка Петровна, где ж череп ваш волшебный? — заскулил снизу Ян.

— Ищу! — нервно зашипела я.

Наконец пальцы сомкнулись на прохладной кости, и я быстро выдернула черепок наружу. Его следовало бросить озимь и проговорить: «Как ветра легки, как птицы быстры, так и ты донеси мой клич. Матушка-земля, помоги!»

— Если выживу, велю Байту придумать формулу покороче, — проворчала я, швырнув черепок в болото. Тот влажно чавкнул и остался лежать на сфагнуме. — Так сожрут, пока всё проговоришь.

— Да где же помощь ваша, Василисушка⁈ — возопил Ян. Волки подобрались ещё ближе, и от нас их отделяла пара прыжков. Было что-то неотвратимое в каждом их движении, так что понимаешь, что ты не жилец.

— Похоже, помощи нам ждать не придётся, — сквозь зубы процедила я, занимая боевую стойку: ноги на ширине плеч, одна чуть впереди, корпус вполоборота. Драться я не умела.

— Плохоньки дела наши, — вздохнул колобок.

— А песню ты им спеть не можешь?

— Василисушка Петровна, очи откройте! Разве ж слушать нас будут?

А в следующую секунду произошло сразу столько всего, что я и понять толком не успела. Волки кинулись вперёд, словно с цепи сорвались. Я завизжала, бросилась на землю, закрывая голову руками. Корзина полетела в сторону, сарафан за секунду стал мокрым и грязным. Мир мой сузился до запаха тины, воя и стука крови в ушах.

— И от медведя я ушёл! — долетело до меня, а затем раздался глухой удар.

Я почувствовала совсем рядом движение и сжалась в комок, не успев даже испытать настоящего ужаса… как раздалось жалобное поскуливание, и волк отлетел в сторону, шмякнувшись всем телом в стоячую воду. От неожиданности я приподняла голову, чтобы увидеть, как второй волк отлетел в другую сторону, а Ян напал на волчицу, приговаривая:

— Я колобок, я колобок! Румяный бок, румяный бок.

Уверена, он не был бы таким храбрым, если бы внимание волчицы не было полностью занято новым участником нашей схватки, потому что посреди болота на огромном Сером Волке восседал… Иван Царевич.

На нём был красный кафтан и подбитая мехом шапка, штаны заправлены в высокие сапоги, а пальцы сжимали крепкую булаву.

— Опять лиходейничаете, душегубы? — нахмурил он широкие брови, а Серый Волк под ним наклонился к земле, зарычал. Сородичи его и думать обо мне забыли, присели, хвосты к животу прижали. — Не бойся, девица красная, не тронут они тебя и зверушку твою чудную!

«Ох, нашёл таки. Чёрт!» — это была первая мысль, которая появилась при виде Ивана. Стоило припомнить его совсем недавно, и вот он, нашёл меня даже среди болот Тёмного леса. И такая досада меня взяла, так захотелось отправить этого Иванушку туда, откуда он прискакал, даже несмотря на волков. У меня мороки квартальные отчёты закрывать не умеют, в тереме разброд и шатание, а про наш проект с Байтом и заикаться не стоит — как любой стартап, он сжирал всё время и ресурсы, а Кощей всё был недоволен. Видит Мокошь, не до спасения мне сейчас!

Тем временем волки поспешили убраться, а Серый Волк принял вид равнодушный и независимый. Глаза у него были такие же жёлтые и круглые, как и у его младших собратьев, но светилось в них какое-то вселенское спокойствие.

— Ой, спасибушки за спасеньице! — радостно прыгал вокруг него Ян. — А то Ягусенька не смогла спасти нас, про договорчики речи странные вела.

Иван перебросил ногу через спину Волка и тяжело спрыгнул на землю, погрузившись по самые щиколотки в болотную жижу. Но его это нисколько не смутило. Он широко улыбнулся и протянул мне руку, широкую загрубевшую ладонь мужчины, который привык к тяжелой работе. Я оперлась о неё и медленно поднялась, с удивлением рассматривая своего спасителя. Оказалось, что кафтан у него, пусть и вполне царский, вылинял и потускнел, а серебряные петли были заменены на простые веревочки. Штаны у него были самые простые, зато тёплые, сапоги — сыромятные, грубой работы, без щёгольских носов и отворотов. Хорошо сохранилась лишь шапка: её побила моль всего в двух местах. С широкого загорелого лица смотрели веселые глаза, что которых разбегалась паутинка морщинок.

— Здравствуй, девица-красавица! — дружелюбно улыбнулся он. — Забоялась поди?

— Спасибо за помощь, — я протянула руку, спохватилась, отвесила неловкий поклон. — Вы же Иван-царевич?

— Он самый.

— Вы за мной приехали, да? — спросила я. Губы сами собой сложились в тонкую кривую линию.

— А что? — подбоченился Иван. — Аль не люб тебе?

«Ну за что мне такое наказание? — успела подумать я. — И что мне ему сказать?»

Но царевич не стал меня мучить, а рассмеялся громко, весело.

— Не теряйся, красавица. Знаю, не по возрасту я тебе да не по чину. Но и в женихи не мечу. Мы с Серым просто мимо проезжали, он и почуял, что волки шалопайничают. Думали, кого из деревни прижали, а тут вон оно как! Цельная царевна.

Я обернулась к Сером Волку. Он с нескрываемым скепсисом смотрел на Яна, который подкатывал к нему то с одной, то с другой стороны, непрестанно болтая:

— Ох, было бы у меня чуть больше времечка! Я бы им ух! справа. Затем ых! слева. Я бы им показа-ал, где рачки зимуют.

Серый меланхолично отодвигал колобка в сторону, но тот наскакивал снова и снова.

— Куда путь-дорогу держишь? Проводить ли тебя, девица?

— Я несу прототипы… А где прототипы⁈

Из-за волков с совсем забыла о блюдцах и яблочках, что лежали у меня в корзинке. Одно из них я уже оставила хитрой Яге, другое несла Горынычу. Из них я планировала собрать контрольную группу и провести последние испытания нашего с Байтом изобретения, которое, я была уверена, изменит сказочный мир.

Корзинка моя тем временем медленно погружалась в болото вместе со всем добром.

— А вон она, корзинушка, тонет, родименькая! — с непонятной радостью воскликнул Ян.

Иван, даром что был высоким и изрядно плотным, ловко перепрыгнул с кочки на кочку, подцепил погибающую корзину и вернул её мне. С плетёных прутьев грустно капала мутная вода.

— К Горынычу я иду, — вздохнула я. — Несу ему подарок — блюдце заговорённое, — вдруг мне пришла в голову идея. — Иван, а не хотите поучаствовать в научном эксперименте?

Царевич, надежно придерживая меня за

— Я вам точно говорю, через трясину короче! — сокрушался Ян, прыгая рядом. — Моё чутье внутряное никогдашеньки не ошибается!

— Короче оно короче, — соглашался Иван, — только почто царевну по болоту водить, ежели можно тропами окружными? Дойдёте до Горыныча целыми и сухими.

— Но ведь короче через трясину…

Серый Волк толкнул его лапой и сделал вид, что он тут непричем.

Поход мой к пещере Горыныча стал вдруг намного веселее. Впереди скакал колобок Ян (я попросила не расстраивать ребёнка и разрешить ему быть проводником, пусть царевич и знал лес, как свои пять пальцев), рядом вышагивал большой и страшный Серый Волк, а по другую сторону — Иван, царёв сын и рассказывал забавные случаи из лесной жизни.

— Было дело, шёл я к Кощею, глядь, а на пригорке сидит чудище о трёх головах, а перед ним ягнёночек невинный. Ну, думаю, обождёт Кощей, а я не пройду мимо, не посрамлю имя царское. Достал меч из ножен да бросился на него. «Выходи, — кричу, — на бой честный, чудище поганое!» А Горыныч посмотрел на меня удивлённо и говорит, мол, сам ты поганый, иди отсюда, не мешай. Я его мечом рубить, да только шкура его вековая не рубится. Бросаюсь на него, что колобок твой на Волка, а ему хоть бы хны: к ягнёнку примеривается, пожрать хочет. Тогда я меч свой отложил да за хвост супостата ка-ак дёрну! — Иван рассмеялся, вспоминая былые дни. — Старшая голова огонь в небо изрыгнула, младшая плакать принялась, а средняя словами бранными разразилась: ягнёнок тот оказался ведьмой, которая села в страхе держала, и Горыныч вёл с ней разъяснения, а я ему помешал, и ведьма скрылась. Это я тебе так складно говорю, а Горыныч мне на добром русском всё объяснил, матушку мою непристойно поминая. Бежал я тогда от него до самого Кощея, ахах, — он добродушно хохотнул. — С тех пор так с Горынычем и дружим. Только что хвост у него к непогоде ломит, это уж моя вина.

День клонился к вечеру, и в лесу становилось холоднее, но я только плотнее запахнула подбитый мехом тулуп — в нём было на удивление тепло.

— Вот так, значит, начинается мужская дружба.

— Не всякая, — ответил Иван. — Но самая крепкая — да.

Болото осталось позади, мы вышли в перелесок, где воздух был прозрачным и напоенным запахом прелых листьев, за затем на каменистую тропинку, что вела к пещере. Серый Волк боднул ивана в плечо, и тот потрепал его по шее, отпуская.

— Охотиться пойдёт. Не сговорился с Горынычем, не по душе пришлись друг другу.

Дальше путь мы продолжали втроём: я, Иван-Царевич и мой горластый навигатор.

— Без меня меня женили, я на мельнице молол… — оглашал он дурным голосом округу.

— И что, ты и вправду царевич? — спросила я, чтобы отвлечь царевича от похабного колобка. За навигатор было стыдно. — Прям из царских палат?

— Из палат, из палат, — ухмыльнулся Иван. — И корону примерял, и наукам да политикам обучен, и на охоту соколиную хаживал.

— Как же ты тогда в лесу оказался? У Кощея под боком да ещё живой?

Иван ответил не сразу. Мы шли молча, и он вглядывался вдаль, словно вспоминая былые деньки. Наконец сказал:

— История та давняя, да всё неправда. Был я молод, горяч и недурен собой. Надумал жениться на самой красивой девице соседнего царства-государства. А ту — глядь! — Кощей уволок. Делать нечего, взял я меч булатный, доспехи посеребрённые да поехал с супостатом драться.

— Сюда поехал? Через лес?

— Через лес. Сначала с Бабе Яге угодил, она меня накормила, напоила, спать уложила. А ночью чуть не съела.

— Всего? — ахнула я.

Иван скосил на меня весёлый взгляд.

— Может, насолила бы, да только я не дался. За это она мне подарила клубок волшебный да водицу заговорённую. Клубок меня к терему Кощея вывел, а тот уже поджидал меня. На коне своём страшенном выехал.

— На Огоньке?

— Не, Огонёк молодой у него. Тогда Борька жив ещё был, круп в яблоках.

Я невольно хмыкнула.

— Имена не то, чтобы очень подходят навьим лошадкам Кощея.

— Твоя правда, — откликнулся Иван. — Наверное, каждой душе хочется чего-то светлого, и Кощей находит это в лошадях.

— Никогда не поверю, что Кощею нужны все эти нежности, — я не сдержалась и фыркнула.

Иван вздохнул, помолчал.

— Не будь так строга, Василиса. Кощей… он ведь и впрямь бессмертный. Не в том смысле, что не умирает, а в том, что он с жизнью-то и не знаком вовсе. Сидит в своих палатах каменных, что червь в орехе, над свитками древними трясётся. Я его, знаешь, жалею порою, — он вздохнул. В голосе слышалось неподдельное сочувствие, и я не смогла скрыть удивления. Царевич жалеет злодея? — Царство у него имеется, а радости от того никакой. Солнце не греет, песни не веселят, девица красная — так ему лишь бы царевичу какому подороже её отдать. Душа у него, ядрёна вошь, будто изо льда выточена. И ведь умный мужик! А счастья простого не понимает. Ну, как ребёнок. Я его чаем угощаю, он сидит, щупает кружку, будто она чудо невиданное. Говоришь с ним про жизнь, про дождь, про урожай грибной, а он смотрит безразлично. Зато спроси про какую-нибудь хрень допотопную, так до утра не умолкнет. Эээх, — Иван махнул рукой. Подъем пошёл в гору и некоторое время мы шли молча, тяжело дыша. Когда впереди уже показался черный провал пещеры, царевич договорил: — И ведь не плохой он. Свой. Как волк, что рычит на всех, а тебя одного признаёт. Ну и пущай рычит. Я-то его знаю.

— Ты его так оправдываешь, будто вы друзья, — смутившись, проговорила я.

Иван не ответил. Он отцепил от пояса булаву, взвесил её в руке и крепко сжал.

— А это ещё зачем? Вы же с Горынычем друзья?

— Друзья друзьями, но он остается огромным Змеем, и не следует про то забывать, — отозвался царевич, мрачно рассматривая чёрную пещеру.

Гора, в которой она располагалась, странным пиком возносилась ровно на вершине холма. Ни на его склонах, ни внизу больше не было никаких горных гряд, и эта махина напоминала кривой зуб, совсем как у Яги.

— Жутенько как, Василисушка, — раздался голос Яна. Настроение орать частушки у него враз пропало.

— Ничего, — подчеркнуто бодро сказала я. — Кощей бы не разрешил нам соваться к Горынычу, если бы он был опасен.

— Вы уверены? Потому что Иванушка его порубить уже несётся…

Я быстро обернулась, удивляясь: как? Когда? Только что стоял рядом, а теперь бежал к пещере

— Ааааааааа!

И из пещеры в ответ ему донеслось громогласное:

— Ааааааагрх!

Птицы испуганно вспорхнули с ветвей редких деревьев, разлетелись в разные стороны, а из пещеры вылетел Змей Горыныч. Он был поистине огромный, тёмно-красный, и три головы его на длинных извивающихся шеях скалили ужасные пасти.

— Убьем!

— Разорвём!

— Сожрём! — хором заявили они, а Иван только лихо улыбнулся.

— Давай, подходи, чудище!

— Ничему его жизнь не учит, да? — тихо спросила я у колобка.

А царевич уже атаковал змея, целясь булавой в живот. Бам! Горыныч неожиданно ловко извернулся, подставив чешуйчатый бок, и булава с гулом отлетела. Сам он бросился на Ивана головами вперёд, сбил с ног, да так сильно, что тот отлетел к сосне и ударился спиной. Горыныч заревел, кинулся к врагу, и от топота его содрогалась земля.

— Матушка Василисушка! — заскулил Ян, прячась за моей ногой.

Змей ударил лапами по сухой сосне и переломил ту пополам, словно спичку. Но Иван уже откатился в сторону, уворачиваясь от удара, и попытался достать булавой до подмышки чудовища, только попал скользящим ударом по крылу, а Горыныч уже наседал на него, угрожая вот-вот раздавить.

— Василисушка, вы куда? — воскликнул Ян, когда я рванула вперед.

— У нас потенциальные клиенты самоуничтожаются! — крикнула я в ответ. Отбросив корзину с бесценными прототипами, я схватила камень с земли и кинула в Горыныча. Промахнулась. Зато второй, побольше да поувесистее попал точнёхонько ему по шипастому хребту.

— Ау! — обиженно взревела правая голова.

— Кто нас бьёт? — спросила левая, а та, что посередине, басом добавила:

— Смотрите, девка какая-то пришибленная!

Три пары змеиных глаз обратились к лежащему на земле Ивану.

— Друже, что же это? Подмога со стороны? Не по-мужицки это.

Царевич, раскрасневшийся, в сбившейся набок шапке, весело рассмеялся. Дыхание его сбилось, и смех получился хриплым.

— Это царевна Василиса Прекрасная. Та самая, что я к тебе вёл…

Горыныч протянул лапу и помог Ивану подняться. Потом они крепко обнялись, и Змей даже приподнял его под моим недоуменным взглядом.

— А зачем вёл-то, друже? — осуждающе пробасила средняя голова. — Мы же на пенсии, давно уже не выносим вздорных царевен.

— Да, у нас от них несварение случается, — пожаловалась средняя.

Я наблюдала за ними, испытывая одновременно облегчение и возмущение. С одной стороны, я была рада, что нам не нужно сражаться с трехглавым драконом, а с другой — злилась на их глупые шутки.

Я решительно подошла к Горынычу — вблизи он казался ещё выше, словно гора — и протянула руку.

— Василиса Петровна. Специалист по техническим коммуникациям Кощея Бессмертного. Пришла продемонстрировать, как мы решаем проблему информационного отставания в условиях территориальной разобщённости, — я сразу взяла привычный деловой тон, который использовала во время десятков сделок.

Но вот Горыныча он почему-то не вдохновил. Змей беспомощно посмотрел на Ивана и постарался тихо уточнить:

— Блаженная что ли?

Его «тихий» шепот было слышно на всю округу.

— Вы прежде чем отказываться, выслушайте, что у нас для вас есть, — предложила я миролюбиво. — Разрешить провести для вас презентацию, вы всё сразу поймёте.

Иван уселся на поваленной сосне, широко расставив ноги. Горыныч устроился прямо на земле. Вечерело, становилось прохладнее, и Змей дыхнул на поленья в старом кострище — занялся славный костёр, на котором царевич поджаривал хлеб, насадив на длинную ветку. А напротив, приколов к дереву большой кусок ткани с нарисованной на нём инфографикой. Для этого я использовала тканевые красители: марену, железный купорос, что в смешении с чернильными орешками давал чёрный цвет, охру и отвар древесной коры. Картинки получились расплывчатыми, бледными, но оттого ещё более таинственными.

— Ну что, дорогие друзья, давайте без длинного вступления, — я показала рукой на рисунок. — Знакомьтесь — «Эх, Яблочко». Простая штука для непростых дел. Вот смотрите. Живёшь ты, Горыныч, в своей пещере. А твой кум — скажем, Водяной — на другом болоте. Дело есть срочное: к границам вашим подходят литовцы или половцы. Или царевич какой-нибудь дерзкий. Что делать? Посылать голубя? Тратить день, а то и два? Теперь в этом нет необходимости! Положил яблочко на блюдечко, и ты уже с Водяным говоришь, будто через забор перегнулся, — я повернулась к Ивану. Отсветы огня плясали на его лице, скрывая морщины и делая лицо молодым и красивым. Царевич пытался откусить хлеб, дул на него и цыкал. — А бывает, просто тоскливо стало. Например, ты, Иван-царевич, старого друга вспомнил, а он в другом царстве. Не жди гонца неделями! Позвони, поболтай, как будто рядышком сидите. Для души, понимаешь? — я сняла холстину, обнажая нижнюю, с большим рисунком серебряного блюдца, красного яблока и стрелками с подписями. — И ведь что удобно — все яблочки знают! Привычное дело — яблочко на тарелочке. Только пользы в разы больше. Никаких новых заклинаний учить не нужно, никаких вам свечей, пентаграмм и танцев с бубном. Всё, что от вас нужно — опустить яблочко на тарелочку… и подумать о том, с кем хочешь поговорить. Всё. Дальше волшебство путь само найдёт. Хоть к Яге в избушке, хоть к принцессе в самой дальней башне.

Иван переглянулся с Горынычем. Тот развёл лапами, дёрнул крыльями:

— Я б с родственником своим поболтал. Он хранителем гор на Востоке подрабатывает.

Тем временем я достала из корзины один из наших с Байтом девайсов и аккуратно остановила на пеньке. Вокруг совсем стемнело, и блестящее серебро ловило языки пламени и играло с ними.

— Места много не занимает, — продолжила я. — В сундуке не затеряется, в карман кафтана поместится. Не то, что этот ваш хрусталь или тяжёлые магические зеркала. Короче говоря, «Эх, Яблочко» — это как волшебный клубочек, только для голоса, должен быть в каждом доме!

Я замерла с широкой улыбкой, переводя взгляд с царевича на Змея и обратно. Они сидели на своих местах и восторга не выражали.

— Будешь хлебушек? — предложил Иван.

Я почувствовала, что выхожу из себя. Вокруг становилось всё холоднее, а в воздухе пахло дымом и приближающимся дождём. Упрямо шмыгнув заледеневшим носом, я продолжила:

— А теперь позвольте продемонстрировать работу «Эх, Яблочка»! Кому бы позвонить? — я сделала вид, что задумалась. — Что насчёт Кощея?

Зрители оживились, головы переглянулись, гадая, что получится. Я же подбросила в руке наливное яблочко и, представляя Кощея, легко опустила его на тарелочку. Яблочко замерло на мгновение, а потом начало двигаться по кругу, и чем быстрее оно двигалось, тем более мутной становилась тарелочка в центре. Потом она пошла волнами, словно жидкая, а когда успокоилась, мы чётко увидели на поверхности кабинет Кощея. Внутри я ликовала: я, конечно,

— Итак, мы смогли связаться с Кощеем, и вы можете спросить…

— Ой, а кто это с ним? — перебила меня правая голова Горыныча.

Не понимая, о чём она, я посмотрела в тарелочку. Та с безжалостной чёткостью показывала Кощея, а напротив него Златославу, невысокую, тонкую, в своём обыкновенной светлом сарафане. Рядом с высоким мрачным Кощеем она походила на хрустальную статуэтку.

— А я не боюсь! — заявила она звенящим голоском.

«Какая связь хорошая», — рассеянно отметила я, не в силах отвести взгляд.

— Это что, царевна очередная? — спросил за спиной Иван.

— Ой, а может, Кощей зазнобу нашёл? — протянула правая голова. Тогда я поняла, что она была у Змея самая дурная.

Я же молчала, наблюдая, как кощей приблизился к Златославе и посмотрел на неё сверху вниз.

— Я уничтожаю всё, к чему прикасаюсь. С чего ты решила, девица, что сможешь выжить?

Царевна тряхнула головой, и тяжёлые белые косы качнулись туда-сюда.

— За что ты так жесток, Кощеюшка? — жалобно спросила она, и я невольно скрипнула зубами. — Неужто проклятие победит любовь мою? Не бойся, ибо и в моём сердце нет страха.

— Это смешно, — ответил Кощей и подался назад, но Златослава вцепилась пальчиками в камзол, притянулась ближе.

— Посмотри, что ты делаешь с моим несчастным сердцем! Я отвергала царевичей, отказывала королям. И вот я здесь ради тебя одного. Испытай меня!

— Ты превратишься…

— Испытай! — воскликнула Златослава чистым, хрустальным звоном.

«Не смей!» — успела подумать я. В груди разлился знакомый холод. Я чувствовала его каждый раз, когда старалась стать лучше, получала золотую медаль, красный диплом и очередное повышение. И раз за разом понимала, что это недостаточно, чтобы получить хотя бы тёплый взгляд от отца. Профессор, доктор наук, интеллигентный и уважаемый человек, он уделял внимание всем. Кроме собственной дочери.

Я приложила столько сил, чтобы Кощей видел во мне не только барышню в темнице, чтобы он заметил, что я могу быть умной и полезной, чтобы… он ценил меня. Прекрасной Златославе для этого не требовалось ничего. Она подалась вперёд, встала на носочки и закрыла глаза. А Кощей… наклонился и накрыл её губы своими. Волосы его, те самые, что побелели на полях нави, упали на лицо, закрывая его от меня.

Во рту стало горько, а щеки вспыхнули нездоровым огнём. Лёгкие жгло, будто я вдыхала яд. А может, на несколько секунд я просто забыла дышать. Не понимая, что делаю, я сорвала с тарелочки яблоко и сжала его в руке до треска, до боли в пальцах. И так замерла, склонив голову.

— Всё-таки зазноба, — радостно воскликнула дурная правая голова.

— Наверное, было нехорошо так подглядывать. Взрослый мужик всё-таки, — неуверенно проговорил Иван.

Я подняла голову, раздвинула губы в болезненной улыбке, мечтая, чтобы они заткнулись. Повернулась к зрителям.

— Сессия завершена. Для полного разрыва и гарантии подключения не забывайте снимать яблочко и класть его рядом. Всё под вашим… контролем. Возьмёте прототип для бета-тестирования? Первый месяц бесплатно!

Глава 2

Тенеты судьбы

Каменные ступени вскоре сменились металлическими, а прохладный воздух принёс запахи земли, металла и камня. Я спускалась в полутьме, но внизу разлилась лужица теплое света факелов, а слуха касались дальние голоса и скрежет решёток. Темницы Кощеева терема жили своей жизнью.

С недавнего времени я спускалась в их холодное душное нутро добровольно. Оказалось, что в подземельях сидят не только несчастные царевны, но и настоящие магические преступники: люди, что нарушали законы Тёмного леса, дерзкие злобные волхвы, наказанные мороки и какие-то совершенно жуткие создания, которых я ещё не видела, но слышала их приглушённый вой. В дела темниц я практически не вникала, полностью положившись на Кривеля, приходила в основном за финансовыми отчетами и всё чаще — просто за приятной компанией. У меня никогда не было друзей в той, нормальной жизни. Сначала я много училась, потом так же много работала. Смотрела с тоской из окон кабинета, как подчинённые сбивались в стайки, чтобы провести пятничный вечер в баре, а потом возвращалась к бесконечным бумагам. Теперь же я столкнулась с неумолимым и неукротимым радушием, от которого не получалось спрятаться ни за одним отчётом, и постепенно таяла под напором морочьего обаяния.

Вот и в тот вечер, вернувшись от Горыныча, я нырнула в подземья чёрного терема, скрываясь от Кощея и собственных переживаний.

Далеко убежать от них не получилось: по дороге к бывшей караульной, а теперь кабинету Кривеля, я увидела голубоватый отсвет, падающий из-за решётки, и редкие снежинки, кружащиеся в воздухе. Я подошла ближе, ожидая увидеть нового пленника, и замерла у решётки, чьи прутья покрыл иней.

В комнате на резном кресле сидела Златослава. Она была светла, но на этот раз это был не спокойный свет зимней зари, а сияние мертвого холода. Волосы её покрывали снежинки, белые щеки впали, и на них расцвели полупрозрачные морозные узоры. Бледные пальцы сжимали края одеяла и мелко дрожали. Златослава медленно подняла на меня взгляд несчастных голубых глаз.

— Василиса, — больше прочитала по губам, нежели услышала я.

Лично мы с ней не были знакомы, но уверена, что она про меня наслышана от иных царевен. От вида Златославы по спине побежали мурашки, и я, не в силах больше смотреть, обернулась.

— Кривель! — срывающимся голосом позвала я. — Кривель, открой немедленно!

— Доброго вечера вам, Василиса Петровна. Так это, не положено же, — возразил он спустя несколько минут, когда появился на зов.

— Открывай, Кривель, не доводи до греха.

Звякнули ключи, решётчатая дверь со скрипом отворилась, и я бросилась к Златославе. Зря Кривел боялся, царевна даже не думала убегать: у неё не было на то ни физических, ни душевных сил. Не заботясь о сарафане, я рухнула перед ней, сжала ледяные пальцы.

— Златослава, слышишь меня? Как ты себя чувствуешь?

Царевна медленно повернула голову, склонила её к плечу.

— Холодно мне…

— Вот ведь старый козёл, — выругалась я сквозь зубы. — Кривель, у тебя есть горячий сбитень? И принеси ещё одеял.

Морок не шелохнулся. За те недели, что я его не видела, он заматерел ещё больше, стал коренастее и даже как будто вытянулся в росте. Глуповатое выражение теперь вовсе не появлялось на его морде, и Кривель всё больше многозначительно морщился.

— Василиса Петровна, ежели Кощей наказал царевну, стало быть, было за что. Мы вот стул ей утвердили, одеяло выдали, так на том полномочия наши и оканчиваются.

Ярость хлыстом ударила по шее, залила ослепительным светом сознание. Стараясь сдерживаться, я

— Не смей. Со мной. Спорить, — выдавила я сквозь сжатые зубы. Меня трясло. — Этот ледяной мерзавец развлекается, а девчонка еле жива сидит. Тащи сюда все одеяла, или я из тебя самого одеяло сделаю.

Кривель помялся, но потом предупредил:

— Чтоб вы знали, я это делаю от одного бесконечного уважения к вам, а вовсе не из страха. А вы уж, если дело дойдёт, перед шефом будете за меня ответ держать.

— О, не сомневайся, — почти пропела я. — Я отвечу. Я ему так отвечу, что вовек не забудет!

В темнице отыскались дополнительные одеяла, волглые, тяжелые, и Боня принёс большую деревянную кружку сбитня.

— Впервые у нас такой инцидент наметился, — сказал он, поправляя очки. Второе стекло оставалось треснутым. — Обычно Кощей ежели морозит, так полностью.

— Я не знаю, как мне с этим быть, — вдруг выдохнула я, наблюдая, как Златослава обхватывает тонкими пальчиками большую кружку, пытаясь вобрать её тепло. И сама не была уверена, что имею в виду: состояние ли царевны, или жестокость Кощея, или те чувства, что он во мне будил.

— Попробуйте пересчитать казну, — посоветовал Боня, а когда я удивленно обернулась к нему, добавил со смущением. — Когда я не знаю, как быть с мыслями тяжелыми, я сажусь считать. Расходы ли подбить, доходы ли прописать — всё одно, цифры завсегда покой дарят.

Я улыбнулась, потрепала его по лохматой кудрявой голове, а потом спохватилась, вспомнив, что треплю своего старшего бухгалтера, как мальчишку.

— Ой, извини.

— Ничего, Василиса Петровна, — ответил раскрасневшийся Боня шёпотом. — Я не против…

Я осторожно присела перед Златославой, тронула её за руку. Всё ещё ледяная.

— Что случилось, милая?

Царевна посмотрела на меня, словно впервые увидела.

— Василиса, — выдохнула она облаком снежинок. — Я думала, что моя любовь растопит его. Так ждала… Летела, что лебёдка. А он страшный, какой же он страшный…

Слёзы навернулись на её прекрасных глазах, звёздами скатились по щекам, изуродованным Кощеевыми узорами. Я сжала край одеяла, которым была укутана Златослава. Хотелось рвать и метать, побежать тут же наверх, ворваться в кабинет Кощея и… Что? Разбить его драгоценные таблички? Накричать? Кинуться с кулаками?

Я глубоко вздохнула, приводя мысли в порядок.

— Он ответит за то, что сделал, — пылко сказала я, стирая влагу с холодных щёк. — А ты крепко-накрепко запомни: красивые мерзавцы не приносят счастья, одну боль. За тобой обязательно приедет царевич, хороший, тёплый. Пора отпустить сказку и повзрослеть, милая.

Она посмотрела на меня, и во взгляде её впервые мелькнуло что-то новое — удивление. Златослава не знала про «Эх, Яблочко» и про то, что я видела её признание. Да и ни к чему это было.

— Поправляйся, — я поднялась. — Кривель присмотрит за тобой, не волнуйся. Пойдём, Боня, посмотрим твои отчёты.

И когда я уже закрыла решётку, Злотослава слабо окликнула меня.

— А что… если царевич не приедет?

— Тогда я сама найду его и притащу его за шкирку. Поняла?

Царевна кивнула, и в уголках её губ появился призрак улыбки.

* * *

Кривель кого-то отчитывал в коридоре, и его приглушенный голос доносился из-за закрытой двери. На печке гремел крышкой котелок, трещали дрова, из кружки передо мной поднимался густой ароматный пар сбитня. Рядом сидел Боня и шуршал бумагой и берестой. Вот он отвлекся и потянулся на ножичком, чтобы наточить костяную палочку. Вжих, вжих, вжих — мерно двигался нож, и стружка летела в специальный судочек. Везде у Бони был порядок, и это дарило умиротворение.

— Боня, а это что за смета? Нить судьбы, основа. Нить судьбы, премиум. Ножницы адамантиевые, две штуки. Масло для механизма времени? — я протянула мороку бересту с криво нацарапанными статьями расходов.

— Да, это для мойр. Временно переданы под юрисдикцию Кощея, я их провёл как расширение штата. Новый отдел — ГлавПНУТЬ.

— Прости, какой отдел?

— Главное проектно-нормативное управление трикотажем, — важно разъяснил Боня. — Как вы и велели, на всех заграничных работников выписаны визы, на порталы в их рабочие кабинеты стоят пропускные големы. Всё чин по чину, Василиса Петровна. А вот их запрос на материальную базу.

— Вот это вы меня удивляете, ребята, — сказала я, принимая свиток, намотанный на стержни из оливкового дерева с навершием в виде черепов. — Горжусь.

«Пряжа судьбоносная, основа, партия № 45-б. Без компромиссов по качеству, — прочитала я. Запрос был на греческом, но любезно переведен Боней. — Нить жизненная, стандарт для рядовых смертных. Нить жизненная, премиум для личностей исторического масштаба. Золотая канитель для вышивки на особенно удачливых и богатых жизнях. Списать по акту на Фортуну. Ножницы адамантиевые, церемониальные. Масло для механизма Времени — смазка шестерёнок Хроноса. Скрип невыносимый, мешает концентрации. Сандалии служебные три пары. Износ выше среднего из-за постоянного хождения между прошлым, настоящим и будущим. Рассол огуречный (личная просьба Лахесис на случай, если перепьёт нектара)».

— Лахесис перепьёт нектара? Серьёзно? — возмутилась я.

— Работа у мойр нервная, — пожал плечами Боня. — Вот тут подпишите, пожалуйста.

Я поставила подпись под зарплатной ведомостью темницы и продолжила читать служебную записку мойр.

«Один клубок премиум нитей передать по акту в Египетское управление: клубок украден и порван кошкой Баст. Примите жалобу на отдел логистики: доставка жизненных нитей с опозданием на 30 лет».

А ниже стояла резолюция Кощея, размашистая, начинающаяся с большой красной «С»:

«Согласовано, за исключением золотой канители. Фортуна пусть закупает за свой счёт. Выдать жизненные нити со склада. Ножницы адамантиевые — под личную ответственность Атропос. К. Б.»

Я прерывисто выдохнула. Никак не могу привыкнуть к масштабу сказочного царства, к тому, насколько сильно оно переплеталось со всем сверхъестественным миром, и как эта мультивселенная изгибалась, накладывалась, отпечатывалась сама на себе. Эти размышления пугали, казалось, стоит немного погрузиться в эти сложные материи, и рассудок навсегда покинет меня.

— Боня, — голос мой вдруг стал тихим, хриплым. — Как ты думаешь, а у этих мойр… Моя жизненная нить тоже у них?

— Конечно, — без раздумий ответил морок. — Они ведают всё, что было, есть и будет. Они как будто во всех временах сразу. Я подслушал, как философы в банях спорили об этом, но мало что понял.

— А я могу к ним попасть? Ну, например, с инспекцией? Инвентаризация нового отдела?

Боня было нахмурился, но от моих слов мигом просветлел: морок обожал бюрократию.

— Инвентаризация — это завсегда пожалуйста, Василиса Петровна. Я сейчас пропуск для големов оформлю, будьте спокойны.

* * *

Портал находился в башне, в которую вела бесконечная винтовая лестница. Я поднималась ступенька за ступенькой и чувствовала себя настоящей принцессой из мрачной сказки. А впрочем, думалось мне, я и была

Когда я выбралась на верхнюю площадку, я не чувствовала ног. Не припоминала в тереме Кощея таких высоких башен, по ощущениям в ней было этажей двадцать — не меньше, но стоило привыкнуть к тому, как капризничает пространство в Тёмном лесу. Площадка оказалась крохотная, с деревянным полом, скрипучим, провалившимся от времени. Одну-единственную арочную дверь охранял низкий неладный голем. Глаза его были закрыты, он спал.

— Здравствуйте, — выдохнула я. Лоб мой покрывали крупные капли пота, дыхание сбилось, а бок кололо. Голем был глух к моим страданиям. — У меня вот тут пропуск к мойрам.

Ноль реакции.

— Ну, знаете, всем хочется узнать, как там его нить жизни. Не занесла ли Атропос над ней свои ножницы. Хотя, судя по закупочным ведомостям, с ножницами у неё проблема, — я хихикнула и по-дружески шлёпнула голема по руке. Он остался недвижим. — Гм! Собственно, вот пропуск. Подписан старшим бухгалтером Бенедикториусом Рогусом. Вот тут, внизу, по-гречески, — я сунула бересту под нос спящему истукану. — Он у нас по обмену из Византии.

Я подождала. Голема мой пропуск совершенно не вдохновил. Я подождала, посмотрела направо, налево, поизучала потемневшую каменную кладку стен, а потом аккуратно подоткнула пропуск в сгиб локтя статуи.

— В общем, пропуск предъявила, подшейте его к документации. Не потеряйте! — строго велела я, и так и не дождавшись реакции, осторожно потянула за ручку двери. Голем не шелохнулся. Я начала догадываться, что их магия активируется, когда за дверь пытается проникнуть настоящий преступник. А может, они никогда и не работали по-настоящему, а стояли только для устрашения.

Я скользнула за дверь и замерла на пороге. Передо мной открылся огромный круглый зал, тонущий в полутьме. Он плавал в синей дымке, подсвеченный таинственными лучами, источники которых находились где-то в ином пространстве. Пол был выложен гигантской, непостижимой в своих размерах мозаикой, и от двери можно было разглядеть компасную розу, острыми стрелками разрезающую зал на равные доли, и некоторые созвездия, выложенные кусочками мрамора. На другом конце зала через большое стрельчатое окно падал косой столб лунного света, и в нём угадывалось движение фигур. Нервным жестом я отерла о подол вмиг вспотевшие ладони и сделала шаг навстречу судьбе. В буквальном смысле.

У меня было право знать. Что с моей нитью? Она непрерывна со дня моего рождения, или та авария отобрала её у меня, подсунув взамен чужую? Жизнь — последнее и самое дорогое, что у нас есть, и мне требовались ответы. Чью судьбу я проживаю? Кто я на самом деле? И даже больше: я, Василиса Царёва, вообще существую?

Каждый шаг разносился по залу, будто я позаимствовала сапоги Кощея, а не была в своих мягких туфлях, и от этого стука становилось не по себе. Будто с каждым ударом каблука я возвещала: «Вот я здесь! Я пришла нарушать ваш покой! И вторгаться в планы бытия.» Приходилось напоминать себе, что я с инспекцией и с именем Кощея, а не просто человек с улицы, но помогало плохо.

Я как раз достигла середины зала, когда услышала со стороны окна:

— Вы всё время говорите мне, что делать!

Голос был звонким, громким и свежим, так могла бы говорить девочка-подросток. Ей отвечал густой и красивый женский голос:

— Нельзя вплетать кислотную пряжу, сестрица!

Я замерла, как будто замечание сделали мне. Меня одолевали робость и в то же время жгучее любопытство.

— Почему нельзя? Кислотный модный в этом тысячелетии, а ты ничего не понимаешь!

— О великий Зевс, это жизнь рыбака! — женщина громко хлопнула себя по лбу, и я увидела, как рукав её одеяния взметнулся в свете невидимой луны. — Рыбака в средневековом Китае.

— Тогда добавлю ему ещё ультрамаринового!

— А никто не видел мои ножницы? — проскрипела третья персона, сгибаясь над прялкой.

Я теперь отлично видела трёх женщин у высокого окна, в которое лился серебристый свет. Одна из них сидела на полу, поджав ноги, она была высокая и тонкая. Вторая, статная взрослая женщина, стояла у окна, и одеяние её живописными складками спадало к ногам. Третьей оказалась согбенная старуха, скрюченная настолько, что на её спину можно было бы поставить поднос с чашками. Она вертелась на месте в поисках ножниц.

Я откашлялась, привлекая внимание, и двое младших вскинули головы, а третья мойра стащила с плешивой рябой головы капюшон.

— Кто к нам пожаловал? Глаза мои старческие не видят уже. Это ли дочь очередная эллинов?

— Нет, сестрица. Она из варваров, — отвечала женщина. Держалась она прямо и наблюдала за мной с той степенью высокомерия, которая свойственна королевским особам и богам. Я вмиг почувствовала себя неуютно, и показалось, что по залу пролетел сквозняк. И только самая младшая потеряла ко мне интерес и вернулась к плетению.

— Добрый день, дамы, — произнесла я громко.

«Дамы, дамы…» — повторило далёкое эхо, прячась в тумане.

— Меня зовут Василиса, я старший менеджер Кощея…

— Мы знаем, — перебила меня женщина.

— Мы всё-всё знаем, — вторила ей старуха.

Соблюдать правила беседы они явно не собирались, только смотрели на меня требовательно, словно я была блохой, что тревожила их покой.

— Собственно, поэтому я к вам и пришла, — продолжила я, решив не отступать. Следующего случая пообщаться с пряхами судеб мне могло и не представиться. — Я хочу знать…

— Твоя ли это нить?

— Цела ли она?

— Когда она порвётся?

— И есть ли в ней Кощей! — радостно добавила девушка-подросток, оторвавшись от своего плетения. — Это так романтично.

Меня бросило в жар от их всеведия, от ощущения, что я стою перед ними буквально с обнаженной душой, но больше всего от предположения, что я хочу, чтобы Кощей был вплетён в мою жизнь серебряной ледяной нитью. Паника заставила меня отступить, и не только в прямом смысле.

— Нет! Я хотела узнать о жизни царевны Златославы. Она… пострадала от Кощея.

— Такой шанс, — усмехнулась женщина.

— И упустила, — закончила старуха, перебирая длинными крючковатыми пальцами в воздухе. — Глупое человеческое дитя. Нет, совсем не эллинское. Те солнечные, огненные.

— Наглые.

Горло сжалось, и как бы мне ни хотелось ответить, ни слова вытолкнуть из себя не могла. А старуха тем временем выцепила откуда-то из воздуха тонкую струну толщиной с волос, и

— Непростая нить у твоей Златославы. Золото с чернотой переплетаются. Суждено ей конец жизни встретить подле человека могущественного.

— Подле Кощея? — ляпнула я прежде, чем успела прикусить язык. Подросток хитро посмотрела на меня, а старшая сестра нахмурилась:

— Причем тут Кощей? А, вижу, вижу в самом начале соприкасаются их судьбы, только расходятся… — тут её внимание что-то отвлекло, и она прервалась. — Клото! Это что такое?

— Неоновый розовый, — с удовольствием откликнулась Клото.

— Но это же судьба мясника из Ланувия, — простонала женщина. Она выпустила нить Златославы, и та растворилась в воздухе, зато схватила другую нить, короткую и грубую. — Ну вот, теперь он увлёкся на старости лет театром!

— Не будь такой занудой, Лахесис, — скривилась девчонка. — Позволь хоть немного веселья.

— Он считает Нерона хорошим актёром, — мрачно сказала Лахесис. — И больше не разделывает туши. Он умрёт от голода!

Старуха, по всей видимости, Атропос, закрутилась:

— Отрежем ему нить! Где же мои ножницы, дай Зевс мне памяти…

И тут я сделала то, что умела лучше всего: поправила невидимые складки на рукавах, расправила плечи и стала старшим менеджером Кощеева царства.

— И часто у вас ножницы пропадают? — спросила я совсем другим тоном, не таким, как выпрашивала нить Златославы. И от тона этого мойры прекратили препирательства и удивленно посмотрели на меня. — Судя по запросам в отдел снабжения, ножницы вам предоставляют каждый месяц. Вы их, извините, едите что ли?

Я подошла ближе, так что серебристый свет упал на мои руки и одежду. Теперь я могла лучше рассмотреть мойр: и юную красоту Клото, и зрелую стать Лахесис, и Атропос, что напоминала залежавшийся изюм. Они смотрели на меня настороженно, потому что наш статус внезапно поменялся: я перестала быть жалкой просительницей, а стала представителем Кощеева царства, и роль эта была для меня так же привычна, как старенькие джинсы.

— Лахесис, вы ведёте учёт нитей? У вас выходит кошмарный перерасход, а пряжа жизни — нетривиальный товар. Индивидуальный заказ, дорогая логистика.

— Я использую ровно столько, сколько мне нужно, — ответила Лахесис. Лунный свет путался в её золотых волосах, уложенных в сложную причёску.

— Нет, так не пойдёт. Кощей разорится на вашем дорогом сырье. Должны же быть какие-нибудь нормативы?

Глаза Лахесис вспыхнули гневом, но направила она его не на меня, а на младшую сестру:

— Клото! Почему ты не добавила золотой пряжи? Это нить знатной дворянки.

Клото закатила глаза.

— Эта девчонка — редкая дрянь.

— Я прошу прощения, — задохнулась от возмущения Лахесис.

— Да она будет говорить, что нас не существует, и писать про меня потешные эпиграммы! Я ей вплету пожизненную слабость живота.

— Не смей! — воскликнула женщина, вырывая у Клото недоделанную нить. Та натянулась и порвалась, и звон от чужой смерти эхом разлетелся по залу.

На несколько секунд повисла гробовая тишина, которая взорвалась гневным криком Лахесис:

— Поздравляю! Она умерла. А всё из-за вас, — её палец указал в мою сторону. — Вы, смертные, должны на коленях ползти к нам, чтобы глазом одним увидеть свою нить. Нет! Вы не должны тут появляться вообще, низкие, презренные, ничтожные…

Я вздохнула:

— У вас тут бардак, куда ни плюнь. Где нормативные акты? Где ГОСТ на нити, где Устав и должностные инструкции? И если их нет, то какие претензии к Клото или Атропос? Как вы вообще решаете, какие нити плести и когда их обрезать.

— Мы богини, — ответила Лахесис, — и нам не требуется ни устав, ни инструкции.

— Оно и видно, — проворчала я. — Добавить новую переменную, и всё сыпется к чертям…

Моё недовольное ворчание прервала рулада громкого храпа. Показалось, что его исторг великан или хотя бы тучный пьяный моряк — не меньше. Я заглянула за спину богиням. Там, на взявшемся из ниоткуда каменном кресле спала Атропос, опустив голову на грудь, и редкие длинные пряди волос свисали на её морщинистое лицо.

— О нет! — простонала Лахесис. — Нет-нет! Атропос, милая, просыпайся! Просыпайся, прошу тебя. Да зачем ты забралась на это кресло, проклятая ты старуха⁈

Она кружила вокруг трона, трогала сестру за плечо, трясла её, но тщетно.

— А у нас уже тысячи не оборванных жизней… Там люди мучаются от болезней и ран, а ты… Атропос, как же тебя разбудить?

Пока Лахесис пыталась привести в чувство старшую сестру, я тихонько скользнула к Клото. Та утратила всякий интерес к взрослым проблемам, достала откуда-то мобильную приставку и бесстыдно играла в «God of War».

— Клото, убери, пока Лахесис не заметила, — зашипела я. Младшая богиня обиженно оторвалась от экрана, где замер лысый Кратос, герой игры. — Возьми на себя часть обязанностей Лахесис.

Клото хотела возразить, но я уже обращалась к её сестре:

— Лахесис, сможешь подменить Атропос? А я попытаюсь её разбудить. Ножницы вам сейчас доставят. Могу прислать к вам моего бухгалтера, Бенедикториуса. Славный малый и говорит по-гречески, он запишет ваши должностные инструкции.

— Ещё пять минуточек можно? — протянула Клото.

— Нет, — шикнула я. — Детям не больше часа в день.

Приставка исчезла в воздухе. Я повернулась к Лахесис. Та испепеляла меня ненавидящим взглядом.

— Ты кто вообще такая? Почему ты распоряжаешься в вечных залах мойр? Да я тебя сотру!

Средняя богиня не выглядела той, кто привык шутить. Плечи её расправились, а глаза вспыхнули голубоватым светом.

— Меня зовут Василиса, — представилась я куда менее уверенно. — Не нужно меня стирать, пожалуйста. Кощей расстроится, только ему можно надо мной издеваться. Может, я вам могу помочь? У меня есть опыт…

— Довольно!

Лахесис не успокаивалась. Кожа её заискрилась, и в воздухе запахло озоном. Глаза засветились золотом, косы расползлись, и волосы волной упали на плечи. Богиня была в гневе.

— Ты всё испортила. И навлекла на себя гнев богов! Готовься же почувствовать его на себе!

— Извините… — начала я.

— Нет тебе больше прощения! Ты исчезнешь, а в залах все будет как прежде.

Лахесис поднялась над полом, белки глаз стали черными, а зрачки продолжали светиться золотом. Страшное, невыносимо жуткое зрелище.

— Но ваша рука…

— Лахесис! Нити! — отчаянно закричала Клото.

Нити жизней, которые богиня в гневе случайно зацепила пальцами, взвились в воздух по божественными разрядами. Они сначала золотом обвили руку Лахесис, потом устремились к стану и шее. Нити путались, завязывались в узлы, кутали её в кокон, а Лахесис ничего не замечала.

Клото бросилась к ней, пытаясь освободить.

— Ну же! — воскликнула она, оборачиваясь ко мне. — Ты обещала помочь!

Оторвавшись от ужасающего зрелища, я бросилась к разгневанной богине. Над головой возникли черные тучи, из который били молнии, Лахесис

— Лахесис! Сестра, вернись! — в отчаянии кричала Клото. — Я больше никогда не буду менять судьбу рыбакам!

Дрожь стала сильнее, по полу, разрывая мозаичные созвездия, прошла трещина. И к песни разрушения, к треску и грохоту примешивался звук богатырского храпа Атропос.

Я успела подумать, что и правда всё сломала. Лучше бы сидела в подвалах со своими мороками и… Что дальше, я придумать не успела, потому что на другом конце зала распахнулась дверь, и сквозь проём упал длинный прямоугольник голубого света, такое неестественно длинный, что достиг моих ног.

— Что здесь происходит⁈

Кощей. О, его гневный голос я узнала и среди рушащихся залов, под молниями богинь и с кровоточащими руками. И странное дело, но я была рада его слышать.

Выстукивая ровный ритм металлическими каблуками, Кощей прошёл по залу. Махнул рукой — из пола выросли сталагмиты, обездвижив Лахасис. Щёлкнул пальцами — морозец пробежал по телу Атропос, пробуждая её ото сна.

— Я в порядке! — подняла руки Клото, чтобы и её Кощей чем-нибудь не щёлкнул.

Лахесис успокоилась, обмякла в ледяных объятиях Кощеева заклятия, и дрожь прекратилась. Лава за окнами сменилась густым грязно-серым туманом. Кощей свёл руки вместе, и трещины затянулись, будто и не было их. Подошёл совсем близко и остановился, глядя на меня сверху вниз.

— Эм… Привет? — вымученно улыбнулась я.

— Тебе удалось сделать то, что не удавалось почти никому, — ледяным тоном произнёс он. — Ты остановила время на семь минут.

По спине пробежали мурашки, настолько жутко это прозвучало.

— Это можно отнести к достижениям в моём резюме? — осторожно уточнила я.

Кощей смерил меня таким взглядом, что я сочла за благо замолчать.

— А вы что здесь устроили? — обратился он к мойрам. — Вам тысячи лет, а ведёте себя, как бабы в базарный день!

Атропос сонно моргала — трон снова исчез, Клото виновато молчала. Лахесис отжимала подол, мокрый после того, как стаял ледяной сталагмит.

— Это всё ваш… менеджер. Держите её на цепи, — бросила она зло.

— Мой менеджер не виновата в том, что у вас все еле работает! — отрезал Кощей. — Приведите залы в порядок и до конца дня отчёт мне на стол, почему произошёл сбой в работе. И если я увижу там имя Василисы, урежу поставки нектара.

Лахесис обожгла его гневным взглядом.

— Мы подчиняемся только владыке Зевсу!

— Пока владыка ваш в отпуске, за вас отвечаю я. А значит, и отчитываться будете передо мной, — он извлёк из кармана адамантиевые ножницы и протянул Атропос. — Приступайте к работе и оборвите уже жизни тех несчастных.

Мы покидали вечные залы в молчании. Я старалась не отставать от Кощея, держаться рядом с ним на равным, но в душе чувствовала себя, как нашкодивший кот. Когда дверь за нами захлопнулась, Кощей выдернул из-под мышки голема мой допуск и скомкал его.

Я вздохнула.

— Опять будешь меня морозить?

Кощей стремительно повернулся ко мне.

— Василиса, ты должна уяснить, что твои таблицы и этот бесовский KPI не работают против древней магии. Ты пытаешься измерить аршином глубину океана. Ты не управляешь хаосом. Ты его…оскорбляешь.

— Хаос — оправдание для безделья, — процедила я. — Я же пытаюсь навести порядок.

— Что ж, похвальное рвение. Значит, будешь наводить его в своей опочивальне. И пока будешь мерзнуть, подумай о том, почему ледник не спрашивает былинку, куда ему двигаться, — строго сказал он.

— Неужели ты будешь морозить весь терем просто для того, чтобы наказать меня? — тихо спросила я.

— Без сомнения. Пока ты не научишься меня слышать. Пока не научишься чувствовать холод так, как чувствую его я. И когда ты продрогнешь окончательно, ты обнаружишь, что во всем царстве для тебя не осталось тёплого места, — Кощей наклонился, его дыхание коснулось моей шеи. — Кроме одного, того, куда я не пускаю холод. Моего порога.

Не дав мне опомниться, он отпрянул, а затем развернулся, подняв в воздух ворох снежинок, и ушёл. Жар ударил в лицо, а следом за ним меня накрыла волна унизительной досады.Мой порог. Так вот как он это видит. Это не предложение, а демонстрация власти. Кощей знал, что я буду держаться до последнего, а потом приползу, потому что выбор между ледяной смертью и его комнатой — это не выбор. И самое страшное было в том, что где-то в глубине души, под слоями страха и гордости, уже шевельнулась тёплая, предательская волна облегчения. Я не собиралась сдаваться, у меня был план, как пережить ночь, полную холода, но от мыслей о его пороге уже было не отделаться.

Глава 3

Коснуться Бессмертного

Однажды в Москву приехала делегация из Америки, из Денвера. Тогда в городе стояла скрипучая морозная зима, и кутаясь в шубу, я со смехом наблюдала за гостями, которые притоптывали на месте, потирали руки и возмущались, как русские вообще выживают в таком холоде, а главное — зачем. И я веселилась, отвечая, что ни один мороз не берёт русского человека.

Как же я ошибалась.

Волшебный мороз расцвел узорами по каменным стенам, лёг извилистыми тропинками на пол. Иней блестел и искрился в свете моей огнезмейки Зиппо, которая ворочалась в моих заледеневших пальцах. Этой красотой можно было бы залюбоваться, если бы она не заставляла так страдать. Совсем как Кощей.

В тот вечер я подготовилась. Собрала все одеяла из сундуков, выклянчила несколько у мороков, одно мне даже принёс мой невидимый слуга. Заранее попросила приготовить кувшин горячей воды и травы, которые можно было бы заварить, а также запаслась теплой кофтой, платком и стопкой отчётов Бони. За отчетами я планировала скоротать ночь, чтобы не страдать от скуки и меньше обращать внимания на холод.

Не помогло. Первое время я держалась молодцом и даже успела подумать, что победила в этой схватке, но после полуночи Кощей начал лютовать. Мороз змеёй заползал под одеяла, просачивался под кофты, щипал нос, щеки и руки. Спустя каких-то полчаса меня уже трясло крупной дрожью, а пальцы едва сгибались. Я пыталась сжаться в комок, куталась, растирала руки и нос, но

Ещё спустя полчаса я решительно откинула одеяла и выбралась наружу, в выхоложенный терем. Зиппо сонно шевельнулся на моей шее, словно живое украшение.

— Не бойся, дружок, я тебя одного в этой могиле не оставлю, — прошипела я. Казалось, голос тоже замерз. — Пойдём и устроим разнос одному бездушному истукану.

Где искать Кощея, я не знала, но ноги сами несли меня. Возвращаясь мыслями к той ночи, я полагаю, что всё было создано для того, чтобы я пришла в Кощееву комнату. Но бредя в ту ночь темными холодными коридорами, я не могла думать ни о чём, кроме своей злости. И, возможно, страшной мести.

Вход в покои бессмертного и ужасного преграждала высокая дверь из чёрного камня. На ней не было ни узоров, ни росписи, словно вся красота, что обитала в тереме, умирала на подходах к этому месту. Я долго стояла перед ней в нерешительности, борясь со смущением и гордыней, но холод не оставлял меня и здесь, поэтому я подняла руку и постучала.

Чёрный камень поглотил стук.

Но в следующую секунду внутри щёлкнул механизм, и дверь приоткрылась. Волна жара залила моё лицо, когда я непослушными пальцами ухватилась за край двери и потянула её в сторону, протискиваясь внутрь.

В комнате было тепло. Воздух пах деревом и огнём, он окутал меня, и закрыв глаза, я позволила себе на мгновение забыть о своей позорной капитуляции. Но тихий шорох переворачиваемой страницы заставил опомниться.

Кощей сидел в большом уютном кресле, закинув ногу на ногу, и читал какой-то китайский трактат. Справа в камине пылал огонь, и искры от него летели на металлический подстил. Больше в комнате ничего не было: ни мебели, ни украшений, ни даже захудалого ковра. Я переступила с ноги на ногу, поправила одеяло, которое сползло с плеча. Кощей даже не оторвал взгляда от чтива.

— Доволен? Ты добился своего, я здесь! — громко заявила я. Кощей выгнул бровь и перелистнул страницу, по-прежнему не поднимая взгляда. — Но если ты думаешь, что я буду умолять о тепле, ты ошибаешься! Я пришла заявить, что ты чудовище!

Кощей ответил мне с лёгкой усмешкой:

— Претензии принимаются в канцелярии с девяти до десяти, строго в письменном виде, менеджер. Устные жалобы только по предварительной записи.

Я закатила глаза.

— У тебя даже канцелярии нет! И секретаря.

— Похоже, жалобы твои останутся без рассмотрения. Экономия ресурсов, — он наконец поднял на меня глаза, только чтобы самодовольно улыбнуться. — Моего времени и твоего… красноречия.

— Ох, у меня красноречия для тебя с избытком, — я дернула плечом, снова поправила одеяло. В тёплой кощеевой комнате уже не было в нём необходимости, но я чувствовала себя в безопасности в его мягких объятиях.

— Красноречия — возможно, но не разума. Иначе бы ты догадалась, что в этой светлице только два места для тебя: там, за дверью, и здесь, — он постучал по подлокотнику.

Я сжала зубы, чтобы не зарычать на него, чувствуя, как отчаянно краснею. Я чувствовала себя девчонкой, хотя давно научилась общаться с мужчинами, а потому злилась ещё больше.

— Ну уж нет, со мной это не пройдёт. Я никогда не усядусь… в это кресло. Но и за дверь ты меня не выставишь! Потому что там холодно, а тут тепло. А еще потому, что я так решила!

Кощей пожал плечами, возвращаясь к чтению.

— Воля твоя.

Я осмотрелась еще раз, сама не зная, зачем. Второго кресла в комнате не появилось, и даже лавки захудалой у окна не стояло. Поэтому, не придумав ничего лучше, я уселась на пол у камина. Славное тепло коснулось ног и бёдер, взобралось по животу и свернулось на груди. Я глубоко вздохнула и даже стащила одеяло с плеч, уложив его вокруг подобно гнезду. Зиппо проснулся, скользнул по руке и направился прямиком в огонь.

— Зачем ты притащила змею сюда? — спросил Кощей.

— Не оставлять же её в холоде!

Он вскинул взгляд, убедился, что я не шучу.

— Это волшебное существо. Оно не боится холода.

— Ну и что! Ты тоже не боишься холода, однако вон какой костище развёл в камине.

— Я просто люблю треск поленьев. Но… туше.

И в комнату вернулось молчание, а вместе с ним дремота, которая тяжестью опустилась на веки. Время перевалило далеко за полночь, но точного времени я не знала, чувствовала только, что очень устала. Тепло и шелест страниц убаюкивали, голова стала тяжелой и, когда она упала на грудь, я поняла, что засыпаю.

— Убери книгу.

Кощей поднял взгляд. Я стояла над ним уже без одеяла, которое кучей осталось лежать у камина.

— Что? — он приподнял руки, и я скользнула к нему на колени. — Постой, я же не серьезно! Погоди, позволь я поднимусь…

— Нет уж, — проворчала я, устраиваясь поперек кресла. — Назвался груздем, так полезай уже.

Кощей зашевелился, и мне показалось, что он хочет встать, поэтому я уперлась рукой ему в грудь.

— Да не денусь никуда, — ответил он. — Подушку достану. Ну, лучше?

Кощей действительно подложил мне под спину подушку, восхитительно прохладную, словно никто живой на неё и не опирался. Подлокотник тут же перестал впиваться в позвоночник.

— Лучше, — ответила я. Пальцы сами нашли длинные белые локоны, прохладные и гладкие. — Баба Яга сказала, что волосы у тебя такие, потому что ты поседел в нави.

Кощею не понравилось упоминание Яги, но недовольство его было скорее сыновьим. Так парень стесняется, когда мать при знакомстве показывает его детские фотографии или бабушка с умилением перечисляет достоинства. То было недовольство мужчины, с которого сдирают броню.

— Следует укоротить ей язык.

— А Яга считает, что она для тебя вроде как то же самое, что ты — для мира. Необходимое зло, правильно?

— Старуха слишком много на себя берёт, — пробормотал Кощей.

Я помолчала, перебирая в пальцах прядь его волос, белых, как лунный свет.

— И всё же. Про волосы — это правда?

— Это не совсем седина, — голос Кощея, тихий и низкий, баюкал, и я слушала, прикрыв глаза. — Это больше. Словно навь высосала из меня жизнь.

— Как это случилось?

Если бы не было так темно и тепло, если бы за окном не стояла ночь, а я не была такой уставшей и разнеженной, я бы никогда не спросила. А он бы не ответил. Но была ночь, и мирное потрескивание огня, и та близость, которая возникает только во время ночных разговоров.

— Ему было шестнадцать. Тому, кем я когда-то был. В ту пору его князь воевал с братом, князем Златым, и дружина дядьки как раз собиралась на битву.

— Не будь к себе тому слишком строгим, — проговорила я.

— Он умер в первой же битве, — ответил он, не скрывая язвительности. — По справедливости, не выжил никто. В дружине был предатель, и почти всех перерезали во сне. А те, кто успел схватиться за меч, долго не продержались.

— Кощей… Это так ужасно, — выдохнула я, заглядывая ему в лицо. Трудно было представить, каково это — проснуться посреди ночи от того, что твои друзья умирают, от животного ужаса и потребности бежать. Лицо Кощея оставалось невозмутимым, но мне показалось, что в глубине глаз таится старая боль.

— Обычная история для тех времён. Тот мальчишка был погребён под телами товарищей, и когда навьи твари пришли за ними, они не стали разбираться, кто мёртв, а кто… не до конца.

— Разве так бывает?

— Побудь в шкуре тёмного царя, и ты увидишь, что навьи так же безответственны и ленивы, как и люди, — усмехнулся Кощей. — Навки хватали воинов и таскали за границу мира живых. Схватили его дядьку. Борода у него свисала и качала вперёд-назад, а из распоротого живота капала кровь. И юнца самого схватили. На нём остались шрамы от когтей воронов, в которых обратились навки. Притащили за границу и бросили там, на пепельном поле. Все отправились в своё посмертие, а этот глупец не захотел. Он решил бороться за жизнь.

Сон окончательно пропал, растворившись под натиском страшных картин, что рисовало воображение. Я представляла совсем юного Кощея, красивого, восхищенного воинами и грядущей славой, полного надежд и гордыни. И его же, смертельно раненого, оставленного в пепле нави. Представляла, как он поднимался, снова и снова падая на безжизненную землю, а потом упрямо брёл, зажимая раны рукой. Как над ним стояло безжизненное небо цвета старой стали, и его мёртвую безмятежность не нарушало ни дуновение ветра, ни росчерк крыла птицы. А может, то было не моё воображение, а истинные воспоминания, которыми Кощей поделился со мной — я не знала.

— Навь не лучшее место для прогулок. Она… безжизненная в самом полном, самом худшем смысле этого слова. Там нет места надежде, или радости, или дыханию. Разве что упрямству, а этого молодцу было не занимать. Упрямство помогло ему продержаться очень долго, но сердце всё равно не выдержало, — до этого Кощей старался не касаться меня руками, будто я была чужой или нечистой, но в этот момент он безотчетно сжал мою талию, привлёк ближе. — Он видел то, что ни один человек не должен видеть. Как страдают души. Как познают бесконечное одиночество. Как невиданные твари терзают их. Он брёл по пепельному морю мимо крестов матч, и над его головой вставало чёрное солнце и плакало кровавыми слезами. И многое, многое другое, о чём я никогда не расскажу.

— Но ты можешь…

Я хотела сказать, что он может рассказать всё мне, разделить свою боль и свой ужас, и ночь сохранит его тайны. Но они были слишком мрачными, слишком тяжкими, и я не могла представить, о чём прошу. Кощей качнул головой, и я разом умолкла.

— Всему своё место. Навьим ужасам место в нави, и нечего их кликать. Просто однажды тот молодец не выдержал. Он упал, и чёрный змеи уже устремились к нему, чтобы разорвать и поглотить его упрямую душу. И тогда появился я. Наверное, тот, кем я был раньше, всё-таки умер, а я его посмертие, но я не уверен в этом. Боюсь, я не готов пока к ответам. Мне хватило сил выкопать из пепла меч и достать его из земли, но яд её навсегда сжёг мои пальцы.

Ледяные мурашки скользнули по позвоночнику. Я взяла свободную руку Кощея в свою и впервые позволила себе рассмотреть её. Бледная кожа постепенно темнела к концам, становясь угольно-черной, а ногти заменяли загнутые когти, и они тоже были наследием нави. Я нежно касалась его шрамов подушечками пальцев, борясь с желанием поднести руку к губам, запоздало утешить, унять боль.

— Эй, всё в порядке, — сказал Кощей мягко. — Я смог отбиться от тех змеев, и это того стоило. С того момента я прекратил падение и начал своё восхождение. Я убивал тварей, чтобы питаться, и их яд травил моё тело, но больше не убивал. Я научился жить под чёрным солнцем, и кожа моя стала белой.

Белой, как фарфор китайской куклы, и сквозь неё просвечивали голубые вены. Это было невыносимо красиво, и можно было бы любоваться этим фарфором вечно, если не задумываться о том, историю о какой боли он рассказывал.

Кощей легко тронул мой подбородок, заставляя посмотреть на него. В шаге от нас клубилась полутьма, полная старых воспоминаний, а моё молодое горячее тело предательски откликнулось жаром на этот лёгкий жест. Жизнь была сильнее.

— Я вижу в твоих глазах жалость, — Кощей покачал головой. — Я казнил за меньшее унижение.

— Это сочувствие. Люди умеют сочувствовать, помнишь? — я коснулась его щеки. Она была гладкой и неожиданно мягкой. — Твоя кожа… тёплая?

Кощей замер, и на секунду в комнате слышался только треск поленьев в камине да ворчание огнезмейки, а затем он скользнул когтями по моему запястью, заставляя убрать руку.

— Это от камина.

Я послушалась, вновь принимая правила игры.

— А глаза?

— Это случилось незадолго до того, как я встретил старуху, — продолжил Кощей. — Если понятия «долго» или «коротко» вообще можно применить к нави. Я видел, как прибывает слишком много душ то ли с побоища, то ли из-за иной трагедии. Наблюдал из-за дюны, как они разбредаются по пепельному морю. И тогда она меня увидела.

— Кто? — выдохнула я.

— Смерть.

Как просто. И в то же время невыносимо больно.

— И… какая она?

Моя смерть выглядела как раздражающе позитивная девчонка с веснушками. А какая твоя смерть, Кощей?

— То не был царь подземного мира, не была она ни Танатосом, ни Осирисом, ни Эрешкигалью. Передо мной предстала смерть в истинном своём обличье.

Предвидя ужас, я подтянула ноги, сама вся сжалась. Пальцы сжали отворот домашнего платья Кощея, я подтянулась ему навстречу.

— Какая она? — прошептала я.

Кощей посмотрел на меня с жалостью.

— Зачем тебе это? Перед тобой долгая жизнь, и ты всё узнаешь в своё время.

— Пожалуйста, — почти простонала я.

Он стал серьезен. Убедился ещё раз, что моё желание не просто каприз, вздохнул.

— Это ничто. Истинное, бесконечное ничто. Такое, что и слов не придумали, чтобы его описать. Одновременно тяжелая и

— Что она выжгла тебе глаза, — непослушным языком закончила я.

Кощей улыбнулся.

— Что это, неужели тебе опять меня жаль? Брось. Смерть причинила невыразимую боль, зато подарила возможность видеть всех навьих тварей и управлять ими. Я думаю даже, что она меня выбрала. И одно-единственное бесконечное мучение — не такая уж большая цена за честь быть избранником Смерти.

Я выдохнула, откинулась на подлокотник, пытаясь осознать услышанное. Пальцы Кощея снова сжались на моей талии, но я не могла ответить на его жест.

— Получается, ты испытал мучение и теперь мучаешь других?

— Нет, — он вздохнул, устало потёр глаза. — Разве я похож на того, кто отрывает мухам крылья ради смеха? Навь выжгла во мне чувства. Я не могу любить, но и от чужой боли я не испытываю никакой радости. Я вообще не испытываю радости. Всё, что я делаю, — следую правилам.

— То есть тебе вовсе не нравится меня морозить.

— О боги, нет! За кого ты меня принимаешь?

— За ужасного и безжалостного Кощея, — я нервно хихикнула. — Но когда ты делаешь такое удивленное лицо, ты больше похож на левретку.

— Я не знаю, что это, но полагаю, что мне следует разозлиться.

— Нет, просто… Я пытаюсь примирить у себя в голове великого ледяного мага и усталого мужчину, которого вижу перед собой. Получается плохо, и поэтому я говорю глупости.

— Позволь тебе помочь. Перед тобой Кощей Бессмертный, — он наклонился ниже, почти коснулся лбом моих волос, — хранитель нави и самый опасный злодей из всех. Который морозит царевен на завтрак, обед и полдник.

Я представила, как обвиваю руками его шею, почти почувствовала под пальцами прохладу его кожи. Я бы сказала какую нибудь милую глупость и склонила голову на бок, подставляя обнажённую шею его хищному взгляду. И тут же одёрнула себя: «Василиса, что за вздор! Ещё час назад ты спасалась от его холода, рискуя погибнуть от переохлаждения, а теперь мечтаешь плавиться в его руках?»

— Ну да, а ещё зажимает их по углам.

— Прости, что?

Я прикусила язык. Опять обронила, не подумав, а Кощей уже смотрит строго и с подозрением. Но уж лучше так, чем когда его губы почти касаются моей кожи.

— Я говорила, что буду звонить тебе по «Эх, Яблочку» от Горыныча. Ты яблоко на тарелочку бросил и забыл про него. Нет, я понимаю, ты был очень занят.

— И чем же?

— Златославой.

Кощей выдохнул с облегчением.

— Вот ты о чём. Девица возомнила о себе невесть что, и мне пришлось преподать ей урок. Хотя то, что ты смогла подсматривать за мной, беспокоит. Ты часто так делаешь?

Я задохнулась от возмущения.

— Кто? Я? Нет! И как тебе вообще удается перевернуть всё так, что виноватой остаюсь я?

— А ты считаешь, что виновен я? — уточнил Кощей.

— Не то, чтобы виновен. Но в общем, да.

— И в чём же, позволь уточнить?

— Да в том, что целовал её! — воскликнула я. — Ох, перестань строить из себя дурака.

Я попыталась встать, но Кощей не позволил: одна рука так и лежала на талии, другая подхватила меня под колени.

— Но какова моя вина? — повторил он мягче.

— Ты нарушил свои правила! — выдохнула я. — Всегда твердишь, что хранишь царевен для их царевичей, а сам…

— А сам что, Василиса? — его голос прозвучал устало, почти обречённо. — Сам убедился в том, что и так знал тысячу лет? Я не собирался красть её невинность. Это была отчаянная попытка. Последняя в долгой череде.

— Попытка? — прошептала я, и сердце замерло.

— Да. Поиск того, кто может быть мне близок. Я искал его среди девиц, друзей, героев, злодеев… Результат всегда один. Я — конец. Лед, который не оставляет после себя жизни. А та царевна… — он отвернулся, глядя в огонь. — В ней был такой яркий, глупый, живой свет. И мне на мгновение захотелось… проверить, не обманываюсь ли я сам. Не ошибся ли в главном постулате своего бытия.

— И? — голос сорвался.

— Не ошибся, — он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Лишь безнадежность подтверждённой истины. — Свет погас. Как и должно было случиться.

Горький смешок вырвался из груди.

— Решил проверить — с ней?

— Её мне не жаль. А вот потерять менеджера, который разворошил всё моё царство и не привёл его в порядок, — его тронула лёгкая улыбка, — было бы расточительно.

— Эй, я не напрашиваюсь на поцелуй! — возмутилась я, стукнув его по груди. — Мне твои эксперименты вообще не интересны. Вот ещё, — и отвернулась, сложив руки на груди, что выглядело смешно, потому что я продолжала лежать в его руках.

Его улыбка стала только шире, но в глазах появился опасный блеск.

— А выглядит всё именно так.

Я посмотрела на него, чувствуя, как немеет затылок от волнительного предвкушения. Если бы я стояла, земля бы наверняка предательски покачнулась, но я была спасена от такого недоразумения.

— А всё-таки… — голос сорвался на шёпот. — Если бы я попробовала?Только как вызов!— тут же выпалила я, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Ненавижу, когда мне заявляют, что у меня что-то не получится.

Кощей поймал мою руку и несколько секунд рассматривал ладонь, поглаживая когтем запястье.

— Я бы отказался, — сказал он наконец. — Не хотел бы ставить твою ледяную статую внизу.

— Ха, кажется, ты опять меня недооцениваешь, — заявила я, устраиваясь удобнее, повернувшись к нему лицом.

— Я слишком хорошо изучил людей, чтобы быть уверенным. Никто не выдержит смертельный холод.

Мои пальцы скользнули по отвороту его камзола.

— А ещё никто не способен перекрасивать устои твоего царства, — проговорила я не своим, низким от волнения голосом. — И вот я здесь.

Василиса, что ты делаешь⁈

Прижалась к его животу и смотрела снизу вверх, пытаясь и боясь отыскать в его глазах ответ. А они потемнели, как небо перед штормом, и белые брови сошлись у переносицы — не строго, сосредоточенно.

— С моим появлением многое поменялось, верно? — выдохнула я,

— Мороки тебя побери, да, — ответил Кощей, и это вовсе не было комплиментом. Руки его дрогнули, сжались на моей талии и бедре. — Ты рушишь всё вокруг меня.

— Как насчёт твоего льда? — голова кружилась, и губы онемели, и я едва ли понимала, что говорю.

— Его ничто не может разрушить, — его голос был едва слышен, будто он пытался убедить самого себя.

Ещё ближе. Холод его дыхания на моём лице, запах мороза и старого пергамента, и чего-то ещё, волнующего, запретного.

— Тогда ты остановишься, верно?

— Я не знаю…

А потом всё рухнуло. Я

В шею проник холод, проникал глубже, сковав ледяными тисками грудь. Меня пробил озноб, тело содрогнулось от крупной дрожи. Я почувствовала, как Кощей вцепился в меня, как будто хотел отдалиться и не мог. А в следующее мгновение холод внутри меня сменился щекочущим теплом. Я приоткрыла рот, вбирая в себя воздух и его дыхание. Жар рождался в животе и волнами растекался по телу, и щёки вспыхнули от смущения и удовольствия, а губы жгло почти невыносимо. Я не превращалась в лёд, о нет. Ягорела.

— Хватит… — его голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. Кощей оторвался от меня, отшатнулся, выставив ладонь, будто отстраняя невидимую угрозу. В его глазах, таких близких, читался не гнев, а чистейший, животный ужас. — Прекрати.Сейчас же.

Его окрик ударил, как пощечина. Я отпрянула, не скрывая обиды. Моё тело ещё дрожало от его прикосновений, и я знала, что он чувствовал то же самое. Так в чём же дело?

Кощей поднялся с кресла и аккуратно усадил меня обратно. А потом отшатнулся к камину, повернулся ко мне спиной. Его плечи напряглись под тканью камзола. Он упёрся руками о каменную полку камина, склонив голову. Казалось, он перестал дышать.

Я сидела, потерянная и униженная, подобрав под себя ноги и чувствуя, как по щекам ползут предательские слёзы. Я ждала гнева, насмешки, ледяной тирады. Но не этого молчаливого отчаяния. Как было понять, что я сделала не так? Неужели я настолько… отвратительна?

Кощей простоял так, возможно, минуту. Его пальцы сжимали край полки так, что костяшки побелели. Он сделал резкий, короткий выдох — словно вспомнил, как дышать, а потом, повернув только голову, сказал:

— Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть.

Отблески огня красными штрихами выделили его хищный профиль, зажгли огоньки в белых глазах.

— Ты… ненавидишь меня? — тихо спросила я, чтобы он не заметил моего ужаса.

Кощей обернулся, посмотрел на меня странно, как будто удивлённо.

— Ненависть? — его голос был тихим, слова падали медленно, словно он каждое взвешивал на невидимых весах. — Она требует слишком много чувств, а у Кощея Бессмертного их нет.

Я слушала его и не понимала. Наверное, выглядела донельзя глупо с раскрасневшимися губами и следами от слёз на щеках.

— Это было ошибкой. Моей ошибкой, — он помолчал. — Я поддался слабости.

— Ох, здорово, — со злостью отозвалась я, вытирая щеки запястьем. — А я как себя должна чувствовать?

Кощей оттолкнулся от камина, присел на корточки перед креслом. Обычно идеальные волосы взлохмачены, на белых щеках болезненный румянец — я никогда таким его не видела. Он выглядел… виноватым? Хотелось то ли обнять его, то ли стукнуть как следует.

— Нужно просто отдохнуть. Утро вечера мудренее, — он как будто уговаривал ребенка не плакать из-за конфеты. — А завтра будет всё как прежде.

Да уж, Кощей был бессовестным лжецом.

— Можно я посижу тут ещё? — я шмыгнула носом. — Там наверняка ещё дикий холод.

А еще там нет его.

— Вся комната в твоём распоряжении, — ответил Кощей, поднимаясь. — Оставайся, сколько пожелаешь.

И направился к выходу.

— И всё? — вопрос получился слишком резким, нервным. — Просто уйдёшь и оставишь меня одну в этом склепе?

Кощей вздохнул, поворачиваясь.

— Это вообще-то моя комната.

— Которая напоминает склеп. Слушай, я могу подвинуться и…

— Нет, — Кощей ответил слишком быстро и выбросил руку вперёд, как будто хотел остановить меня. — Сиди, где сидишь. Я побуду где-нибудь здесь.

Он вернулся к креслу, в котором я пыталась сжаться так, чтобы занимать как можно меньше места, и вдруг опустился на пол. Уселся спиной ко мне, вытянув ноги, как будто и не был ужасным охранителем нави. Спустя несколько секунд и я расслабилась, положила голову на подушку. В камине огонь хрустел поленьями, моя огнейзмейка успокоилась и свернулась среди них клубком. За дверью стонал, дышал терем, отогреваясь после гнева своего хозяина. Я хотела что-нибудь сказать, что любые слова казались нелепыми, поэтому я молчала, и Кощей вместе со мной. Незаметно вернулась дрёма, и на этот раз сопротивляться ей не было сил.

Я уснула и не заметила, когда Кощей оставил меня.

Глава 4

Шах и мат

Тёплая тяжесть одеяла придавливала сверху, а носа касался сладкий запах горячей каши, которую уже приготовил для меня невидимый слуга. Я сладко потянулась и, заложив руку под подушку, повернулась на бок. Моё блаженство продлилось еще несколько секунд, прежде чем его смела острая тревога.

Я резко села на кровати, прижав руку к губам. За окнами начинался промозглый октябрьский день. На сундуке покоились высокой стопкой одеяла, что я собирала для защиты от смертельного холода. В камине чем-то хрустел Зиппо. А я сидела в своей кровати, в собственной спальне, гадая, как здесь оказалась.

Спускалась ли я в комнату Кощея на самом деле? Рассказывал ли он мне свою жуткую историю? И — о боже! — целовала ли я Кощея Бессмертного?

Хоть бы это был сон. Желание это было таким ярким, таким полным, что на несколько мгновений захватило всё моё существо. Будь мои воспоминания странным сном, это избавило бы нас с Кощеем от массы проблем, главная из которых — мои ожидания. Теперь я ждала, что всё изменится, но как, в каком виде, не представляла, оставляя эту задачу Кощею. Всё усложняла моя скорая смерть, она же делала чувства яркими, почти болезненными, а мысли — путанными.

«Так. Нужно просто всё систематизировать», — я схватила сарафан и принялась быстро одеваться. Единственное, что приходило в голову, — это чёткая, почти физическая память о том, как белые волосы скользят между пальцев. И как чужое дыхание смешалось с моим.

«Да не было ничего. Привиделось, — убеждала я себя, туго заплетая косу. — Замерзла, как собака, вот и снилось всякое».

И тут взгляд упал на стул. На его спинке, где обычно висел мой скромный кафтан, лежал чужой плащ. Длинный, тёмный, с подбитым мехом воротником. Тот самый, что пахнет морозом и древним пергаментом. Я уронила руки, тихо застонала. Значит, не приснилось. Значит, я и впрямь спустилась в логово Кощея, и он рассказал мне, как умер. И

«О, боги. Я и впрямь поцеловала Кощея Бессмертного».

Поцеловала — это мягко сказано. Я это сделала с таким исступлением, будто пыталась отыскать на его ледяных губах ответ на все вопросы мироздания.

Я схватила плащ. Ткань была тяжёлой, холодной, без единой складки, будто её только что погладили. Что мне теперь с ним делать? Я нервно оглядела комнату. Отнести? Выбросить в окно? Спрятать под подушку и сделать вид, что ничего не было?

Вместо этого я просто прижала его к лицу, снова вдыхая тот самый запах. И тихо, на выдохе, выругалась. Вот черт. Значит, это не сон. И утро действительно наступило, а значит, мне придётся смотреть Кощею в глаза.

Каша в горло не лезла, и промаявшись некоторое время, я решила вернуться к работе. Одной рукой сунула ложку каши в рот, другой достала золотую тарелочку и запустила по ней «Эх, Яблочко».

— Доброе утро, Василиса Петровна, — в центре проступило лохматое лицо Байта.

— Не выспался, коллега? — спросила я.

— Да шеф опять лютовал, — пожаловался морок, демонстрируя большую дымящуюся кружку, в которой наверняка был крепкий Иван-чай да с настоечкой. — Едва ли не до самой зари мороз трескучий по терему ходил.

Рука с ложкой замерла, не дойдя до рта.

— Ох, Байт. Это моя вина.

— Да нет, Василиса Петровна, — отмахнулся морок. — Чай нам не впервой. Хоть по терему с мечом не бегает, и то благо. А то бывали дни…

— Байт, — строго перебила его я. — Субординация!

Морок в тарелочке застыл испуганно, даже кружку отставил. Среди моих мороком существовало важное правило: Кощей — наш шеф, и авторитет его непререкаем. В кладовых и тёмных комнатах говорилось всякое, имя Бессмертного упоминалось всуе и определения ему придумывали самые похабные, и я это знала, но ни одно дурное слово нельзя было произносить громко. За такое я нещадно штрафовала, отбирая мёд и грибы, оставляя мороков на диете без вкусного.

— Нижайше п-простите, Вас-Петровна!

— Ладно, что у нас про проекту? — спросила я, отправляя в рот очередную ложку остывшей каши. — Испытания «Эх, Яблочка» прошли успешно?

На той стороне что-то застучало, зашуршало, и Байт извлек стопку бересты.

— Да, тут отчёты имеют по сообщению со Змием Горынычем, с Бабой Ягой и Иваном Царевичем, — сказал он. — Кикиморы на звонки не отвечали, судачат, к ним молодой Леший захаживал.

— Ладно, они нам не подотчетные, пусть перед Кощеем за внеплановые корпоративы оправдываются, — я поставила отметку в своих бумагах. — Тогда переходим к следующему пункту: внедрение за пределы Тёмного леса.

— Василиса Петровна, я не готов выпускать артефакт людям. Картинка на тарелочке мутная бывает, яблочко отваливается, а иногда показывает не нужную тарелочку, а соседнюю.

— Знаю, Байт. Но у меня очень мало времени. Посмотрим, соберём отзывы. А потом выпустишь обновление или новую версию, с золотой тарелочкой. С руками оторвут, поверь мне.

— Что-то сомнения я имею, Василиса Петровна…

— Извини, но на сомнения у нас тоже нет времени, — я взяла следующий лист. — Дистрибуцию беру на себя, а ты приступай к «Тёмным услугам». Есть подвижки в этом плане?

— Да. Позвольте, сейчас найду, — Байт порылся в своих берестяных заметках. Пока он искал, я закончила завтракать, выпила залпом молоко и потянулась за угольным карандашом, чтобы набросать легкий макияж. — Подача заявлений тёмным силам и лично Кощею Бессмертному — почти готово. Прикрутил сертификацию ведунов трёх ступеней, для остальных нужно божественное благословение, тут пока сложности. Готова налоговая декларация для героев, нашедших клады. И… миграционные услуги для иноземных принцев. Очередь на омоложение у живой воды пока в разработке, алгоритм сложный, не хотим сбоев.

— Что с регистрацией транспортных средств? — спросила я несколько рассеянно, сосредоточившись на раскрашивании брови.

— Тоже в разработке. Готова для лошадей, мётел и серых волков. На очереди ковры-самолёты. Ступа в царстве пока одна, оставил её на потом.

Я в последний раз осмотрела себя в зеркало и не сдержалась, вздохнула нервно, рвано. Предстояло идти к Кощею, а я совсем не была готова.

— Хорошо, Байт, одобряю. Я сейчас к Бессмертному, попробую тебе премию выбить. Чего хочешь? Серебра?

— Нет. Мне бы, — Байт замялся, спрятал руки в рукава своего огромного свитера, а потом посмотрел на меня почти умоляюще. — Поганок. Вяленых… Таких, какие кикимора Ромашка делает. Стоят они, как целый конь, да ещё не всем продаёт.

Я рассмеялась.

— Договорились. Будут тебе поганки. Отчёты отправь мне, пожалуйста, посмотрю ещё раз, и завтра жду тебя с «Эх, Яблочком» на совещание. Да! И последняя просьба, Байт. Прикрути какое-нибудь оповещение о звонках. Колокольчик привяжи что ли… А то у нас неприятные инциденты с тихими звонками случаются.

— Сделаю, Василиса Петровна, — сказал Байт и отключился.

Яблочко замедлилось, а потом и вовсе замерло на краю тарелки. Я подняла его, подбросила пару раз в воздух, наблюдая, как оно поднимается, крутясь, и падает мне в ладонь.

«Вот так всегда. Если взлетаешь, будь готова падать».

Раскрыла ладонь, и яблочко скатилось обратно в тарелку, а я поднялась, сердито оправляя юбки. Всё, время жалости к себе окончено! Время для работы.

* * *

Никогда прежде я не была в тронном зале Кощея. Большие двустворчатые двери охраняли жуткие стражи, высокие, тонкие, в чёрных доспехах, а из-за дверей доносились отзвуки спора.

— Доброе утро, мальчики, — поздоровалась я, когда «мальчики» обратили ко мне свои пустые шлемы. Внутри клубилась лишь тьма. — Босс у себя? Примет меня?

Стражи снова устремили шлемы вперёд, а двери медленно открылись ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться внутрь. Сердце снова сжала тревога, но я отбросила её, повторив: «У меня нет на это времени».

— Доброе утро, Кощей! — поздоровалась я громко и нарочито весело. — Не отвлекаю?

Тронный зал был длинным, как самый скучный некролог, и таким же мрачным. Застоявшийся воздух пах нафталином веков с лёгкими нотами тления. Свет сюда почти не проникал — его заменяли чадящие факелы в железных раструбах на стенах да десятки восковых свечей, которые оплывали причудливыми сталактитами прямо на пол.

Я прошла мимо штандартов с выцветшей геральдикой, которую не мог разобрать уже никто, и мрачных портреты — все в одинаковых чёрных рамах и с одинаково тёмными лицами. На полу, в нишах, на редких сиденьях лежали черепа, потемневшие от времени. Некоторые из них хранили ритуальные отметины. Пол занесли пожухлые листья. Со стен и колонн свисали цепи, длинные, покрытые инеем. Иногда они шевелились и позванивали без видимой причины, наводя на мысли о невидимых пленниках.

Я заметила по углам паутину. Тонкие серебристые нити пролегали между колоннами, мерцали в

В глубине зала возвышался трон. Высеченный из цельного куска чёрного базальта, он был высок, неуютен и украшен резными изображениями всяких тварей, чьи рога, клыки и когти подобно иглам выступали из спинки. Сидеть на нём можно было только с идеально прямой спиной, что, видимо, и входило в замысел — правитель не должен расслабляться.

Но не трон поразил меня, а витраж, который поднимался к высокому потолку. Он был поистине огромным, многоцветным, и был бы единственным источником естественного света в зале, если бы не вековая пыль и копоть. Центральной фигурой был, конечно, сам Кощей. Не как скелет, а в своей нынешней, бессмертной ипостаси — высокий, прекрасный и безжалостный. Его лицо бесстрастно, черты хоть и не детальны, но холодны, как у античной статуи. Белые волосы ниспадали длинными стеклянными кусочками, сливаясь с призрачным сиянием, которое исходит от него самого. В одной руке он сжимал свиток, а другой — сердце мира, из которого сочились чёрные капли. И это не было метафорой — на витраже так и было изображено.

Ниже, у его ног, расположились поверженные герои. Они не убиты, а скованы ледяными цепями. Их мечи сломаны, а щиты покрыты инеем. По правую руку возвышались легионы нави — призраки, тени, мороки. Они не атаковали, а замерли в почтительном поклоне, принимая магические свитки.

— Охо-хо, это ж Василиса! — громом раздался знакомый голос.

В центре зала, за маленьким шахматным столом сидел Змей Горыныч собственной персоной. Массивный красный зад его занимал почти весь проход. Крылья вытянулись почти до самого трона, а три шеи вопросительными знаками склонялись над Кощеем. Горыныч медленно посрёб когтистой лапой бледный круглый живот. Напротив, на стуле с резной спинкой, восседал Кощей, как всегда, прямой и отстранённый, с печатью задумчивости на лице. Между ними помещался столик, казавшийся игрушечным по сравнению со сказочным ящером. Кощей подцепил когтями пешку и перенёс её вперёд.

— Ну да, старый добрый d4, — проворчала средняя голова. — По классике начали.

Я остановилась на границе света и темноты, прижимая к груди исписанные листы. Можно было бы ворваться к ним, занять пространство собой, своим голосом и присутствием, но мне в то утро важно было проявить уважение. Всё вокруг казалось слишком хрупким.

— Доброе утро, Василиса, — Кощей повернулся ко мне. — Если ты не против, подожди, пока мы закончим партию. У меня к тебе есть дело.

Кощей говорил буднично, почти лениво, а я чувствовала, как вернулась утренняя тревога. Дело. Под этим словом можно было бы понимать все, что угодно от закупок репы до предложения руки и сердца.

— Садись там за стол, — предложил Горыныч, выдвигая чёрного коня. — Бери, что осталось. Не откажи в удовольствии.

У одной из стен был накрыт богатый стол. На тарелках горами высилось самое разнообразное мясо, и почти все тушки, блестевшие коричневой глазурью, были понадкусаны. По столу растеклась липкая красная лужица. Запах горячей кожи и пригоревшего мёда смешивался с копотью факелов и выдавал присутствие Змея не меньше, чем все три его головы.

— Конь на f3, — проговорил Кощей. — Горыныч, не отвлекайся.

Партия только началась, и противники пока вывели по две пешки и одному коню. Деревянная доска сочетала в себе два дерева — светлое и тёмное, название которых я не знала, и на клетках выстроили в два ряда грубо выполненные фигуры. Археологи моего времени за такие почку бы отдали, сердце и пару рук. Я осторожно приблизилась к столу, будто могла помешать противникам, будто не имела права здесь находиться. Перевела взгляд с Кощей на Горыныча. Ледяной царь и старый огненный змей — оба отнеслись к моему присутствию как к чему-то само собой разумеющемуся.

— Василиса, да ты не смущайся, — радушно оскалилась правая голова, пока две остальные смотрели на доску. — Садись ближе. Смотри, как зазнайку этого обыграем. Кощей поставил на кон наш отпуск, — доверительно сообщила она, косясь на меня страшным жёлтым глазом.

— Не дели шкуру неубитого медведя, Горыныч, — посоветовал Кощей. Он брал фигуры аккуратно, чуть задерживал руку в воздухе и с тихим стуком ставил ей на место. Горыныч же просто пытался не сломать всё вокруг. — Конь на с3.

— О, да это мы уже видели! Я партии с тобой, костлявый, с глазами завязанными играть могу, — пробасил Змей, ставя слона перед королём.

— Удивлять тебя всё сложнее, твоя правда, — проговорил Кощей.

Я почувствовала странную симпатию к правой голове. Она оставалась частью Горыныча, но в то же время вместе со мной наблюдала за всем со стороны, обсуждая всё подряд. Нам не хватало по бокалу вина, и мы бы в точности походили на двух легкомысленных приятелей, которые болтают о своём, пока остальные заняты скучными делами.

— А куда вы в отпуск собрались? — спросила я. Обращаться к Змею на «ты» не получалось, всё-таки у него было три разные головы. Тем временем Кощей выдвинул своего слона, а Горыныч — второго коня.

— Так на Огненную Землю, — ответил Правый. — Погрею пузо на вулканах, отмокну в гейзерах…

— Ты мне ещё в лесу нужен, — усмехнулся Кощей, и его пешка на b6 поравнялась с черными пешками.

— Вот и первый разменчик, — оскалился Средний, забирая пешку. В пасти его полыхнуло пламя. Полыхнуло и погасло. — Начинаешь нервничать?

Кощей только улыбнулся и сделал ракировку с ладьёй, укрыв короля за стеной пешек.

— Расскажи Василисе, чего тебя всё на восток тянет? — предложил Кощей, как будто не замечая, что Горыныч забрал у него ещё одну пешку. Ответным ходом он вывел коня на а4.

— Да чего рассказывать? Родственники у меня там, — отвечал Правый, пока Средний думал над следующим ходом. Левый достал очки и водрузил их на нос. Я не могла решить, смотрится ли огромная голова в них строго или умильно, и отметила про себя, что надо узнать, где все берут такие замечательные очки, когда за стенами бушует десятый век. — В Туманных горах.

— Это в Богдойском царстве, — пояснил Кощей.

— Ну да, — согласился Правый. — Они ребята, конечно, на нас не похожие. Простоты в них русской нет, понимания. Но я тоже иногда устаю от этих людишек. Бегают всё, суетятся, копьями своими в бока тычут — скука смертная. Хочется иногда поговорить о важных вещах со знающими драконами.

— А про Сюелянь расскажешь? — спросил Кощей с хитрой усмешкой, с какой втыкают шпильку в бок противника.

Левый бросил на

— Подловить меня хочешь, как юнца румяного? — недобро оскалился Правый. — Ты ещё по нави бродил, а меня уже было ничем не смутить. Костлявый наш хочет намекнуть, — он доверительно подался ко мне, — что обитает в Туманных горах драконица. Чешуя её отливает перламутром, а в лазурных глазах застыла мудрость веков. Усы её подобны шёлковым нитям, вытканым из рассветных облаков, а тело гибкое, как…

Кощей фыркнул, прикрыв рот когтистой рукой. Глаза его смеялись, когда я удивлённо на него посмотрела. Он веселился, и если бы не фарфорова бледность кожи, мог бы показаться на мгновение нормальным человеком.

— Тело гибкое, как стан юной красавицы, — Правый упрямо закончил мысль, выразительно повысив голос. — Сюелянь — мудрейшая из драконов, чтобы вы знали.

— Во имя нави, просто перестань нас позорить, — попросила Левая голова.

— Нет никакого срама в близости двух бессмертных душ, — пафосно парировал Правый. — И я без смущения скажу, что жду наших бесед. Поэтому вы давай, играйте лучше, чтобы этот костлявый узурпатор отпустил нас на отдых.

Увлекшись разговором, я потеряла нить игры, а когда снова обратила внимание на доску, Горыныч уже уводил своего ферзя с половины противника. Фигуры Кощея глубоко проникли в оборону Змея, и белый конь съел черного. Пока мы с Правым обсуждали гибких дракониц, Кощей умудрялся и подначивать старого друга, и внимательно следить за ходом партии. Он выглядел ленивым, почти сонным, как змей, который позволяет подкрасться поближе, чтобы наверняка отравить ядовитым укусом. Не долго думая, Горыныч слоном забрал коня.

— Симметрия, — усмехнулся Кощей, подпирая подбородок кулаком. — Знаешь же, как я её ненавижу. Это всегда скучно.

— Ты выиграй сначала, а потом перья распускай, — прорычал Средний, и тут же Змей разменял пешку на второго белого коня.

— Не мешайте же, я рассказываю! — возмутился Правый. — Так вот, у нас на Руси с драконами же туговато, зато в Туманных горах их ещё много живёт. Они летают в облаках, наблюдают за жизнью, рассказывают старые истории, седые, как этот мир. Иногда в горы поднимаются люди. Одни спрашивают совета, другие пытаются совершить подвиг, убив дракона. Правда, какой в том подвиг, я так и не могу уразуметь.

— А как же убить древнее чудище и принести его голову прекрасной даме? — предположила я. — Разве это не подвиг?

— Драконы не чудища. Мы хранители знаний, заклинатели облаков. Я иногда думаю, что вы, человеки, не можете терпеть тех, кто сильнее вас…

— А вы, Горыныч? Вы тоже заклинатели облаков?

Левая голова отвлеклась от созерцания доски и повернулась ко мне. Я почувствовала себя неуютно под её снисходительным взглядом.

— Мы что, похожи на Сюелянь?

— Горыныч — оживший дух огня, — пояснил Кощей как бы между прочим, не отводя взгляда от фигур.

— То правда, — с гордостью подтвердила Правая голова. — Кострища да пожары — вот наша родина, наша суть. Мы родились из силы огня и из страха перед ним.

— Получается, тебя невольно создали люди?

Вопрос слетел с моих губ прежде, чем я его хорошенько обдумала. Левый резко повернулся ко мне, из ноздрей вырвался дым, и я отшатнулась, опасаясь, что он меня спалит. Правый выглядел расстроенно. Он открыл было рот, чтобы ответить, но внезапно средняя голова зарычала, и мы с Правым обернулись к доске. Там Кощей потерял слона и угрожал чёрному королю ферзём, и Горыныч уже видел то, чего мой профанский взгляд не мог заметить: конец партии близок, оттого он так и гневался. Горыныч поурчал недовольно и увёл своего короля за пешку. Несколько ходов они передвигали эти фигуры туда-сюда, пытаясь подловить друг друга, пока Горыныч не выдержал:

— Ходи по-другому! — зарычал он, стукнув лапой по полу. Фигуры подпрыгнули на доске, ферзь упал и покатился, но Кощей подцепил его и аккуратно поставил на место. — Сколько можно одним приёмом пользоваться?

Момент был упущен, и я не получила ни ответа, ни отпор за свою неслыханную дерзость. Я посмотрела на Кощея, и вдруг он подмигнул мне, превращая нас в союзников, почти заговорщиков. Разом перехватило дыхание, но прерывистый вздох — всё, что я смогла себе позволить. Кощей двинул пешку с d4 на с5, забирая слона.

— Как желаешь, друг мой.

— Василиса, кажется, наш отпуск под угрозой, — доверительно сообщил мне Правый, когда управление перехватил Левый. Среднему оставалось только скрипеть зубами.

— А что происходит? — шепнула я куда-то в чешую, где должно быть ухо. Кажется, Горыныч забыл о моей наглости или великодушно простил мне её, и я вздохнула с облегчением. Меньше всего мне хотелось ссор с драконом-пенсионером, когда внутри и так всё обмирало от мысли о предстоящем разговоре с Кощеем.

— Смотри, Кощей снова угрожает нашему королю ферзём. Сейчас он выводит ладью, и мы хотим ему помешать. Но… Смотри-смотри, ладья идёт на g4, прямо под пешку. Он что не видит?

— Видит, — вдруг поняла я, и в этот момент Кощей посмотрел на меня. Глаза его смеялись, когда Горыныч съел пешкой ладью. — Он вам её специально подставил.

— Ёк-огонёк, — выругалась правая голова, хотя его шёпот больше напоминал урчание двигателя.

Кощей вернул ферзя на g5, угрожая королю. Горыныч уже знакомым ходом спрятал фигуру за пешку на h8, но ему это мало помогло. Кощей медленно подвинул ферзя на h6 и поднял взгляд.

— Шах и мат, друг мой.

Средний заревел, выгибая шею назад, и рёв его заметался по тронному залу. До этого мощь Горыныча была для меня красивыми словами, громким басом, преданием из сказки. Но теперь я ощутила её на себе. Всего лишь слабый отголосок, тень истинного могущества, но и этого хватило, чтобы вызвать во мне ужас. От рёва содрогнулись стены, выплёвывая горьковатую пыль. Закачались металлические подсвечники под потолком, захрустели камни в кладке. Где-то в глубине раздался звон стекла. Над головой раздался натужный скрежет: лопнула одна из цепей под люстрой, и та опасно закачалась. Фигуры попадали с доски, я пошатнулась, вцепившись в спинку стула, и чудом устояла на ногах. Кощей же одним пальцем придержал своего короля, так что его фигура оказалась единственной на доске. Другую руку он развернул, легко и немного лениво, и канделябры перестали раскачиваться, а стены — дрожать. Кощей мазнул по мне обеспокоенным взглядом, будто хотел удостовериться, что всё в порядке, и тут же вернулся к Горынычу.

— Ну, хватит уже, — сказал почти дружелюбно, но Змей тут же замолчал.

Левый — это точно был он — развел лапами и флегматично

— Что ж, этого следовало ожидать.

Правый боднула меня в плечо, привлекая внимание.

— Менеджер, — протянул он, — ты чего такая перепуганная?

Я посмотрела на него, как будто вдруг вспомнила о его существовании. Я видела своё отражение в чёрном обсидиане его зрачка: испуганная женщина с болезненно красным лицом.

— Не учла землетрясения в своём графике, — слабым голосом призналась я.

Правый хохотнул — резкий выдох, в котором я всё ещё чувствовала отголосок минувшей угрозы.

— Да разве ж в тереме Кощея что упадёт без его дозволения? — заметил он. — Жаль только, что продули мы. Думал тебе из Огненных земель гостинец привезти. Да уж в другой раз, видимо.

— Будет тебе отпуск, не причитай, — сухо пообещал Кощей. Он аккуратно складывал шахматные фигуры в футляр, каждую в своё бархатное ложе. Те, что упали на пол, подхватывал небольшой ледяной вихрь и отправлял в его когтистые руки. — Как только с Багровым Лешим разберёмся.

— Так это из-за него ты нас в чёрном теле держишь? — спросил Горыныч. — Устали мы, друже, чай уже не триста зим нам.

— Ничего, потерпишь ещё, — ответил Кощей. Тихо щёлкнули замки на футляре. — Неладное творится в Тёмном лесу. Взгляд мой как будто туманится, и вот я уже не вижу овраги, когда в них ложится туман, и дальние пещеры. То кикимора, то морок пропадают от моего взгляда, а Леший… Он как будто всё время на виду. Слишком нарочито для того, кто открыто назвался моим врагом, — Кощей помолчал, поджав губы. Признания в собственной слабости давались ему нелегко, но Горыныч был старым другом, надёжным, как скала, и только потому Кощей позволил себе произнести эти страшные слова вслух. Наблюдая за ними, я упустила, что сама стала свидетелем Кощеевой уязвимости — высшее доверие, которое я, к своему сожалению, не скоро научилась замечать. — Ещё прошлым летом я бы сказал, что нет такого существа, что укрылось бы от меня. И дела такого нет, о котором я не мог бы проведать. Сейчас же всё поменялось. Я многого не знаю, слишком многого для того, чтобы оставаться спокойным. Или отправлять верных друзей в странствия.

Трагедия Кощеева царства оказалась глубже и шире, чем я могла себе представить, и я показалась себе невероятно маленькой и слабой перед ним. Что я могла? составить таблицы в excel? Вычислить KPI мороков? Предложить слияние? Силы, которые оживали вокруг, были столь же огромны, как и мощь Горыныча, и были по плечу лишь таким же гигантам. Я сделала то, что могла, маленькую, почти незаметную вещь — молча стояла за плечом Кощея, вцепившись в спинку его резного кресла. Костяшки пальцев покалывало от исходящего от него холода, но я не убирала руку. Кощей чуть подался назад, как будто случайно прижимаясь спиной к моим пальцам.

Правый больше не шутил и не кривлялся. Средняя голова перестала сопеть, Левый стащил с носа очки. Три пары драконьих глаз, внезапно ставших одинаково серьёзными, уставились на Кощея. Тишина в зале стала густой и тяжёлой.

Когда заговорил Средний, его голос был уже не яростным рёвом и не игривым басом. Это был низкий, глухой гул, словно он зародился в толще земли под теремом. В нём не было ни дружелюбия, ни шутливости. Только древняя, неторопливая мощь.

— Так… — протянул он. — Значит, дело не в скупости.

— Когда я бывал скуп, Горыныч? — с горечью отозвался Кощей.

Змей неторопливо поменял положение тела, чешуя заскрипела по каменному полу. Его тень накрыла и Кощея, и шахматный столик.

— Слыхал я ранее такие речи. От иных царей. «Не вижу я», «туманится взор»… Это не к добру, Кощей. Это к большой беде ведёт. Когда царь перестаёт видеть свои земли, земли начинают забывать царя.

Горыныч наклонил все три головы чуть ближе, и в его тоне появились незнакомые мне ноты почти отеческого покровительства.

— Не дело это. Не дело, чтобы старый Змей на вулканах отмокал, пока в доме друга стены трясутся. Так, говори, что сделать могу? Прямо сейчас. Взгляд мой — он не твой, изнанку мира не видит, но то, что на поверхности лежит, видит хорошо. Лес мне друг. И горы. И туман. Хочешь, пройдусь по границам, погляжу, чем там твой Багряный занимается?

Он помолчал немного и добавил уже почти ласково, с лёгким ворчанием:

— А уж про отпуск… после. Когда порядок наведём. Вместе, значится.

Кощей не улыбнулся и не рассыпался в благодарностях. Даже слова тёплого не обронил, но когда заговорил, голос его звучал как будто легче:

— На самых границах лежат Дальние болота. Ты их можешь знать как Соломенные или Свильдовы. Присоединил я их последними, потому как навьские их облюбовали и они стали опасны для людей. Не нравится мне, что тьма там собирается. Не морок, а будто пелена. Наведайся туда, проверь, что там творится. Коль сочтёшь нужным, выжги их, даю на то моё дозволение.

Горыныч поднялся, с хрустом распрямил хвост и стал ещё внушительнее.

— Три дня в ту сторону, три дня обратно, — посчитала левая голова. — За седьмицу обернусь, а до того не будет от меня вестей.

— Возьми «Эх, яблочко»! — воскликнула я. Было радостно принести хоть какую-то пользу. — Ловит в подземьях и башнях. Байт добавит оповещения о звонках, может, даже мелодию можно будет выбрать.

— Возьми, Горыныч, — внезапно поддержал меня Кощей. — Я магии своей в тарелочку добавлю, достанешь меня с ней и с дальних рубежей.

Горыныч поворчал, разминая плечи. Расправил крылья, и они распростёрлись от стены до стены.

— Стар я для новшеств всяких, Кощей. Но тарелочку вашу возьму, коль настаиваешь.

Прежде чем улететь, он посмотрел на меня. Я замерла за креслом Кощея, как его молчаливый страж. Правая голова смотрела почти умильно, Левой, казалось, было на меня наплевать.

— Прощай, Василиса. Может быть свидимся ещё, — проговорил Средний.

— Свидетесь, — отмахнулся Кощей. — К чему эти драмы?

Средний ухмыльнулся так, что мне стало не по себе. Кощей был видящим, и может быть, он видел всё, что творилось в его царстве, но что касается самого близкого окружения, тут он был бесконечно слеп. Горыныч не стал ему этого говорить. Он оттолкнулся от пола — дрожь прошла по каменным плитам — и устремился к потолку. Я зажмурилась, ожидая, что тот осыпется камнями, но ничего не произошло: по своду пошли круги, как по воде, а когда Горыныч исчез, он снова стал цельным и монолитным.

И только тогда я поняла, что мы с Кощеем остались вдвоём.

Глава 5

Обычная женщина

Между нами стояли шахматный столик и все

— Ты утверждаешь, что эти тарелки можно распространить по всей Руси?

Не это он должен был сказать. Но, справляясь с внутренней дрожью, я отвечала:

— Конечно. Ты сам понимаешь, какие возможности тебе это даёт. Пройдёт немного времени, и люди начнут доверять своим «яблочкам» самые секретные разговоры, пренебрегая всякой безопасностью.

То, о чём я говорила, было буквально моей реальностью, и уверенность в собственной правоте была моим лучшим аргументом. Однако Кощей сомневался.

— Зачем царям брать что-то из моих рук? — голос его оставался спокойным, с едва заметным скепсисом. — Напомню: я злодей.

— А кому сдалось перо Жар птицы? — парировала я. — Или, если уж на то пошло, зачем Еве понадобилось яблоко?

Он усмехнулся, криво, ядовито.

— То есть, ты предлагаешь не продавать царям «Эх, яблочки», — Кощея наклонился, собрал со стола бумаги. Волосы упали ему на лицо, и я нервно потёрла пальцы, которые помнили прикосновения к нему. Он ещё раз просмотрел мои записи, как будто и не замечал моего состояния. — А спрятать их?

Я провела руками по своим волосам, убирая их со лба. Оказалось, ладони вспотели. Если бы не присутствие Кощея, я бы влепила самой себе пощёчину, заставляя собраться. Но он сидел напротив, прожигая меня взглядом, спокойный, как арктический ледник, и видели боги, как я была готова возненавидеть его за это!

— Достаточно будет, чтобы такое яблочко оказалось у одного из царей, — сказала я. Маркетинг был моей территорией, моими охотничьими угодьями, и это не мог отнять даже Кощей. — Наверняка есть такой, кто примет от тебя ненавязчивый подарок.

— Царь Берендей, — кивнул Кощей. — И когда остальные прознают…

— Им достаточно предложить возможность, — подхватила я.

— За большую цену.

— О да, небольшой тираж и высокая стоимость, — я облизнула губы, представляя ажиотаж. — Для тех, у кого всё есть…

— Это будет сладчайшим искушением, — Кощей подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Бояре будут в ярости.

— Но лишь потому, что сами захотят присоединиться к клубу избранных.

— И мы можем дать им это? — голос Кощея стал ниже.

— Конечно, — я ухмыльнулась. — Серебряные блюдца, простые яблочки. Не золотые, как у царей…

— Но этого будет достаточно, чтобы чувствовать себя особенными.

— А если яблочки будут портиться, и придётся регулярно заказывать у тебя новые…

Кощей откинулся на спинку, выдохнул. На глаза упала тень. Тонкие губы растянулись в хищной, довольной улыбке сытого монстра.

— Ты поистине достойна нави.

Я выпрямила спину, повела плечом, будто это ничего не значило.

— Это просто моя работа.

Я лгала. Конечно, лгала. До этого мне не приходилось заниматься реализацией настолько крупных проектов, которые по задумке должны были заполонить весь сказочный мир. Я работала над масштабом не ради самого масштаба и выступала на тёмной стороне силы, но мнене хотелось причинять вред. Помогая Кощею, я вовсе не разделяла его зиму и не жаждала чужих слёз.

Когда тебе остался месяц, а за спиной у тебя чужая жизнь и чужое тело, начинаешь по-другому смотреть на собственное имя, осознаешь, насколько оно ничтожно на жерновах времени. Мне было так страшно раствориться морской пеной, растаять утренним туманом, сгинуть в небытии, будто меня и не было. «Эх, яблочко», Тёмные услуги, все отчёты, таблицы и правила — это были не просто проекты, а мои собственные иероглифы. Зарубки на вечном древе его бессмертия. Каждое моё слово, каждый шаг был криком в бесконечность: «Я Василиса! И я жила. Жила!»

Навряд ли в жизни Кощея моё появление хоть что-то значило. Пусть он не чувствовал того же, что чувствовала я, пусть он забудет моё лицо и тепло моих рук, но каждый раз, когда он будет получать отчёт или отдавать приказ через портал, каждый раз, когда возьмёт в руки яблоко, он будет натыкаться на моё наследие. На мой призрак, вплетённый в саму ткань его царства. Это была смехотворная, жалкая, чисто человеческая слабость — ужас перед вечностью. Я не хотела быть просто строчкой в договоре, я мечтала быть соавтором. Пусть даже соавтором Кощеева царства.

И в этой слабости я себе отказать не могла.

— Тогда я могу не опасаться, что ты неверно поймёшь мою просьбу, — голос Кощея вывел меня из задумчивости.

— Что? Какая просьба? Это то самое дело, о котором ты говорил?

— Да, — он поднялся, сделал пару шагов и остановился, заложив руки за спину. — Дело в том, что раз в сто лет в моё царство наносят дипломатический визит некоторые послы.

— Оу, — протянула я. — Из других стран?

— Можно сказать и так, — ответил Кощей уклончиво. — Они довольно влиятельны, но хуже того, невероятно сильны. Что бы ты ни понимала под этим словом. Именно в связи с этим мне нужна будет твоя помощь.

Я немного растерялась. Мне приходилось устраивать корпоративные встречи, но было это на самой заре моей карьеры, когда я только изучала мир большого бизнеса. Впрочем, эти задачи были куда яснее, нежели дела с Тёмным лесом, и я была готова разбираться в корпоративной этике Руси.

— Да, конечно, — ответила я. — Что от меня требуется? Подготовить программу встречи? Организовать размещение? Или званый ужин? Может быть, подготовить проект развлечений?

Кощей резко развернулся, так что полы его длинного кафтана взлетели в воздух, и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Ничего из этого на самом деле.

— Ох, ну хорошо, — я собрала бумаги со стола, чтобы занять руки. — Возможно, послы не должны пересекаться? Мне стоит продумать маршруты?

— Ты должна стать обычной женщиной.

Я растерянно улыбнулась, развела руки, мол, посмотри на меня хорошенько. С тех пор, как я попала в терем, я чувствовала себя самым примитивным, самым заурядным человеком на фоне Кощея и всех его друзей.

— Так я и есть обычная женщина.

Кощей помедлил, будто подбирал выражения, но это не помогло, потому что следующие его слова ударили по мне, как хлыст.

— Быть тихой. Покорной. Незаметной. Быть нормальной царевной.

Я дернулась, словно и правда почувствовала боль.

— Прости… что ты сказал? Ты так далеко стоишь, я, верно, не расслышала.

Кощей усмехнулся:

— Ты должна вести себя, как нормальная женщина. Я могу повторить, у меня впереди целая вечность.

— Нет, — я мотнула головой. — Не пойдёт. Эта идея дурная, давай следующую.

— Следующей не будет, Василиса. Или ты принимаешь правила игры, или я заточу тебя в темнице. Рядом со Златославой, тебе подходит?

Я рассмеялась, громко и немного нервно.

— Что же это? Очередные угрозы? Ты повторяешься! — зло бросила я, чувствуя, как внутри раскалённым прутом жжётся желание устроить истерику. — У меня есть опыт, умения, знания, чтобы превратить твой дипломатический приём в лучшее событие в жизни этих твоих послов, а ты меня хочешь одеть в рубище и отправить мыть полы?

— Какое рубище? — Кощей начал заводиться.

— Это метафора!

Кощей терял самообладание. Глаза его вспыхнули синим льдом и начали светиться. Он указал на меня пальцем и приказал:

— Успокойся немедленно.

Я осеклась, осознав, что веду себя, как простая деревенская баба, и чем громче я кричала, тем более величественным и невозмутимым рядом со мной выглядел Кощей.

— Этого больше не повторится, — мрачно заявила я. — Но и покорную девицу строить из себя не буду.

— Василиса…

— Хватит. Всё. Мне пора идти. У меня корова не доена, трава не кошена, — я пригладила волосы и развернулась к выходу.

— Какая корова? — протянул Кощей. — Василиса…

Но я его уже не слушала. Не могла слушать. Щёки горели от возмущения, всё внутри ныло от обиды, и я нуждалась в перерыве, в тишине, которая помогла бы справиться с захлёстывающими меня чувствами.

— Василиса! Я запру тебя к морочьей бабке! — крикнул мне вслед Кощей с горячей злобой, такой, какая свойственна простым мужикам, а не бессмертным интеллектуалам.

Я толкнула дверь, больно ушибив о гигантскую створку руку, выскочила в прохладный синий зал и бросилась прочь. Синий зал сменился красным, а потом колокольчиковым — я едва обратила внимание на увитые резными цветами колонны, — коридорами, комнатами и переходами, порогами и ступенями. Острое чувство стыда гнало меня вперёд, и когда я наконец остановилась, то обнаружила, что стою в тёмном коридоре темницы.

— Проклятье, надо было так… — проговорила я самой себе, вытирая тыльной стороной лоб. Его покрывали мелкие капельки пота.

Впрочем, оказаться в темнице было хорошим решением. Её темнота и тепло обступали со всех сторон, укутывали и скрывали от верхнего мира. Кривель старался от всей души, и я уже заметила, что стены украшало намного больше факелов, но большинство из них в целях экономии не горело. Под каждым устроили нишу, положив туда огниво, но из некоторых ниш их уже стащили.

В подземелье Кощея всегда было много пустующих камер. Возможно, из делали с запасом, а может, в древние времена и правда было в темницах много пленников. Как бы то ни было, на моей памяти пленных царевен было не больше пяти, все же остальные камеры оставались пустыми. Их Кривель определил под бытовые нужды. В одной из них молодые мороки тренировались, избивая самодельные соломенные чучела, в другой морок орал на стену, на которой был грубо нарисован мелом человек с длинными, до пят, волосами.

— Что он делает? — шёпотом спросила я, забыв на минуту о своих бедах.

— Переживает эту… Как же его там… Потугу, во! — ответил стороживший его морок. — Указ Кривеля. Для здоровья этой… Ох, слова эти сложные в рот не помещаются!

— Стресс снимает что ли? — уточнила я.

— Не, ничо не снимает. Так, в одёже орёт.

— Понятно. Ну, удачи вам.

— Это… Низкий поклон, госпожа царевна.

Надо же, Кривель устроил кабинет психологической помощи. Криво, конечно, устроил, на свой морочий манер, но стоит отметить его рвение. И не докладывать Кощею: он портрет на стене не оценит.

Вдруг слева раздался грохот решётки. Я вскрикнула и отпрыгнула к стене, но зря боялась. Это одна из царевен в отчаянии всем телом бросилась на прутья, вцепилась в них пальцами. Пустыми глазами она уставилась в пустоту, и милое светлое личико уродовал кривящийся рот, но не узнать её я не могла.

— Златослава?

— Он видит меня, — зашептала она, заворожённо рассматривая стену. — Он зовёт меня. Он совсем рядом.

Я подошла к решётке, коснулась её пальцев. Горячие.

— Кто видит, Златослава? — помахала рукой перед её носом — никакого толка.

— Он обещает сладкую, такую желанную… Сладкую…

— Златослава, ты в порядке?

Но царевна больше не отвечала мне, только смотрела вперёд и беззвучно шевелила пересохшими губами. На щеках маками расцветал больной румянец. Я протянула руку сквозь прутья — ключей у меня с собой не было, — но она ловко уклонилась, не давая себя потрогать.

— Я сейчас вернусь. Приведу помощь. Никуда не уходи!

Кабинет Кривеля по-прежнему располагался в бывшей караульной, но теперь дверь практически никогда не оставалась открытой. Я постучала пару раз. Это был жест больше уважения и поддержания репутации, нежели необходимости, но Кривель, как обычно, заворчал:

— Заходите уж так, Василиса Петровна. Мне дольше вставать и открывать.

За ту неделю, что я не видела старосту Кривеля, он стал ещё выше и только больше раздался в плечах. Теперь он был немногим ниже меня самой, вид имел холёный и упитанный, и к тому же сменил старый поношенный кожаный доспех на новый, ладный, точно по размеру, отчего выглядел теперь особенно внушительно. А вот Боня оставался прежним: невысоким, тонким и дерганым, и очки были так же треснуты, а за красным острым ухом торчал уголёк. При виде меня он тут же побежал наливать горячий компот.

— Кривель, у тебя там Златославу лихорадит, — заявила я с порога, как будто никуда и не уходила. Старая караульная оставалась самым уютным местом в тереме. — Есть у вас лекари какие в штате?

— Лекарей у нас отродясь не было, Василиса Петровна, — ответил Кривель, а сам выглянул в коридор и кликнул младшего морока. — Сами понимаете, живут у нас не люди, а навьи твари, и потребы в ведунах да лекарях у нас нет. Но коль царевна занемогла, то мы вмиг какую знахарку из ближайшей деревни сыщем. Эй, Шпруня! — это он крикнул мелкому мороку, которого я из-за дверей не могла рассмотреть. — Явись в Подберёзовку да потребуй Морёну в Кощеев терем. Лекарство её требуется.

— А коль чары охранные наложила? — пискнул невидимый морок. — Опосля последнего свидания грозилась всю деревню чарами опоясать.

— Тогда явись старой ведьме в Грозилово. Только на крайний случай! Уж больно у ней дурости много с годами стало…

Я слушала приказы Кривеля и уныло думала о своей вопиющей бесполезности. Звание «дитя двадцать первого века» — вот и все мои козыри. Теоретически я ходячий кладезь бесценных знаний. Я могла бы осчастливить Кощеево царство пенициллином, каплями для носа или хотя бы йодом, который при

Но на практике оказалось, что вся моя научная мощь сводится к уверенности, что где-то там, в лабораториях, умные люди в халатах уже всё придумали. Я гениальный потребитель технологического рая, как и большинство моих современников. Мы мастера по нажатию кнопки «купить», которая даёт нам доступ к бесполезному хламу. Ох и хороша я была! Вершина эволюции, умеющая вычислять KPI и отличать латте от капучино.

А тем временем в соседней палате лежала прекрасная юная царевна с лихорадкой, из-за которой ей мерещились взгляды из стены. И всё, что могла предложить ей я, вершина цивилизации, — это мокрую тряпку на лоб и искренние заверения, что «всё будет хорошо, вот только дождёмся, пока иммунитет сам… э-э-э… победит вирус? Или бактерию? Чёрт, а ибупрофена у вас не завалялось?»

— Что вы головушку повесили, Василиса Петровна? — спросил Кривель, усаживаясь напротив. Стол его теперь не заваливали берестяные грамоты — они лежали аккуратными стопками под пресс-папье в виде черепа какого-то одноглазого зверя. — Аль компот не по нраву?

— Предаюсь размышлениям о глубине своего невежества, — вздохнула я.

— Так это горе-то не горе, — усмехнулся Кривель, и было в его усмешке что-то непривычно лихое, почти гусарское. — Вам ведь Ивана дождаться надобно, и дело решёное. Будет он за вас думы чёрные думать.

— Ты соображай, что говоришь-то! — нахмурилась я. Воспоминания о заочном женихе приносили только беспокойство. — Давай, показывай отчёты за последнюю неделю. У нас тут траты финансовые предвидятся.

— А что случилося? — спросил Боня.

Я хмуро посмотрела на него:

— Барин ваш кутить изволит.

Мне потребовалось полчаса времени и ещё пара кружек компота, чтобы объяснить своим главным помощникам, что нам предстоит выдержать нашествие иностранных дипломатов.

— А, так то дело известное, — весомо заявил Кривель. — Раз в сто зим собираются други Кощея Бессмертного на свой совет тёмный. Уж что они там обсуждают, мне неведомо, до сих пор был я несмышлённым мороком и многого не понимал и не видел.

— Я как раз спросить хотела, как тебе удаётся так меняться? Фитнес? Массажи? Спа?

— Гм, — морок, кажется, смутился и почесал основание рога. — Смею надеяться, что не разочаровал вас переменами своими. Я ж не человек вовсе, а больше… Дух, наверное. Или тень. Не задумывался, если честно.

Кривель помолчал, подбирая слова, и голос его стал тише, задумчивее.

— Облик мой не дан мне при рождении, а отражает суть мою внутреннюю. Как вода в болотце. Вот вы поверили в меня, Василиса Петровна, цель мне дали достойную, ну вот я и вырос. В прямом смысле, как видите.

Как же быстро растут чужие мороки! Мне всё некогда было подумать о их природе, казалось, ни к чему это. Демон и демон, невысокий, уродливый, шкодливый. Казалось, прижми их к ногтю, и будут выполнять задачи, как собаки дрессированные. Но так уж повелось, что раз за разом Кощеево царство щёлкает меня по носу, показывая, что сказка намного глубже и причудливее, чем в книжка пишут. И некоторые совсем не для детей.

— Тебе очень идёт эта жилеточка, — сказала я, смахивая невидимую пылинку с выделанной кожи и стараясь скрыть неловкость от внезапной откровенности.

— Благодарствуйте, Василиса Петровна, — улыбнулся Кривель, демонстрируя клыки. — Токмо это нагрудник называется. Положен мне. По уставу.

— Так что там по дипломатам? — повысила я тон, желая сменить тему. Всё-таки неуютно, когда младшие сотрудники тебя уму-разуму учат.

— Да, точно. Собирается совет тёмный не завсегда у нас. В прошлый раз Кощей-батюшка в пески ездил, а к нам наведывались… Уж и не помню, когда. Славно будет новыми глазами на владык тёмных посмотреть.

— А кто приедет? Может, знаешь что о них?

— Я знаю, — подал голос Боня, но когда мы резко повернулись к нему, занервничал. Голос его сорвался на хрип и затих. Ему потребовалась минута, чтобы взять себя в руки. — В тёмном совете состоят известные демоны, я думал, о них все знают…

— Ну просвети, бухгалтер, — усмехнулся Кривель. Похоже, он всё ещё считал должность Бенедикториуса ругательством.

— Прибудут, Василиса Петровна, силы разные. И Огневик с востока, и Крылатый барин с запада. А уж Лисья гостья с самого края света… — от восторга у Бони перехватило дыхание, и глаза за стеклами очков влажно заблестели. — И господин Белый змей будет. Слыхивал я, что они с Кощеем Бессмертным то ли старые враги, то ли верные друзья — разве ж разберешь дела владык? Уж больно они все важные, в царских покоях остановятся. Не чета нам, морочьей братии.

Боня рассказывал, а фантазия моя летела над лесами и песками, на восток и на запад, и рисовала могучего демона с крыльями, и огненного духа, и лисичку с кокетливыми ушами в коротеньком кимоно — наследие современной мне популярной культуры. Покажи я подобное Боне с Кривелем, так попадали бы с лавок с ушибом всего морока. А может, и не попадали бы, мне не впервой недооценивать местных жителей.

— Хорошо, а едят они что? — мне не хотелось распыляться на мечтания, повседневных забот хватало. — Спят в кроватях, или может, им гробы приготовить? Русалок не будет, кадки не нужны? Вкусы, пристрастия, фобии?

Я требовательно посмотрела на своих мороков, а они лишь растерянно переглянулись.

— Вот чего не ведаем, Василиса Петровна, того не ведаем, — протянул Кривель. — Ты скажи охрану поставить — так я поставлю. Столы аль стулья передвинуть — это тоже нам по силам. Но вот эти ухищрения ваши царские… Это не для нас.

— А я могу в свитках посмотреть, — предложил Боня.

— Отлично, — я хлопнула в ладоши, как будто подвела черту под нашей короткой беседой. — Боня, выдели бюджет на проведение мероприятия. Золота потребуется много, но смотри, чтобы потребности терема не страдали и казна совсем не пустела. А после этого поищи мне информацию о наших гостях. Кривель! От тебя потребуется организовать охрану всей вверенной нам территории от границ Тёмного леса до терема. Найди мне девчонок каких-нибудь в помощницы, нужно в порядок тронный зал привести. С кухни поступит запрос на продукты, нужно выдать под расписку. Чего не хватает, заказать.

Кривель снова бросил встревоженный взгляд на Боню. Тот сидел тише воды, ниже травы и старался лишний раз не шевелиться, чтобы не нарваться на новые указания.

— Василиса Петровна, — осторожно начал Кривель. — Простите меня, неразумного, но в былые годы мы таких пышных приёмов не устраивали. Гости ругались в залах, потом закрывались

От упоминания Кощея снова и снова что-то сжималось внутри, но я гнала непрошенные чувства. Работе в заросшем паутиной тереме края видно не было, и я с почти болезненным упоением предвкушала, как погружусь в неё с головой.

— Теперь мы будем пугать наших гостей порядком и дисциплиной, — проговорила я, недобро улыбаясь. — Поразим их предусмотрительностью и высоким сервисом, покажем терем высокой культуры быта! И поверьте мне, если какая лиса или мужик с крыльями и мог посмотреть на Кощеево царство со снисхождением, то больше мы этого не позволим!

Мой кулак опустился на стол, кружки со стуком подпрыгнули, одна опрокинулась, и по столешнице разлилась лужица компота. Боня испуганно кивнул, а Кривель… Кривель закинул голову и расхохотался.

— Вот это я понимаю! Ай да Василиса Петровна! Всем царевнам царевна!

Я заулыбалась, на этот раз вполне искренне. Мне была приятна их простая грубоватая похвала — как глоток свежего кваса в душный летний день.

— Ну-ну, я ещё не заслужила твоих комплиментов, — я не удержалась и хлопнула морока по предплечью. Рука у него оказалась твёрдая, как камень. — Давайте сделаем всё так, чтобы нам не было стыдно за свою работу, а с остальным разберёмся на месте.

— Сделаем, Василиса Петровна, уж будьте уверены.

После темницы я, как и обещала, зашла на кухню, где в подробностях обсудила меню на все дни дипломатического визита. Кухарки — я говорила с ними впервые — оказались дородными и громкими женщинами. Они размахивали полными загорелыми руками, распыляя вокруг себя облачка мучной пыли, переругивались, кричали и тыкали друг в друга пальцами, а потом обращались ко мне, чтобы я их рассудила.

Они ушли вскоре после того, как закончили отмывать утварь. Печи ещё дышали былым жаром, и в кухне было тепло и ароматно. На грубо сколоченном столе таяла сальная свеча, прогоняя тьму за круг желтого света, а вокруг стояла абсолютная тишина, плотная и нежная, такая, которая не тревожит, а дарит успокоение. Славная тишина после полного забот дня.

Я сидела на лавке и, подперев голову, доставала ложкой распаренные куски репы прямо из горшочка. Она была пресной и слишком мягкой, но я настолько устала за этот бесконечный день, что репа эта казалась мне самой вкусной на свете.

— Царевнам полагается трапезничать в своих палатах.

Я даже головы не повернула, отправив в рот следующий кусок. Конечно, Кощей должен был прийти и все испортить.

— Слуги подготовили тебе ужин, а ты здесь, как… последняя крестьянка.

В голосе его сквозило пренебрежение, и я медленно повернулась. По телу разлилась усталость, граничащая с безразличием.

— А я и не царевна. Здесь, наверное, и есть мое место, — горло сжимало от горечи. — Вспомнила почему-то.

— И где же так Василиса, что чуть не испепелила меня? — Кощей поднял бровь, и я порывисто спрятала лицо в руках.

— Боже, не напоминай. Я буду признательна, если ты сделаешь вид, что забыл о моем позоре.

— Это будет не так просто.

Я заставила себя поднять взгляд, чтобы проверить: он смеется надо мной, флиртует или пытается поддержать. Мне показалось, что в глубине его глаз теплилось что-то непривычное. Возможно, нежность. А может, дело было в отражении свечи.

— Присядешь? Я поделюсь репой, — в странном порыве предложила я и подвинула горшок на середину стола. — Здесь почти половина осталась.

Наверное, есть что-то в русской душе, что так и тянет к полуночным посиделкам на кухне, что безошибочно чувствует романтизм поздних разговоров и их почти болезненную интимность. В глазах Кощея не было ни пренебрежения, ни любопытства натуралиста. Было что-то иное: настороженное, почти животное, как будто я предложила ему не еду, а причастие к чему-то тёплому, живому и потому смертельно опасному для него.

— Я не нуждаюсь… — начал он, но голос сорвался, стал тише. Он не закончил фразу. Просто медленно покачал головой, отказываясь не от репы, а от самой возможности этого жеста, этой близости в полутьме. — В этом нет необходимости.

— Зачем ты тогда пришел сюда?

— Мы не закончили разговор. Ты должна… Гм. Я прошу тебя быть на моей стороне, — проговорил он.

— Я не буду притворяться немощной, — я и не пыталась скрыть раздражения.

— А я не позволю причинить тебе вред! — Кощей неожиданно повысил голос. По стенам поползли ледяные узоры, горшки на полках задрожали. Он осекся, постарался взять себя в руки. — Мои гости, они… не просто послы.

— Мне уже рассказали, — хмыкнула я.

— Это древние демоны. И как любым древним демонам, им скучно от вечности, в которой они заперты, и собственного всевластия.

— Бедняжки.

— Красивая царевна, разгуливающая по терему — это повод развлечься. Устроить интрижку, или поиграться с человеком, или испытать на прочность хозяина терема. Проверить, а держит ли он свои владения в кулаке?

— Я что, правда красивая? — вдруг спросила я.

— Проклятье, Василиса, ты меня вообще слушаешь? — воскликнул Кощей, но уже не яростно, а как-то безнадёжно. — Если ты будешь строить из себя независимого… менеджера, то только раздразнишь этих тварей. И поверь мне, ни с одним ты не справишься. Мне придётся за тебя вступиться, а они будут только рады развязать войну, — он хлопнул ладонями по столу, нагнулся ко мне. — Мне нужно, чтобы ты была на моей стороне, играла по моим правилам. Прикрывала мне спину. А если нет, то ты на ближайшую седмицу мне враг. И тогда сидеть тебе на цепи в темнице.

— Тебе нравится идея с цепями? — снова ляпнула я то ли из вредности, то ли от усталости, но когда стол стал покрываться льдом, отступила. — Хорошо, я шучу! Я… Ох, я притворюсь беспомощной царевной. Буду молчать, сидеть в своей светлице, вышивать розы крестиком и смотреть на тебя, затаив дыхание.

Кощей распрямился, явно довольный тем, как повернулась беседа.

— От последнего можешь воздержаться.

— Нет уж, — я пододвинула горшок с остывшей репой к себе. — Если требуешь настоящую царевну, терпи тогда её со всеми потрохами. Включая вздохи и томные взгляды. Это входит в стандартный пакет услуг.

Он замер на секунду, изучая меня. Потом резко кивнул — не в ответ на шутку, а как генерал, принимающий условия капитуляции противника, которые, впрочем, всё равно ведут к его победе.

Глава 6

Генеральная уборка

Девушкам было не более восемнадцати лет. Все они, одетые в

— Как думашь, та, посереди, смачна? — спрашивал один.

— Сушь, браток, сушь! Тока кожа да кости! Глядь, не руки, а ветки, — отвечал второй. Девчонки завыли тихонечко, крепче обнялись, как будто это могло из защитить от мороков.

— А ежели на огне потомить? Да потомить для румянцу? Авось сок даст.

Я выросла за их спинами, как призрак правосудия, и схватила обоих за уши.

— А если я вас к Чёртовой бабушке отправлю, а? В котле потомиться? Поумнеете или нет? — зло прошипела я. Издевательство над несчастными девушками буквально вывело меня из себя.

— Ой-ёй, матушка Василиса, не серчайте! — взвизгнули мерзавцы, привстав на носочки. До Кривеля им было далеко, душонки их оставались мелкими и пакостными, потому и мороки были невысокими, кругленькими и нелепыми.

— Не волнуйтесь, Василиса Петровна, месяц на нижних этажах, и они враз поумнеют, — сурово пообещал Кривель. Он пришёл вместе со мной и теперь буравил недовольным взглядом провинившихся подчинённых.

— Да за что-о-о? — снова заголосили мороки, и перепуганные девицы вторили им.

— За ослушание! — рявкнул Кривель. — А за смуту в сердце Василисы Петровны отдельное наказание полагается. Прочь с глаз! В караульной меня дожидайтесь.

Я разжала пальцы, и мороки вмиг скукожились, стали как будто ещё меньше и засеменили к низкой дверце — проходу для слуг.

— Не сбегут? — спросила я Кривеля. — К Багровому Лешему?

— Коль сбегут, туда им и дорога, — сплюнул мой староста. — Леший с такими совсем возиться не станет. Тем паче учить уму-разуму. Прихлопнет — и дело с концом.

Я не стала спорить, решив, что Кривель знает свою службу лучше меня. Тем более, в сенях дожидалась дюжина девушек из села, что имело несчастье стоять на самой границе с Тёмным лесом. Староста села того задолжал Кощею за одну услугу, и тот в оплату потребовал прислать в терем целых двенадцать девушек не старше восемнадцати лет. Присмотревшись, я заметила, что односельчане постарались выбрать тех, что им меньше нравились: среди девиц не было ни одной статной, красивой девушки. Все простенькие, одна косая, другая рябая, третья на ногу хромая, но каждая до смерти перепуганная. Видно, решив, что Кощей потребовал девушек для страшных ритуалов или ещё каких конкурсов, отдал ему самых некрасивых, раз в техническом задании внешность не была указана. Это было хитро и очень бесчеловечно.

— Матушка боярыня! — вдруг закричала одна из них, вырвалась из держащих её рук и упала на колени. — Не губи души невинные! Меня возьми, мне уж сорок сороков, замуж не возьмут, так погибну я в руках Кощеевых за подруг милых! — и так приложилась лбом о дощатый пол, что по сеням гул пошёл. Она вовсе не выглядела старой, от силы лет двадцать, но была крупной, плечистой и покрытой веснушками.

Я беспомощно посмотрела на Кривеля, тот криво усмехнулся в усы. Откуда у него усы⁈

— Ох, встань, пожалуйста, — я кинулась к девушке, попыталась поднять её, но она завыла так, будто подняться было равносильно расстрелу. — Никто вас убивать не собирается. С чего вы вообще такое взяли? И Кощею вы не нужны, у него все подвалы царевнами забиты. Ох, ну вставай…

— Встань, когда с тобой Василиса Петровна говорит! — гаркнул Кривель.

Девица тут же испуганно подскочила, вытирая заплаканное лицо рукавами. А за её спиной подруги нарушили шеренгу, сбившись в дрожащую кучку.

Стоило сделать мороку замечание, и я уже открыла было рот… и тут же его закрыла. Этот мир так работал. Порядок приходил через страх, а мне нужен был порядок.

— Спасибо, Кривель, — выдавила я, глотая комок досады. Он удовлетворенно кивнул, а я вернулась к девушкам. — На сегодняшний день откладываем все планы по смертям, самопожертвования и прочие хобби! Администрация Кощеева терема запросила в Подберёзовке помощь для генеральной уборки. Наша с вами задача привести тронный зал в порядок так, чтобы от чистоты этой всем страшно становилось. Понятно?

— Слова вы говорите какие-то мудрёные, барыня, — пожаловалась одна из девушек.

— Какая они тебе барыня! — воскликнул Кривель.

Мне отчего-то стало неловко.

— Ничего, Кривель. Это не обязательно, — я тронула его за руку. — В общем. Как бы это… По указу терема Кощеева велено вам на подмогу нам явиться! — я старалась, чтобы голос мой звучал торжественно и громко. — Палаты тронные отмыть да отчистить надобно, дабы гости дальние, взглянув, в трепет приходили. Кто честно работу выполнит да отлынивать не станет, ждёт того трапеза богатая да гостинцы знатные! А вечор сопроводим вас до дому с охраною и почестями всякими. Понятно сие?

Девушки переглянулись, принялись тихонько переговариваться, посматривая на меня. А я тем временем шепнула Кривелю:

— Ну как я?

— Лепо, Василиса Петровна, дюже лепо.

Девица, что пять минут назад в ногах у меня валялась, вышла вперёд и провозгласила:

— Коль не суждено пасть нам смертью мучительной в когтях поганых Кощеевых, благодарствуем тебе, царевна Василиса, — она отвесила земной поклон, и подруги последовали её примеру. — А работать уж мы умеем, это дело нам привычное. Веди нас, показывай палаты царские, а мы уж расстараемся.

* * *

— Мальчики, доброе утро, — поприветствовала я тёмных рыцарей у тронного зала и воткнула обоим в сложенные на мечах руки по жёлтому листочку — цветов уже во всём лесу было не сыскать. — Мы немного приберёмся, хорошо? Если что, зовите, я внутри!

Рыцари по-прежнему не шелохнулись, и в том заключалась воля Кощея. Не было места в тереме, где можно было укрыться от его взгляда, а всё что происходило, происходило только по его воле. Иногда я задумывалась, насколько мои бунтарские поступки на самом деле были неожиданными и добровольными? Смогла бы я помочь Дуне, пробраться к мойрам или забрести в ледяные подвалы терема без его, Кощеевой, на то воли? Но от мыслей этих неизменно становилось тошно, и горло сжималось, а потому я гнала их прочь.

Двери открылись с протяжным стоном, и в лицо пахнуло древним морозным духом. Девицы за моей спиной ахнули, увидев мрачное величие тронного зала, и я испытала странную гордость, словно трон этот принадлежал мне. Они осторожно вошли, оглядываясь по сторонам, рассматривая морды чудовищ, что скалились с колонн, цепи и скелетов в них, вглядываясь в ниши, что полнились неестественной тьмой. Одна из девушек испуганно вскрикнула, когда пустые цепи слабо шевельнулись и звякнули. Я повернулась и неожиданно для себя резко шикнула: «Тише!» Цепи послушно опали, будто и впрямь послушались.

— Вот здесь нам и предстоит навести порядок, — сказала я, оборачиваясь, чтобы обнаружить, что девушки стоят посреди зала, сбившись в привычную уже кучку, и опасливо оглядываются. — Ну опять… Значится, девушки-раскрасавицы, сие есть задача наша непосильная. Агафья, — я обратилась к той самой девушке, что бухалась на колени, увидев в ней лидера мнений, — поручаю тебе пыль всяческую с завитушек богомерзких стереть. Марфа, Катеринка — на вас пол. В углу инструмент… гм! Орудия сложены, скребки, вёдра да мётлы. Вода в колодце во дворе.

Названные девушки в нерешительности поглядывали на товарок, но Агафья уже пошла выполнять поручение:

— Коль трапезу обещают богатую, так я завсегда расстараюсь! — заявила она, и марфа с Катеринкой последовали её примеру.

Заметив это, я воспряла духом.

— Фёкла! Тебе статуи. Помой их с тщанием, чтобы ни пылинки. Не бойся, не кусаются они.

— Да как же, матушка… — проговорила Фёкла непослушными губами.

— Никаких матушек! Возьми кого в помощницы себе. Вместе веселее. Наша цель, чтобы сияли они, как монета у купца в ярмарочный день. Найди тряпицы и песок мелкий. Так, следующая… Алёнка. Тебе достаётся паутина.

Таким образом я всем раздала задания, и никто не остался без дела. Первое время девушки тушевались, ходили по стенке и шарахались от устрашающих статуй, но страх не может длиться вечно, и вскоре даже звон цепей уже не особо их беспокоил. Мои помощницы сначала работали молча, как будто даже обиженно, потом начали переговариваться, а затем и перешучиваться. Наблюдая за их работой, я и сама не смогла остаться в стороне, заколола косы вокруг головы, чтобы не мешались, и принялась тереть тряпочкой трон. Конструкция у него была сложной, состоящей из многочисленных шипов, и каждый был покрыт сажей и пылью. Я терла их один за другим, иногда задумываясь о том, что на этих подлокотниках лежали руки Кощея, и эта покрытая шипами спинка касалась его лопаток. Мысли эти были приятными, личными и почти уютными, а оттого особо ценными среди бездушного камня и металла.

От работы меня отвлёк скрип дверей, и я увидела удивлённое лицо Ивана Царевича, того самого, что жил в лесу.

— Иван! — радостно воскликнула я, сбегая по ступеням от трона. — Рада тебя видеть. Какими судьбами?

Он снял шапку, прижал её к груди и поклонился.

— Доброго дня тебе, Василиса Прекрасная. Был я по делам у Кощея Бессмертного, совет он мне дал в зал тронный заглянуть, подивиться. И правда, не ожидал я здесь увидеть действо такое чудное.

Кощей знает о моем маленьком плане. Я ему не доложила, для какой помощи мне нужны девицы, и хотя стоило привыкнуть к тому, что он в курсе всего в тереме, каждый раз это неприятно ударяло по нервам.

— Ой, да чего там, — махнула я тряпкой. — У босса же намечается вечеринка, вот, прибираемся немного.

— Я мало что понял, — Иван смущённо запустил пятерню в волосы, — но, может, помощь какая нужна?

Я посмотрела на девушек, а потом заявила:

— А знаешь, Иван, нужна! Если не шутишь. Для мужских рук всегда дело найдётся.

— Вот это разговор, — вмиг повеселил Иван и принялся стягивать свой кафтан. Под ним обнаружилась простая льняная рубашка и широкие штаны, заправленные в ладные мятые сапоги. — За что браться?

Я оглядывала зал, примечая тяжелые каменные скамьи, что стояли неровно, и подсвечники, которые предстояло расставить по залу, а на нас сверху смотрел витражный Кощей и его навьи приспешники, выложенные мелкими стёклышками.

— Да нет, мы не потянем, — проговорила я.

— Какие сомненья гложут тебя, красавица? — спросил Иван, становясь рядом. — Аль найдётся дело такое, что не по силам русскому молодцу?

А молодцу тем временем было к сорока годам, наверняка начала уже мучить спина и боли в коленях, но вслух я ничего подобного не сказала. Пока мы горим делом и двигаемся, продолжаем жить. Это как идти по канату: стоит засомневаться и задуматься, как тут же полетишь вниз. Так мне ли судить о том, что по плечу русскому Ивану Царевичу?

— Видишь автопортрет за троном? — спросила я.

— Вон тот, из стекла сделанный? Да, знатная работа.

— Нам бы помыть его. Только не заберёшься туда никак. Крыльев у тебя случайно нет?

— Чего нет, того нет, — заулыбался Кощей. — Зато догадка есть, как горю твоему помочь. Видала ты, как из глубокого колодца воду достают? Журавль ставят.

— Конечно.

Он указал на массивные цепи, свисающие со сводов.

— Цепи эти за скобы держатся. Коли снять две цепи да скрепить их поперёк деревянной перекладиной, получится таль. Мы с ребятами, — он указал назад, где у входа стояла пара тёмных рыцарей, — эту перекладину к потолку подвесим. На неё — верёвки, на верёвки — доски, словно люльку сделаем. Сама, поди, не полезешь, а я — пожалуйста. Ведро с тёплой водой мне подашь, швабру с тряпьём, и будет витраж этот сиять, как миленький.

— Ох, Иван, так сложно это. Столько проблем тебе создаю…

Он рассмеялся.

— Да какие то проблемы? Вот усмирить Серого Волка — вот то задача была, а у тебя и не задача вовсе, а так — потеха одна.

Конечно, чёрные рыцари, охранявшие вход, на просьбу Ивана и с места не сдвинулись. Мне показалось даже, что из-за забрала вместе с тьмой струится возмущение и ядовитое презрение. Ивана это не расстроило, он быстро нашёл двух крепких мороков и даже готовую строительную люльку, с которой зодчие не так давно устанавливали Кощею новые наличники. Прошло не более двух часов, как люльку подвесили за крюки, и она болталась перед витражом, не внушая доверия.

— Выглядит опасно, — заявила я, критически осматривая сооружение.

— Да как же опасно? — с нездоровым оптимизмом отвечал Иван. — Вот ползти за сумеречным цветком по скале — то опасно. А это тьфу! Да растереть. Ототрём Бессмертного нашего, будет сиять и радовать гостей.

— Дождёшься от него…

Работа кипела. Деревенские девушки окончательно привыкли к тронному залу, словно кошки, которые перестали жаться по углам и посчитали новую территорию своей. Они по-хозяйски двигали каменные лавки, мыли, тёрли, скребли, а потом возвращали на место. Горгулий в нишай они называли «дюже страшными воробушками», а цепи вежливо просили не греметь и от влажной уборки не уворачиваться. Под потолком висел Иван и оттирал от копоти тёмное Кощеево войско.

— Эх, девоньки, берёт меня скука смертная, — пожаловалась Алёнка, оттирая воск с носа каменного чудища. — Давайте споём хоть что-нибудь.

— А давайте нашу, деревенскую! — предложила Марфа и тут же начала

Говорила мама мне,

Коль забыл жених, хватай,

Коромысло и к реке,

С вёдрами приседаааай!

То не была жалостливая песня о несчастной женской доле, о нет! Это была весёлая, почти злая песня с чётким ритмом, под который работать стало гораздо веселее.

Не смотри за ним в окно,

По следам ты не ступай,

Бесполезно всё равно,

С вёдрами приседааай!

Вперёд — назад, и вверх, и вниз. Пальцы сжимали тряпицу, опускали её в ведро, выжимали и прикладывали к чёрному камню. Я распрямляла спину, движением головы откидывала со лба взмокшие волосы, утиралась запястьем.

— Посмотрите, а барыня-то с нами работает! — Агафья улыбалась широко.

Слезы горькие не лей,

На пирог не налегай,

Забродивший мед не пей,

С вёдрами приседай!

Я улыбалась вместе с ней, ничуть не обижаясь на фамильярность. Физический труд был простым и славным, он очищал голову, и в ней становилось легко и стройно. Всё было просто: бери тряпку и три, делай свою работу хорошо и получишь свою долю добра. И в моей жизни (и смерти) тоже оказалось всё не сложно: делай то, что в твоих силах, и уходи со спокойной душой.

В реку быстру не смотри,

Камень ты не примеряй,

Мавок и так пруд пруди,

С вёдрами приседай!

Иван работал вместе с нами, и с каждым махом тряпки в зале становилось светлее. Лучи солнца, проникая сквозь витраж, отражали на полу волшебную мозаику, раскрашивали её зелёными, красными и жёлтыми мазками.

— Василиса, глядь, хорошо как! Может, так и оставить?

Я подняла голову. Лицо мозаичного Кощея было очищено, и только вокруг рта оставалась пыль, снизу очень похожая на усы и бороду. Я рассмеялась, легко и весело, и крикнула:

— Он убьёт нас! Заморозит напрочь!

Но через некоторое время Иван крикнул снова:

— А ежели так?

У Кощея остались только залихвацкие пыльные усы. Я снова засмеялась, и было мне жарко и славно.

— Оставляй, оставляй Иван! Хоть повеселимся перед смертью!

Вспомнит милый про тебя,

Да ты плюнь, не привечай!

Стал твой крепок каравай,

Гарна молодца выбирааааай!

Песня закончилась и тут же началась с начала, и вскоре я уже знала слова и подпевала: «С вёдрами приседай!» Посыл был простым, как и любая народная мудрость, и мы все ему следовали. Не думали о беде, а дружно наполняли, носили, выливали вёдра, мыли и чистили, таскали с Иваном скамьи, чинили их и оттирали пятна воска с каменных звериных лап.

— Ну что, Иван? Здорово получилось? — спросила я, когда свет сменился на закатный, и по гранитному полу легли длинные бордовые тени.

Он встал рядом, положил на руку на плечи и притянул к себе. Жест этот показался мне добрым и дружеским. Мы оба были взмокшие и уставшие и тяжело дышали, глядя на огромный прекрасный витраж. Я подняла руку на его талию, уцепилась на волглую рубаху.

— Дюже славно, Василиса! — отозвался Иван. — Потрудились, что надо. Но думается, что усы нужно было оставить.

Я хрюкнула от смеха, но в этот момент из-за спины раздалось:

— Усы мне не идут.

Зал тут же застыл, будто замороженный, хотя Кощей и пальцем не пошевелил и магию не использовал. Стоял позади нас, сложив руки за спиной, и разглядывал собственное изображение. Солнце опускалось все ниже и уже почти спряталось на щетинистые верхушки елей, и витраж выглядел не торжественно, а зловеще.

Мы с Иваном убрали руки и отпрянули друг от друга. Как школьники, ей богу, но движение вышло спонтанным, я и обдумать его не успела. Кощей придирчиво осмотрел меня: мятое платье, сбившуюся причёску, волосы, прилипшие ко лбу и шее, и раскрасневшиеся щёки. Я чувствовала взгляд его почти физически, словно он скользил по коже холодными пальцами, жаждал присвоить и жар под ней, и сбивчивое биение пульса. Девицы вокруг застыли, кто с ведром, кто с тряпкой, словно их застукали за чем-то постыдным. Одним своим присутствием Кощей прогнал и тепло, и радость от доброй работы, и чувство единения. Всем стало холодно и как-то одиноко. И только Марфа не знала, что к нам наведался Кощей, а потому появилась в зале с криком:

— Вот, барыня Василиса, я тут молока… принесла.

И остановилась с бидоном в руках.

Кощей обернулся на неё, приподняв бровь.

— Барыня? Разве так к царевнам обращаются? За такое тебя следует высечь.

Злость подстегнула меня не хуже иного кнута, и я прошипела:

— Опять ты со своими развлечениями! Не к месту, — и обратилась уже к девушке. — Марфа, спасибо! Это молоко для духов, чтобы было больше сил цепями греметь.

— А вы правда царевна, барыня Василиса? — спросила Марфа непослушными губами.

— Эм… да. Так получилось. Но я очень прогрессивная царевна!

— А это значит… меня… на конюшне? — её голос стих до шёпота.

— Ну-у-у, милочка! Разве что только после меня, — я обернулась к Кощею, посмотрела на него с вызовом. — Если получать благодарность за труды, то всем равную, верно? Или у тебя, владыка, иной подход к мотивации персонала?

Кощей смерил меня долгим взглядом, я не отвела глаз. Не знаю, замечали ли люди в зале, какие молнии мы метали в этот момент друг в друга, какая молчаливая борьба происходила. Замечали, наверное, но никто не рискнул и слова сказать. Победителя, как обычно, не было. Кощей повернулся к Марфе.

— Иди, — сказал он спокойно. — И молоко поставь у цепей. Духам и вправду будет полезно.

Марфа выдохнула и почти бегом присоединилась к подружкам, спрятавшись за их спинами.

Кощей снова взглянул на меня, и в уголке его рта едва заметно дрогнула тень усмешки.

— В конюшне у меня держат лошадей, — произнёс он. — А за хорошую работу платят иначе.

Он шагнул к выходу, словно разговор был исчерпан.

— Продолжайте, — добавил Кощей уже для всех. — Терем не очистится сам. Иван, а ты, кажется, загостился у меня. Сумерки на дворе, а ночами в Тёмном лесу не безопасно.

— Эй, идея с уборкой моя! — воскликнула я ему в спину. — Не смей вести себя так, будто ты всё организовал, — схватила тряпку, кинула о пол. — Бесит!

Вот Кощей так всегда: стоит почувствовать себя победителем, ощутить азарт, как он приходит и переворачивает всё с ног на голову. Девушки смотрели на меня с непониманием, а я пыталась справиться с гневом и обидой. Я глубоко вдохнула и выдохнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Девушки, — когда я обернулась, на моём лице светилась профессиональная улыбка. — Вы были сегодня огромными молодцами. В смысле, были

— Благодарствуем, царевна Василиса, — поклонилась Агафья, а за ней и остальные подружки. — Ежели позволите… попривыкли мы к речам вашим странным, вы уж не исправляйтесь. Всё уразумеем.

Я с облегчением рассмеялась: хоть где-то всё было просто.

На кухне нас ждал незамысловатый ужин, но девушки образовались ему, будто пиру. К стене жался большой стол, потемневший от времени, и на нём стоял большой горшок с пышущей паром горячей пшённой кашей, сдобренной топлёным маслом, с запёкшейся по краям корочкой. В другом горшке обнаружились щи, да не простые, а с мясом на кости, честные, густые, из свежей капусты да с полбой. Пареная репа блестела боками, по которым стекал мёд. В крынках лежали солёные огурцы, квашеная капуста и мочёная брусника, сочная, кислая, от которой сводило скулы. Хлеб нарезали крупными ломтями, и он густо пах тестом и домом, мягкий внутри, с хрустящей корочкой.

Уже при нас кухарка достала из печи кувшин с овсяным киселем на меду, с тихим стуком поставила на стол.

— Ну, красавицы, чегось встали? — спросила она, вытирая руки о фартук. — Налетайте, коль заслужили.

Девицы расселись кто на лавках, кто прямо на перевёрнутых вёдрах, не чинясь и не жеманясь. Кто-то перекрестился, кто-то сразу зачерпнул ложкой, обжигая губы и довольно фыркая. Стук ложек, пар над мисками, тихий гул голосов — кухня сразу ожила, будто сердце терема билось именно здесь. Усталость дня отходила с каждым глотком: плечи опускались, лица розовели, смех становился громче.

Кто-то делил последний кусок хлеба пополам, кто-то подсовывал соседке огурец со словами «ешь, не стесняйся», и в этом простом угощении было больше уюта и радости, чем в любом праздничном застолье. Потому что еда честной и заслуженной и потому что делили её близкие люди. На мгновение мне показалось даже, что я слышу лёгкий треск, с каким трещал бывало лёд, когда вытаскиваешь его с мороза в горячую кухню. Это был звук самого терема, который на несколько минут сдался под натиском человеческого тепла, задышал, расправил было балки да стены… но почти сразу снова покрылся ледяной коркой, ещё толще прежнего.

На улице девушек уже ждала повозка, запряжённая Серым Волком. Он лежал на земле с видом оскорблённого достоинства, положив голову на лапы.

— Здравствуй, Серый Волк, — поприветствовала его я, но сказочный зверь даже головы не повернул.

— Он с тобой не разговаривает, — сказал Иван, выходя из-за повозки. — Считает, ты виновата, что его заставили повозку тянуть.

Серый Волк заворчал недовольно, и когда я протянула к нему руку, мотнул головой, не давая притронуться. Я опустилась рядом с ним на колени.

— И правда моя вина, — вздохнула я.

— Василиса, да не стоит… — начал было Иван, но я его остановила.

— Ты такой большой, гордый Волк. Вон какая у тебя шерсть, какие лапищи! — говорила я, и Серый кивнул. — А противные людишки заставляют тебя повозку тянуть, словно лошадь глупую, да? Злые, злые людишки.

— Я бы съесть вас мог, — с упрёком откликнулся Волк. — Но из уважения к Ивану…

— Мы бы тебе на один зубок пришлись, вон пасть у тебя какая, — я протянула руку, и Волк позволил запустить пальцы в жёсткую шерсть под ухом. — Прав ты, нельзя так с тобой обращаться. Подними голову, я сниму с тебя эти все ремешки. Вот так, — я принялась стаскивать наспех сооружённую упряжь. — А девки чего? Сами дойдут, верно? Ноги молодые, сильные. На Кощеевой кухне опять же наелись, растрясти пора. Когда они так ещё досыта наедятся, правда? Нечего и привыкать. Пойдут спокойно через Тёмный лес, что их, съест кто ночью?

Серый Волк поднялся, и стал выше меня, так что я больше не могла копаться в ремешках. Он посмотрел на меня сверху вниз страшными жёлтыми глазами.

— Ты же ведаешь, что мне нет дела до человеческих женщин? — спросил Волк.

— Догадываюсь.

— И что хитрости твои лисьи я насквозь вижу?

— Ну… Я надеялась, что хотя бы не насквозь, — пристыженно призналась я.

Волк вздохнул, помотал крупной головой.

— Сожрут ведь их в лесу. Столько мяса молодого пропадёт. Эх… Ладно уж. Иван Царевич, коль уговоримся, что я на семь седмиц опосля этого пропаду, так отвезу человечек в деревню.

— Договорились, друже, — Иван похлопал его по загривку. — Давно тебе на волю пора, засиделся ты со мной. Коль вернёшься, рад буду, а коли нет — словом добрым поминать буду.

— Ну, тогда уговор, — согласился Волк.

— Спасибо тебе, Серый Волк, — я поклонилась ему, поблагодарив от всей души. Сама не заметила, как культура эта поясных поклонов стала мне близка и приятна. Было в ней что-то органичное, естественное, такое, что сразу ложилось на душу, прилегало к телу.

Девушки столпились позади повозки, боясь выглянуть из-за неё. Небо стало совсем тёмным, по-зимнему высоким, и на нем зажглась богатая россыпь звёзд. Тонкий рогатый месяц медленно выплывал из-за верхушек елей. Во дворе было темно, и тонкие полосы света из-за ставен терема пролегали огненными стрелами по пожухлой траве.

— Ну что ж, дамы, пришло время прощаться, — улыбнулась я. — Помогли вы мне знатно, так что и я в долгу не останусь. Каждой из вас полагается по три отреза ткани. Поверьте, ткань высшего класса, белая, красная и синяя, сама у Кощея отвоевала. Подушки перьевые, горшки глиняные и бусы стеклянные.

Это была идея Кривеля. Я хотела сначала попросить из Кощеевой сокровищницы золота и драгоценностей, разумно рассуждая, что у него и так их навалом и от него не убудет, но морок посмотрел на меня, как на несмышлёную:

«И что девки в приграничной деревне с камнями делать будут? Позади Тёмный лес, впереди — поля перепаханные? А со златом? Ихние жители злата отродясь не видали».

«Ну не знаю, — я даже растерялась. — Купят себе что-нибудь…»

«На такие деньжищи по терему махонькому купить можно, да только у кого? Нет, Василиса Петровна, такими дарами ты на них только беду накликаешь».

«А что же мне делать? Надо же как-то девчонок отблагодарить будет».

«Ну а что девкам надобно? Полотна им отряди какого, сарафанов нашьют себе да наряд свадебный. Перину пуховую — будет им приданое».

«Так они перину через лес и попрут», — фыркнула я.

«Ну не перину, так подушек. У Кощея их целый чулан, а он ведь даже не спит. А девки и подушек-то не видали, наверное».

«Ну, а

«Бусики можно, — кивнул Кривель. — Токмо выбирайте попроще, чтоб за них несчастную не убили».

Вот так и собирали мы повозку даров для несчастных девиц, которых утащили в кощеево «рабство». Их в собственной деревне признали признали пригодными на откуп злодею, так пусть вернутся как в лучших сказках с дарами.

— Но самое главное — это настоящее сокровище, — я подошла ближе, чтобы слышали только девушки. — Называется «Эх, яблочко». Ни у кого такого пока во всей Руси нет. Вам нужно просто пустить яблочко по тарелочке, представить того, у кого есть такое же, и вы сможете увидеть его и даже говорить на расстоянии. Восторг, правда?

Девушки переглянулись, испуганно ахнули.

— Это что же, волшба какая? — спросила Агафья.

— Конечно, волшба, что же ещё! Вы же побывали в Кощеевом царстве, как же без волшебных подарков? Но если вас пугает волшебство, просто подарите «Эх, Яблочко» старосте. Или князю. Царю какому-нибудь тоже можно, — предложила я. — Уверена, он вас щедро вознаградит. Ну что ж, а теперь пора в дорогу, и так поздно уже. Волка нашего не бойтесь, везёт он вас добровольно, головой за вас отвечает.

— Только не вздумайте его дразнить, — раздался холодный голос. — Иначе ни дома, ни даров не увидите.

В стороне стоял Кощей, бледный, как обычно, и казалось, что он светится в темноте.

— Хватит так делать, — потребовала я, встав рядом с Кощеем. Вместе мы наблюдали, как Иван помогал девушкам сесть в повозку. Волк рыкнул на одну из них и хихикал, когда та лишилась чувств.

— Как? — холодно спросил Кощей.

— Появляться из ниоткуда с этими случайными фразами. Я тебе колокольчик на шею повяжу!

— Рассмотри вариант цепей. Они звенят очень аутентично, — предложил он. Все девушки заняли места и повозка двинулась с места.

— Я больше не буду обсуждать с тобой цепи и другие твои фетиши, — ответила я, с натянутой улыбкой махая вслед своим помощницам. Повозка быстро растворилась в темноте.

— И тем не менее, ты раз за разом это делаешь, — проговорил Кощей. — Раз за разом…

Я повернулась к нему, уперла руки в бока.

— Признайся, ты просто тоже хотел к нам присоединиться. В зале. И на кухне. И здесь, в прощании.

— Это просто смешно. У меня есть дела поважнее.

Тяжелый день подошёл к концу, и усталость свинцовым одеялом навалилась на плечи. Мне вовсе не хотелось ни препираться, ни ёрничать. Хотелось чая да полистать ленту в социальной сети. Предложить Байту свою сеть сделать что ли?

Я примирительно подхватила Кощея под руку. Он не отстранился. Рука его под тканью была твёрдой и холодной, а я почувствовала странную гордость, словно вела по лесу огромного грозного зверя, а он послушно шёл следом, пусть и беспрестанно ворча.

— Ты в следующий раз просто скажи, — предложила я. — Я тебе тоже тряпку выделю и каши положу.

Кощей отворил передо мной двери, позволяя укрыться от осеннего холода в тереме. Не то, чтобы в нём было тепло, но намного уютнее, чем снаружи. Случайный морок поспешил скрыться за потайной дверкой, чтобы не мешать хозяевам, только заскрипели доски под его босыми ступнями, а вскоре и этот звук стих.

— Я не хочу просить, — сказал вдруг Кощей, и я не сразу поняла, о чём он. — Я не прошу тепла. И не стану ходить за тобой, словно ты последний факел во тьме. Знаю, что там, где я, слишком холодно.

Поддавшись странному порыву, я догнала его и обняла — быстро, упрямо, уткнувшись лицом в холодную спину. Вдохнула запах мороза и едва заметного парфюма, солнечного, морского, родом явно не из этих краёв.

Кощей вздрогнул, но остановился.

Так мы стояли несколько минут, одни в тишине сеней. Я мысленно загребала ладонями свой огонь и протягивала его Кощею и чувствовала, как он проваливается в бездонную яму, огромную, голодную. Ненасытную, а вокруг скакали написанные красками кони и бушевали битвы, невидимые в темноте.

— Не надо, — наконец хрипло сказал Кощей. — Ты ведь знаешь, что я не умею брать понемногу.

Я не расцепила рук, и тогда он сделал это сам. Убрал сначала одну ладонь со своего живота, потом другую. Повернулся. Взял моё лицо в руки и медленно коснулся тёплыми губами лба — поцелуй не любовника, а старшего брата. А потом развернулся и быстро ушёл, растворившись в тишине своей крепости.

Глава 7

Проклятое посольство

Терем был полон мороков и духов. Они бродили тайными коридорами, прятались в застенках, обитали в подвалах и на чердаках, словно крысы или жуки, и хотя терем казался пустынным, он никогда таким не был. В дни Проклятого Посольства, как окрестили это событие позже, я смогла убедиться в этом сама. Кощеев терем открыл передо мной свои скрытые коридоры и комнаты, как открывается бутон табака лишь в тёмную ночь, и я входила в них из кухни, чтобы через минуту выбраться на чердаке, перемещаясь по всему дому в случайном порядке.

— Постели! О боже мой, всем гостям приготовили постели? — спрашивала я, крутясь на месте, а мимо меня сновали мороки, которые едва ли доставали мне до пояса. — Никаких перин для Кицунэ! Приготовьте ей така… така-макуру, прости Господи, что это?

— Деревянная подушка для сна, — сообщил один из мороков. Он остановился, и сзади в него тут же врезалось три его собрата.

— Полено что ль? — нервно хмыкнула я, а нервы в последнее время в меня сдавали. — Ладно, знаю я, что это. Тащите. Я даже не сомневаюсь, что у Кощея и это есть, — и вычеркнула из списка на «Эх, Яблочке».

Байт плотно работал над аналогом «Госуслуг» для Кощеева царства, а в перерывах сделал мне подобие заметок, где я смогла составить планы, делать в них отметки и не расходовать казённую бересту. Пример оказался столь заразителен, что вскоре своими медными тарелочками обзавелись Кривель и Боня и ходили, гордые, перелистывая виртуальные страницы. Тот же Байт создал нам подобие виртуального пространства, где мы могли вести общее планирование и перекидываться идеями. Сам разработчик гордо называл это «баней», потому что именно в бане, по его словам, ведутся самые задушевные беседы.

Нагрузка на нас была так велика, что Кощей соизволил найти себе секретаря. Им оказался высокий белокурый фавн с драматичным именем Марсий, поклонник трагедий Сенеки и Еврипида. Он смотрел на мороков сверху вниз, и гримаса то и дело кривила его лицо, но он оставался вежлив, по крайней мере, в моём присутствии.

— Как дела в зале? — спросила я, появляясь у него

Марсий повернулся, поправляя тогу на мохнатом плече. В комнате перед тронным залом, которую я гордо именовала приёмной, для него поставили стол со стулом и небольшой каменный стеллаж, в который для вида сложили стопку бересты, чтобы не смотрелся так убого. Марсий требовал себе белый стол с пилястрами, но пока получал только угрозы от Кощея уволить его к чертовой бабушке.

— Напитки подали в полдень, как солнце над верхушками деревьев повисло. В дверь кинули что-то, по звуку деревянное, но войти без зова не решился, — доложил он, а потом добавил шёпотом: — Эти двое у входа хотят моей смерти.

Я проследила за его взглядом. Марсий говорил о тёмных рыцарях, вытянувшихся слева и справа от двери. В прорезях из удлинённых шлемов клубилась неизменная тьма, сами шлемы направлены строго вперёд, демонстрируя совершенное безразличие.

— Марсий, если честно, я даже не уверена, что там внутри кто-то есть, — доверительно сообщила я.

— Есть, есть, — заверил меня фавн. Он закивал головой, и бородка его дёргалась вверх и вниз. — Древний дух, связанный обещанием.

— А по-моему, там один чёрный дым…

— Василиса Петровна! Василиса… ой! — морок, невысокий и кругленький, споткнулся и чуть не упал. Марсий смерил его презрительным взглядом.

— Ну, что такое? — требовательно спросила я.

— Там… кикиморы! Дюжины две, не меньше. Облепили врата. Пропустить их требуют! — морок запыхался, мех его встал дыбом и блестел от влаги.

— Что им нужно? Я же дала распоряжение, что все челобитные и прошения переносятся на следующую неделю.

Морок не успел договорить, потому что в приёмную нерешительно ступила невысокая девушка с длинной русой косой.

— Здравствуйте, люди добрые, — неуверенно начала она, переводя взгляд с одного мохнатого существа на другое и наконец остановила его на мне. — Вы ли будете Василисой Прекрасной?

— Я пока не решила, — уклончиво ответила я. — Зависит от того, что вы хотите.

— Давайте я запишу вас на приём! — предложил Марсий и схватил со стола бересту и костяную палочку. — На грядущей седмицы есть место на нижайшее прошение.

Морок не дал ему договорить, вышел вперёд, пытаясь загородить девчушку мохнатой грудью, и та растерянно смотрела поверх его рогатой головы.

— Я первый пришёл! Кикиморы мне сейчас ворота высадят. Решите что-нибудь, Василиса Петровна!

Тупая боль растеклась по виску. Я потерла лоб. Не помогло. Оставалось только силой заставлять себя сосредоточиться.

— Чего хотят кикиморы-то? Чего требуют?

— Так это… Демона-змею! Говорят, дюже красив он, — тонкие губы морока расплылись в неприятной улыбке. — Высок, умён, музыки разные играть обучен. Вот девки и решили, что он жену себе захочет среди местных подобрать.

Среди гостей Кощея и правда был демон-змей. Древний белый змей Ляньгуан — Вечное Сияние — прибыл из земель, которые мои современники называли Китаем. Тарелочка включилась от лёгкого прикосновения пальцев, золотое яблоко начало свой путь по кругу, открывая мне доступ к досье. Напротив имени Ляньгуана стояла отметка: Кощей выделил его особо среди всех гостей как самого хитрого и умного, но успев немного изучить его Бессмертейшство, я могла поспорить, что за его повелением скрывалось что-то большее. Ненависть? Страх? Я пока не знала, но то немногое, что Кощей рассказал, возбудило во мне порочное любопытство. Во мне крепла уверенность, что за ним можно понаблюдать, сделать выводы и предотвратить его удар. В то время я была крайне наивна.

— Как они узнали? — застонала я. — Фанатки чёртовы. Прогони их!

— Да как я их прогоню? — взвыл морок, вцепившись в бородёнку. — Они на воротах повисли, песни поют. Колобок их частушкам похабным учит.

— Вот ведь… Ян! — я снова обратилась к своему «Эх, яблочку», набирая Кривеля.

Тюремный староста не отвечал, а тем временем вперёд снова выступила девчонка. Отвесила земной поклон, так что коса по полу скользнула.

— Простите дерзость мою, Василиса Прекрасная, только Баба Яга держит братца моего Иванушку в избе своей страшной, и ежели я не вернусь с ответом до поры, когда солнышко верхушек сосен коснётся, сварит она его, съест и на косточках покатается.

Я закашлялась, вмиг забыв о звонке Кривелю. Знакомая с детства присказка в реальности звучала по-настоящему пугающе.

— Тебя Баба Яга послала? — спросила я. — Какой ответ ей нужен?

— Во сколько планируется пир с гостями заморскими и какой платок ей лучше повязать по случаю такому, — ответила девчонка и голос её под конец стал совсем тихим. Видно, по одному моему взгляду она поняла, что Бабу Ягу ни на какой пир не ждут. А теперь ей предстояло вернуться с этой вестью к ведьме, которая держала в заложниках её братца. Жалко было девчонку, но не могла же я позвать на демонический корпоратив древнюю бабку в лохмотьях, которая к тому же не в ладах с Кощеем! Вот тебе и ситуация, Василиса Петровна.

Золотое яблочко задрожало, зазвенело, привлекая внимание. Тарелочка пошла рябью, и на её поверхности появилась раздраженная морда Кривеля.

— Василиса Петровна! Как слышно? Гоп-гоп! — закричал он, поднося тарелку ко рту, буквально тыкая в неё пятачком.

— Слышно, Кривель, не ори! — поморщилась я. — И так утро безумное. Скажи, ты можешь выделить три-четыре морока, чтобы разогнать фанатское сборище у ворот?

Морок поморщился, крикнул кому-то в сторону: «Заткнись и выполняй приказ!», — а потом вернулся к разговору.

— Василиса Петровна, все ребята заняты. Верите-нет, дел у самого выше терема. Я убью кого-нибудь и в подполе закопаю, вот право слово, — выглядел Кривель и правда взбудораженным и несчастным. В первый раз с тех пор, как он объявил себя старостой, пришлось ему попасть в такую переделку. Толстенький морок не давал нам спокойно поговорить, он дёргал подол моей юбки и скулил:

— Снесут! Снесут же ворота, Василиса Петровна-а-а!

Девчонка отошла в сторонку и тихо там всхлипывала, вытирая глаза платочком, и каждый всхлип её отдавался уколом в моём сердце. Тарелочка в моих руках завибрировала, когда Кривель снова закричал: «А ну иди сюда, козье вымя, и повтори, что ты там гаркнул!» Это была последняя капля. Несколько дней до приёма выдались особенно нервными, и Кощей не облегчал мне задачи, нагружая меня так, будто решил проверить на прочность. Спала я мало, ела — того меньше, и казалось, чем быстрее я бегаю по терему, тем больше проблем прибавляется.

— Хватит! — велела я. Висок взорвался болью. — Кривель, отряди четырёх мороков на спасение ворот. Всех кикимор, которые не послушаются приказа, тащи в темницы — будут ближе к своему кумиру. Ты! Алёнушка или как тебя там. Возвращайся к Бабе Яге и передай, что мы ждём её вечером. Форма одежды — парадная, сарафан, красные бусы и атласные сапоги. А ты, Марсий… — фавн

Марсий медленно вернулся к рабочему месту, подобию секретарского стола.

— Лучше бы меня сожрали демоны. Это было бы по крайней мере… поэтично.

В тот момент, когда я была готова взорваться и обрушить гнев на фавна, который и виноват был лишь в том, что был королём драмы, в приёмной появился кто-то третий. Я ещё не видела его и не слышала шагов, но кожей почувствовала полноту его присутствия. Затем моих ноздрей коснулся нежный цветочный аромат с горькими нотками вишни, я услышала едва уловимый шорох шёлка и слабый вздох, от которого зашлось сердце.

Так я впервые встретила Аканэ. Говорят, мужчины бросали всё к её ногам, всё до последней монеты, а потом и собственные жизни, и все равно этого казалось мало. В тот момент, когда я повернулась и встретилась взглядом с жидким золотом её глаз, я поняла их каждой частичкой своего существа.

— Доброго дня, хозяйка, — пропела она, совершая короткий поклон. — Прошу прощения, что наш визит доставил вам столько хлопот.

Передо мной стояла невысокая девушка с нежными восточными чертами лица и хрупкой фигурой, скрывающейся под многослойным кимоно дзюни-хитоэ. Оно состояло из множества слоёв — я сразу не смогла бы угадать точное количество — разноцветного шёлка, в основном красного, охристого и золотого, поверх них струился шлейф с узорами, изображавшими облака, цветы и птиц. Волосы её, длинные, чёрные с красным отливом, блестящие, водопадом струились по спине и плечам до самой талии. Тонкие пальчики, почти прозрачные в своей хрупкости и нежности, сжимали складной веер. Меня так захватила красота незнакомки, что я не сразу обратила внимание на пару острых розовых ушей, покрытых шелковистой шерстью, и несколько пушистых розовых хвостов, что выглядывали из-под кимоно.

— Кицунэ, — с восторгом выдохнула я.

Кицунэ рассмеялась — смех её напоминал звон колокольчиков на ветру — и игриво наклонила головку к плечу.

— Какая умная хозяюшка, — заметила она. — Я Аканэ, дух Леса Молчания.

Я растерялась на секунду. Даром что Аканэ была укутана в сотню слоёв, рядом с ней я тут же почувствовала себя огромной и неповоротливой, точно лошадь в лавке фарфора. А кицунэ неотрывно наблюдала за мной золотыми глазами, словно ловила каждое движение, и оттого становилось только хуже.

— Василиса Петровна, — представилась я, протянула было руку, но подумала, что для Японии рукопожатие неприемлемо, замешкалась, а потом вдруг вспомнила о родном русском поясном поклоне, и такое испытала облегчение, что я поклонилась ото всей русской души. — Просто Василиса. Прекрасная. Можно без Прекрасная.

Аканэ вновь рассмеялась, умильно сощурившись и обнажив аккуратные острые зубки. На лице её не было косметики, совсем, что было удивительно для меня. Я привыкла ассоциировать японскую красоту с белилами, черными бровями и красными губами-бутонами, но на фарфоровой коже аканэ не было и следа краски.

— Бедная, бедная хозяюшка, — кицунэ скользнула вперёд совершенно бесшумно. Оказалось, на ней не было обуви, только белые носочки с отделенным пальцем — таби, обезоруживающе белые на фоне красно-золотого кимоно. — Беспорядок — тоже форма жизни. Но он утомляет разум, который должен оставаться ясным. Позвольте предложить скромный дар от старой знакомой Кощея-сама.

Аканэ сделала своё предложение таким тоном, что я была готова позволить ей что угодно, хотя бы воткнуть в меня нож прямо посреди приёмной. Единственная мысль отрезвляла меня: я представляю Кощея, я играю на его стороне. Мысли о нём были столь же холодны, как и его прикосновения, и они помогали сопротивляться мягким сладким чарам кицунэ.

— Благодарю тебя, сестрица Аканэ, — я снова отвесила поклон. — Да только не по чину принимать мне подарки вперёд господина моего.

Она снова хихикнула. Сунула руку в один из рукавов и достала оттуда коробочку со шнурочком, с которого свисала шёлковая кисть.

— А мы ему не скажем, — прошептала Аканэ. — Мне редко попадаются женщины, с которыми можно говорить откровенно. Особенно в этих мрачных стенах. Мужчины делают вид, что не боятся, даже если они бессмертные. Особенно, когда они бессмертны. Обсуждают свои войны, территории и царей с таким видом, будто действительно что-то понимают. Но мы-то знаем… — глаза лисицы блеснули озорным золотом. Она сняла крышку с коробочки, и я почувствовала приятный аромат чего-то древесного, хвои и цитруса. Пальцы её тронули бледное восковое наполнение и прежде, чем я опомнилась, порхнули к моему лицу. Я отшатнулась, но лишь на мгновение. Отступить оказалось сложнее, чем позволить, и под снисходительным укором Аканэ я приняла её прикосновение. Прохладные пальцы тронули мой висок. — Это «Ясуру но Каори» — «Аромат исцеления». Капля на кожу, и туман в голове рассеется. Там юдзу, чтобы прогнать усталость, камфора кусу, чтобы отогнать назойливых духов суеты, и сандал, чтобы найти покой в центре бури, — лисьи глаза блеснули пониманием. — Наш общий друг говорил, что вы цените пользу. Ясная голова — самый полезный инструмент.

Запах кружил голову, но в то же время головная боль сначала утихла, а потом и вовсе отступила. Голос Аканэ завораживал, успокаивал. Она говорила по-русски, хорошо и без ошибок, но у неё был странный говор, мягкий, словно звуки задерживались на губах на мгновение, прежде чем сорваться с них. Аканэ не проговаривала звук «л», а заменяла его на нежное «р», не упираясь языком в зубы, а ласково скользя им по нёбному бугорку.

Когда красная коробочка с кисточкой легла в мои пальцы, я сжала их почти безотчётно.

— Очень жаль, но мне пора, — вздохнула Аканэ, будто с сожалением. Она уже была не рядом со мной, а сбоку, проскальзывая мимо. — Мужчины ждут меня. Самое время привнести в их шумный мирок немного истины.

Аканэ улыбнулась мне напоследок лукавой улыбкой и прошла в зал. Я смотрела ей вслед с беспокойством, и мне показалось, что даже черный дым за забралами рыцарей замер на несколько мгновений.

— Василиса Петровна, позволите сказать? — раздался позади голос Марсия. Я и забыла о его присутствии. — Эта лисица…

— Нет! — ответила я резче, чем собиралась. Проклятая кицунэ совсем выдернула меня из реальности, заставила потерять почву под ногами. — У тебя нет дел?

— Есть, госпожа.

— Вот и займись ими!

Я неслась по комнатам терема, не в силах оставаться на одном месте. Десятки задач, сжатые сроки, невыполнимые условия — мой привычный рацион. Моя стихия. Я в ней как рыба в воде, даже когда вода кипит и бьёт в голову ключом. Весь этот хаос был для меня структурированным, знакомым полем боя. Другое дело — мир духов и хитросплетений. Уловки Аканэ, её бархатная хитрость и колдовской ритм её голоса,

— Что нам делать, Василиса Петровна?

Вопрос с трудом коснулся моего сознания.

«А мне что делать?»

Я остановилась, словно во сне, огляделась. Кто-то дёрнул мою юбку: это был невысокий морок в простой льняной рубахе.

— Что случилось?

— Так это ж! Дождь на улице. Как мы трапезу справим?

На поляне, где мороки накрывали столы, размокла земля и проминалась под ножками лавок, а с низкого неба накрапывал мелкий дождик, угрожая предстоящему банкету.

— У Кощея есть шатры? Походные? — спросила я, и морок неуверенно кивнул. — Отлично, доставай, сейчас посмотрим.

Десяток мороков общими усилиями вытащили из кладовых сложенный шатёр: ивовые прутья основания, жерди и бежевый войлок. Выглядело всё это крайне ненадёжно и подозрительно, но если идея с шатром бы не сработала, пришлось бы переносить корпоратив в терем, а мне этого не хотелось. Я стояла на крыльце терема и наблюдала, как мороки возятся внизу, скользя по размокшей от дождя земле, и была готова прекратить это бесполезное занятие, но почему-то всё тянула.

— Василиса Петровна, поварихи предложили вместо молочных яств наварить поболее сбитня на мёда подать, — доложил морок.

— Отличная идея. Так и сделаем. Мясо готово? — спросила я, не отводя взгляда от шатра. Мороки уже развернули в круг плетённые решётки из ивовых прутьев, стянутые кожаными ремнями, и как раз вставляли жерди в верхний обруч.

— Уж давно, Василиса Петровна, — отвечал морок. — В печи томится, чтобы не остыло.

Посыльный с кухни ушёл, и я некоторое время смотрела, как мороки пытаются справиться с войлочной тканью, по которой плыли облака из более тёмного войлока и летали вороны — личный знак Кощея. Шатёр выглядел надёжным, но очень уж маленьким, и гостям пришлось сидеть бы там тесным кружком. Не очень-то подходящее место для Кощеева пира, и мне следовало бы продумать запасной вариант.

— Василиса Петровна, слава Апполону, я вас нашёл! — на крыльцо вывалился Марсий. Он обвёл взглядом унылый пейзаж и вцепился в предплечья, пытаясь защититься от промозглого дыхания осени. — Подмога ваша требуется в приёмной!

— Марсий, ты не видишь, я занята?

Фавн с нескрываемым скептицизмом посмотрел на то, как я маялась от безделья на крыльце.

— Я контролирую процесс, — пояснила я.

— А в тронном зале драка, — парировал Марсий тем тоном, которым дети хвастаются новой игрушкой.

— Так уж прям и драка?

— Ну, они там сильно кричат, — теплолюбимый фавн принялся притоптывать на месте и шмыгать носом, — в дверь что-то кидают и в сквернословии упражняются. Что-то мне подсказывает, что там всё-таки драка.

Я в нерешительности посмотрела на мороков, которые почти справились с тяжеленным покровом и теперь крепили его на основание шатра. Это было тщетно. На двор опускались неприветливые осенние сумерки, ещё немного и станет совсем темно и холодно, а шатёр, хоть и выглядел очень аутентично, но не мог вместить несколько древних демонов, двое из которых по описанию могли похвастаться исполинским ростом. Я вздохнула.

— Ладно. Веди меня скорее в переговорную, на драку смотреть.

Большая дверь из старинного морёного дуба содрогнулась, когда в неё прилетело что-то тяжелое. Мы с Марсием наблюдали с другой стороны, с видом знатоков потирая подбородки.

— Ставлю на каменную лавку, — предположил он.

— А я на бюст горгульи, — ответила я и пожала протянутую руку: этому жесту научила его я.

«Не сердись, Кощей-сама, этот бюст был уродлив», — до нашего слуха донёсся голос Аканэ, и я могла поспорить, что это вовсе не случайность. Кицунэпозволиланам услышать часть спора, забавляясь нашими ставками.

— Три — два в мою пользу, — я нервно улыбнулась, когда за дверью послышался лязг.

— А это цепи с духами! — воскликнул Марсий.

— Не считается, это было слишком легко.

Мы ещё некоторое время стояли бок о бок, прислушиваясь к глухим репликам, к тому, как кто-то рычит басом и как мелко дрожит пол под чьими-то тяжеловесными шагами. Кто это был? Огненный демон Джаханар из пустыни Руб-эль-Хали или вспыльчивый Вираджан, родом из древней Магадхи? Мне показалось, или я действительно уловила потрескивание Кощеева мороза?

— Вам не кажется, что пора вмешаться? — спросил Марсий как будто равнодушно, но я заметила, как нервно подёргивался его хвост от предвкушения.

— Признайся, ты просто хочешь драмы.

— Василиса Петровна, моя ли вина в том, то сердцу моему требуются страсти, как древним богам требовалась амброзия? — патетически воскликнул он, цепляясь пальцами за мех на груди.

Я закатила глаза.

— Держи себя в руках. Ты на рабочем месте, в конце концов, мы должны представлять Кощеево царство…

Дверь снова содрогнулась, а вместе с ней и часть стены, да так сильно, что черные рыцари полетели на пол, и я в первый и последний раз увидела, как они пошевелились. Сами! Два рыцаря выставили ноги вперёд, сохраняя равновесие, а потом медленно выпрямились, возвращаясь на свой пост. Из-под забрал вырвался клуб черного дыма и растворился в воздухе.

— Ладно, ты прав. Пора вмешаться, — я выдохнула, поправила косы, разгладила невидимые складки на одеянии. Задержалась на пару мгновений, решаясь, а потом шагнула к дубовой двери.

— Я буду молиться за вас Афине! — напутствовал меня Марсий, но легче от его слов мне не стало.

Я положила руку на створку дверей, высоких и тяжелых, утешаясь: вот не получится открыть дверь, и я смогу со спокойной душой отступить. Но как назло створка дрогнула и отворилась, открывая мне путь в тронный зал Кощея.

Я шагнула внутрь, как в пасть зверя… и не смогла сдержать возгласа ужаса.

— Вы что здесь устроили⁈

Шестеро великих духов, злобных демонов, бывших воплощением порока и зла для своих народов, дружно обернулись ко мне. А я стояла, простая человеческая женщина, дышала гневом и не могла найти слов, чтобы описать всю силу своей ярости.

Тронный зал Кощея, мрачный, торжественный, великолепный в своём величии, тот самый зал, который мы с таким усердием отмывали и приводили в порядок, оказался… разгромлен. Каменные скамьи порушились, осыпались камнем и пылью. Горгульи и устрашающие бюсты были свергнуты со своих пьедесталов и теперь валялись, беспомощные и нелепые, на полу. Цепи были

И посреди этого безобразия замер высокий широкоплечий мужчина с кожей бронзового цвета, с оттенком выжженной земли, и в неё вплавились неизвестные мне символы, будто клеймо. Под кожей этой угадывались мышцы, сухие и плотные, как у человека, живущего в постоянном движении. С грубого, будто высеченного из песчаника лица на меня смотрели злобные янтарные глаза, и взгляд их был прямой, как горячий пустынный ветер. Я сразу узнала в нём Джаханара, джина Руб-эль-Хали. У него была короткая борода, тёмные волосы схвачены кожаным ремнём. Просторная светлая рубаха была перехвачена широким поясом, под ней — широкие брюки, собранные у щиколоток.

Напротив Джаханара стоял Вираджан. Поверьте, вы ни с кем бы не перепутали древнего индийского ракшасу, наполовину человека, наполовину — тигра. Он не уступал ифриту ни в росте, ни в ширине плеч, ни в бронзовом оттенке кожи, только на плечах у Вираджана сидела не человеческая голова, а самая что ни наесть тигриная, и когда он повернулся, на меня уставились внимательные глаза хищника. На нём почти не было одежды — только повязка вокруг бёдер, завязанная хитрым узлом. Щиколотки и запястья обхватывали простые латунные украшения.

Вероятно, именно эти двое и были основной причиной разгрома, но с каждой секундой, что я смотрела на них, решимость моя таяла. И вот спустя какую-то минуту я уже не могла набраться смелости, чтобы высказать гостям, какие же они свиньи.

Справа колыхнулась тень, и я увидела Аканэ. Она прикрывала лицо веером, но скрыть весёлый блеск глаз у неё не получилось.

— Мы помешали вашему отдыху, хозяюшка? — протянула она ласково, и я почувствовала яд в этом меду.

Вдруг меня обжёг знакомый холод. Я вскинула взгляд и увидела дальше, у самого трона, Кощея. Парадное одеяние из тяжёлой ткани ровными чёткими складками спускалось до самого пола, и было оно темнее, чем ночь. Весь свет, что касался Кощея, погибал рядом с ним, превращая его платье в воплощение тьмы. Белые волосы венчала остроконечная железная корона. Кощей смотрел на меня холодно, выжидающе, даже с интересом, как будто жаждал узнать, как я буду выкручиваться из сложившейся ситуации.

— Нет? — скорее спросила, нежели ответила я. — Нет, не помешали. Я зашла, чтобы сказать, что там ужин готов. Мясо разное, хлеб. Мёд опять же. Возможно, вы захотите подкрепиться после такой жаркой беседы.

Я посмотрела на Кощея, мысленно умоляя его о помощи, но он только сложил руки на груди и молча наблюдал за тем, как будут развиваться события. Острое чувство обиды захлестнуло меня: это было несправедливо оставлять меня одну против пяти демонов, которые смотрели на меня, как на забавную игрушку или на особо экзотическое блюдо. Я понимала, что должна доказать Кощею, что помню о наших с ним договорённостях и соблюдаю их, но всё равно это было слишком жестоко.

На удивление помощь пришла не от него.

— Это действительно здравая идея. И пока единственная, что прозвучала в этом зале, — спокойный размеренный голос принадлежал четвёртому гостю Кощея. Он стоял чуть в стороне, по его тёмно-синему пао — части ханьфу — летели серебристые журавли тонкой работы. Белые руки сжимали какой-то свёрток. Мужчина шагнул к Кощею, встал рядом с ним — они были одного роста, — и я сразу поняла, кто передо мной.

Ляньгуан собственной персоной. Гость со звёздочкой.

Он был действительно красив, если я вообще могла судить о восточной красоте. Но не это было главное. Вся фигура его источала ощущение спокойной силы, безусловной и безупречной, как гранит. Или нефрит. Ляньгуан на удивление гармонично смотрелся в тронном зале Кощея рядом с воплощением лютого холода, стражем нави.

— Клянусь зноем, выжегшим первую ложь! — воскликнул Джаханар и от души опустил бюст на пол. Несчастное каменное чудовище разлетелось на осколки. — Долгими были речи, сухими, как кости в старом русле. Но теперь… теперь наступает время мяса. И пусть тот, кто помешает мне насытиться, познает гнев пустой пустыни! — голос древнего ифрита громыхал в тронном зале, шипящие его шуршали, как песок по камню, и его «р» клокотало, как кипящая смола. Джаханар повернулся ко мне, и в глазах его я могла видеть ненасытность огня.

— Пусть тогда будет ужин, — пропела Аканэ, оказываясь рядом, сначала справа, потом слева, а в следующую минуту она уже крутилась у Джаханара. — Я не приветствую долгие трапезы, но вы, мужчины, когда выпьете и съедите лишнего, становитесь так беззаботно разговорчивы.

— Вот и славно. Прошу вас в наши шатры, — я поклонилась, а про себя молила всех богов, чтобы мороки успели подготовить палатки и притащить туда столы, иначе гостям придётся стоять под дождём. Интересно, от ифрита будет идти пар?

— Вот как, у нас есть шатры? — едва слышно выдохнул Кощей, проходя мимо меня. Его вежливое удивление было лучшим комплиментом для меня. Так-то, Кощей, я ведаю поболее о твоём хозяйстве.

Я полагала, что он был последним, кто вышел из зала, но в этот момент от теней отделилась невысокая фигура в плаще. Это был невысокий худой мужчина с бледными злыми глазками. На нём были кожаные штаны, высокие дорожные сапоги и добротный синий дуплет, а поверх — плащ, который позволял ему сливаться с полутьмой за колоннами. Кожа его была бледной, даже отдавала синевой, а верхняя губа неестественно оттопырилась, так что я быстро догадалась, что передо мной вампир, самый молодой в этой компании нежити.

— Маркграф Рейнхард! — я поклонилась, хотя меньше всего мне хотелось бы отводить от него взгляд. Казалось, вампир готов броситься на меня в любую минуту и только силой воли удерживается от этого. Он втянул в себя воздух рядом со мной, подняв голову, и зубы его увеличились в размерах: он был явно рад меня видеть.

— Верный слуга императора Оттона к вашим услугам, — проговорил он не вполне внятно, а потом поклонился, приложив руку к животу.

На терем обрушились неприветливые осенние сумерки, и в тронном зале стало совсем темно, а несколько свечей, что ещё висели в воздухе, почти не разгоняли тьму. Оставаться наедине с вампиром было не только страшно, но и в высшей степени неразумно.

— А пойдёмте на ужин! — предложила я, отступая к двери. — Там мясо в медовом соусе, и запечённые овощи, и пироги с осетриной!

— Мне бы… кровушки, — проговорил Рейнхард с придыханием,

— Уверена, там найдётся мясо с кровью. На худой конец, велю ногу поросёнка из погреба принести. Сидите, облизывайте хоть весь вечер.

Дверь была совсем рядом, а во мне укрепилось убеждение: или я сейчас доберусь до выхода, или Рейнхард — до меня. Кривель предупреждал меня, что друзья Кощея опасны, но что настолько буквально, я не ожидала.

— Мне бы… человеческой, — хрип вампира превратился в невнятное бульканье. Он подался вперёд, рванул ко мне, и я успела завизжать, и осознание того, что Кощей не успеет меня спасти, обожгло разум холодом. А в следующее мгновение Рейнхард захрипел и забился: кто-то поднял его в воздух. В свете, что лился через дверной проём, я видела, как он моргает слепыми глазами и как по подбородку его стекает слюна.

Я обернулась. За моей спиной стоял чёрный рыцарь, тот самый, с длинным шлемом, под которым клубилась тьма, и держал вампира на вытянутой руке за шкирку. Облегчение обожгло меня изнутри, я разве что не взвизгнула от эйфории. Одёрнула сарафан, мотнула головой, отбрасывая косы.

— Так-то! А на человеческую кровь у нас мораторий! Посидишь пока на диете.

Глава 8

Демоны тоже любят корпоративы

Я шла к шатру, как на эшафот. Возможно, эшафот — слишком громкое слово, но всё внутри меня обмирало, стоило представить, как процессия из демонов залезает в маленькую палатку и садится в уютный кружок вокруг костра. Ныряя в дождливую осеннюю темноту, я успела подумать, что надо было бы захватить ребятам гусли и вязаные свитеры. Были бы древнерусскими бардами на выезде. Я нервно хмыкнула под нос.

Кощей вышагивал первым, чуть позади него, за правым плечом, шёл Ляньгуан — в своём темном пао он сливался с глубокими сумерками. Я шла последней, оттягивая, как могла, момент истины. Но все равно смогла разглядеть двух мороков по обе стороны от входа в шатёр. При приближении Кощея они отогнули края полога, и густой мед света разлился к его ногам. Какой же костёр развели мороки, что он так ярко светит.

Мороки чинно склонили головы, и Кощей, пригнувшись, шагнул первым в шатёр. За ним — Ляньгуан, потом юркая кицунэ, а следом широкоплечие Джаханар и Вираджан. Последним был Рейнхард. Он подозрительно огляделся, шмыгнул носом, совсем как живой человек, и нырнул следом за всеми в шатёр. Мне бы последовать за ними, но я замерла, приложив руки к груди, где ворочалось беспокойство. Мелкий дождь покрыл лицо сеточкой невесомых капель, и во влажной темноте отчётливо чувствовался запах шкур, которыми был покрыт шатёр.

Нельзя было звать демонов сюда! Стоило накрыть столы в трапезном зале, том самом, с тёмными стенами и низкими потолками. Но там не было окон, и не ясно было, куда должен уходить дым от чадящего очага. Поэтому я выбрала шатёр и, кажется, прогадала.

— Ступайте, Василиса Петровна, — мягко предложил один из мороков.

Я посмотрела на него удивленно, возможно, даже жалобно.

— Ступайте-ступайте. Все уготовано по лучшему разумению.

Я вздохнула, сжала и разжала кулаки, а потом шагнула под полог, словно в прорубь нырнула.

И тут же замерла, удивленная.

Шатёр был огромен. Он напоминал не походное укрытие, а скорее праздничный зал, в котором стояло несколько столов и при этом места оставалось столько, что можно было танцевать. В шатре было очень светло. Свет этот лился от треножных жаровен и был очевидно магическим, потому что убогие костерки столько света дать бы не смогли. В нос ударил запах жареного мяса и масла, мёда и дыма. Землю покрывал настил из досок, а его — добротные ковры, красные, коричневые и зелёные, с плотным и прочным ворсом. Демоны уже прошли вглубь и чувствовали себя благоприятно, не высказывая ни беспокойства, ни удивления.

В шатер иногда заходили иные мороки, неся в корзинах блюда для праздничного стола. Один из них врезался на входе в меня, отскочил и испуганно затих, глядя снизу вверх.

— Прости, — буркнула я неосознанно, чем напугала его ещё больше.

За те несколько месяцев, что я занимала тело Василисы Прекрасной, я должна была уже привыкнуть к странностям и чудесам, что творились вокруг, вот только привыкнуть не получалось. Оказалось очень трудно смириться с тем, что шатер вёл себя совершенно нагло: небольшой, кривенький с вида, он распахивался огромным пространством, дышал.

Ляньгуан сел по правую сторону от Кощея, на ходу легонько хлопнув его по плечу. Джанахар устроился поближе к огню. Он кряхтел и удовлетворённо причмокивал, захватив себе блюдо с небольшим кабанчиком, блестевшим зажаренными боками. Вираджан молча сел по левую сторону от Кощея, но не так близко, как Белый Змей. Он выглядел недовольным, шарил страшным звериным взглядом по шатру, будто что-то выискивал, и иногда его губы дрожали в попытке оскала. Я наблюдала за ними с ощущением собственной беспомощности. А как же карта рассадки? Утвержденная смена блюд. Смета на фуршет в конце концов! И Кощей вёл себя так, словно всё было в порядке, словно дощечки с именами на столе ничего не значили. Джанахар на свою, с именем «Вираджан», положил кусок мяса. Может, он просто не умел читать?

Аканэ же заняла место на краю стола. В тот момент я не поняла этого решения: кицунэ казалась изгнанной, обиженной, может быть, это было даже унизительно. Она аккуратно уложила хвосты, поправила рукава кимоно и приготовилась к трапезе. И выглядела при этом вполне довольной своей участью. В отличие от Рейнхарта, который сел так же далеко от Кощея, но выглядел недовольным, сердитым и в то же время несчастным. «Голодный», — без всякого сочувствия подумала я.

Гости пили и ели, не стесняясь. Джанахар бросал кости там, где сидел, но ни один огрызок не оставался на дощатом полу — за этим следил морок. Ни разу Ляньгуану не пришлось тянуться за кувшином с мёдом — стоило его кружке опустеть, как приставленный морок тут же наполнял её. Я не знала, как было принято в десятом веке, не знала ни правил, ни традиций, и моё высшее образование не дарило мне никаких представлений, но в моих силах было организовать вечер так, чтобы за него не было стыдно. Чтобы послы из далёких стран могли подивиться устройству Кощеева царства, а тот, в свою очередь, мог бы общаться с ними с позиции радушного и властного хозяина. Признаться, я получала тихое удовольствие от того, какая связь установилась у нас с мороками втайне от него. Мы были командой со строго определенными задачами, которые выполнялись за ширмой. Словно фокусники,

И пока Джанахар потрясал кабаньей ногой, а Вираджан вгрызался в свежеиспеченного карпа, Рейнхарт сидел в стороне, переводя мрачный взгляд с одного демона на другого. Он не притронулся к еде, и кружка ароматного мёда оставалась полной — вампирам не нужна была человеческая еда.

— А я говорю, что это проклятье, Кощей! — Джанахар стукнул кулаком по столу. — Да поглотят меня великие пески, ежели язык мой лжёт.

— Что так расстраивает тебя, великий Джанахар? — спросил Кощей. Он знал, я могла бы поклясться, мысли каждого, но разыгрывал партию по правилам, как недавно — с Горынычем.

— В моих песках, Кощей, уже не осталось тени прохладной без человечишек! Раньше путник, увидевший мираж-сарай, падал ниц, звал имя духа оазиса, сулил жертву… А теперь? Теперь он достаёт четки! Шепчет не древние заклятья, а «Аллаху акбар» или «Отче наш»! И плюёт на раскалённый камень, где жил мой младший брат!

— Ох, я слышала, с братом твоим случилась беда? — протянула Аканэ с сочувствием, н в её лукавых черных глазах не было и следа жалости. — Говорят, его победили словом иудейского бога?

— Чёрен твой язык, о недостойная, как отравленная вода! — прорычал Джанахар. Лицо его стало тёмным от горя, но выпитый мёд давал о себе знать, и голос ифрита гремел, словно сель. — Самаэль-аль-Хаджар был славным духом, древним духом. Сколько раз я взывал к нему: люди не достойны твоей сердечности, брат мой! Да что мои слова? Шорох песка в пустыне. Он водил их к своему источнику, и водил. Пока не пришёл этот паломник, — он выплюнул это слово, будто ругательство.

— Кажется, он не был благодарен твоему брату? — мурлыкнула Аканэ, подставляя руку под щёку.

— Он вылил в его источник своё проклятое вино! И читал молитвы своему богу! Он отравил моего брата, отравил Самаэля, и дух его ослаб.

Я скользнула к скучающему Рейнхарту за стол, придвинулась ближе. Вампир сделал вид, что не заметил меня.

— Вам нравится вечер? — я постаралась, чтобы мой голос звучал дружелюбно.

— У меня нет настроения играть в дипломатию, — мрачно отозвался он.

— Вот совпадение — у меня тоже! — я взяла горсть морошки, отправила ягоду в рот. — Скажу вам по секрету, я вообще не дипломат.

Он оценивающе осмотрел меня, зло усмехнулся. округ глаз его залегли тёмные круги, отчего он напоминал то ли покойника, то ли студента перед экзаменом.

— Я вижу. Ты прислуга.

Его ядовитые слова прошлись плетью по моему самолюбию. Я сжала зубы, позволила себе отвернуться, чтобы скрыть гримасу. Его можно было понять, когда я голодна, я готова порвать хоть вампира, хоть самого ифрита. Понять было можно, но совершенно не хотелось.

— Я менеджер. Это другое, — ответила я. — В мои обязанности входит следить за тем, чтобы гости были довольны.

— Тогда я сочувствую тебе, — Рейнхарт продолжал ухмыляться. Губы его были бледные и блестели от слюны, напоминая червей. — Джанахар любит пробовать женщин. Кажется, сегодня ему даже не придётся никому искать.

Он специально подобрал это слово — пробовать — и попал в больное место эмансипированной женщины. Возможно, родись я в десятом веке, я бы спокойно относилась к угрозе быть подаренной, в конце концов, какое бы место в обществе я ни занимала, я была бы ресурсом. Но я, к счастью, родилась в веке двадцать первом, а потому быстро представила, что следовало бы сделать с вампиром за грязь, что он ради потехи на меня выливал. Внутри клокотала обида, не менее ядовитая, чем слова святой молитвы для джинна, и поддавшись ей, я наклонилась к уху вампира.

— Хороший менеджер заботится о гостях. О том, чтобы они были сыты. Но ты был плохим мальчиком, поэтому ты останешься голодным.

Под конец фразы от злости свело челюсть. Хотелось вгрызться в ухо вампира, но от него мерзко пахло сырой землёй и чем-то тухлым. Я резко поднялась, но Рейнхарт схватил меня за запястье холодными сухими пальцами. Помедлил пару секунд, потом сжал до боли.

— Я чувствую, как бьется твой пульс, — прохрипел он.

От страха закружилась голова. Мир сузился до красных вампирских глаз и его синеватой кожи, а я даже не могла двинуться. Представила, как он вгрызается в моё запястье: не изящно, как Лестат, а хищно, как подвальная крыса. И мне захотелось пнуть его, как ту самую крысу.

«Ах ты ж мертвяк вонючий!» — воскликнула я про себя. Губы не слушались. Может быть, вампиры умеют отравлять, как пауки отравляют мух? Этот был похож на изголодавшего паука.

Вокруг нас как будто образовался кокон, сплетенный из ожидания и опасности, и даже голос ифрита стал звучать тише. Откуда-то издалека доносился крик Джанахара:

— Эти черви раньше поклонялись мне! А теперь они заточили моего брата в бутылку и продали, как последнего раба!

Только Аканэ больше не слушала его. Она с любопытством рассматривала нас, и тогда я отстранённо подумала, что поняла, почему Аканэ выбрала это место. Лисица вовсе не была изгнана. Наоборот, место её было в стороне ото всех и позволяло наблюдать за маленькими драмами, как за представлением. Её лавка с мягкой подстилкой стала театральной ложей хитрой кицунэ, жадной до чужих страстей. Она легко коснулась пальцами губ, как будто в предвкушении кушанья.

Я проследила за её взглядом. Охнула. Вырвала руку, и Рейнхарт не противился, потому что с ужасом наблюдал за тем же, за чем и я — как его ноги сковывает волшебный морозный узор, превращая в глыбу льда. Я вскинула взгляд на Кощея, но тот даже не повернулся. Смотрел на Джанахара и даже отвечал ему:

— Их соблазн — вечное спасение, а цена — отречение от старых богов. Что ты можешь им предложить взамен? — голос был ровным, деловым, но пальцы его, лежавшие на столе, чуть дёрнулись. Лёд на ногах Рейнхарта послушно захрустел, сжимаясь. Вампир вскрикнул от боли.

— Ты мешаешь вести переговоры, — произнёс Кощей всё так же спокойно, наконец обратившись к Рейнхарту. Он лишь повернулся к нам на полкорпуса, как будто ситуация не заслуживала большого внимания. Я застыла рядом с вампиром. — И пугаешь мой персонал. Перестань.

Вампир, скованный по колено, мог только хрипеть, трясясь от страха и холода. Или он не чувствовал холода? Я точно не знала.

— Кощей… — проговорила я. Он не услышал меня или не желал услышать, потому что лёд добрался уже до пояса бедолаги.

Тут Ляньгуан едва заметно тронул рукав Кощея. Не прося, а напоминая: мы на дипломатическом приёме. Кощей на мгновение застыл, его взгляд стал ещё холоднее.

— Ты

Ляньгуан не дрогнул. Он лишь чуть склонил голову, и в его взгляде отразилось утомление. «Не сейчас, — говорил этот взгляд. — Не из-за этого мусора».

Кощей вздохнул. Потом он щёлкнул пальцами — небрежно, с раздражением. Лёд с ног вампира исчез, и Рейнхарт рухнул на пол с хриплым всхлипом. Поразительно, но Кощей послушал Ляньгуана. Не меня.

Из тени у входа материализовался морок, один из ребят Кривеля.

— Отведите его на улицу. До конца приёма. Потом… — Кощей задумался на секунду, его взгляд встретился со взглядом Ляньгуана. Быстрый, безмолвный диалог. — Потом обсудим его будущее трудоустройство. А теперь, — он снова повернулся к Джанахару, и в его голосе вновь зазвучал искренний интерес, — ты говорил, они продали твоего брата? Как товар? Это… крайне показательно. Продолжай.

И всё, ни слова мне не сказал, даже не кивнул. Может быть, думала я, пробираясь к выходу, это и значит — быть настоящей женщиной? Понимать, где твоё место, и удовлетворяться пользой, что ты можешь принести мужчине? Если этого и ждал от меня Кощей, то способна ли я быть этой мифической «нормальной» женщиной? Прежде чем выскользнуть из шатра, я обернулась. Джанахар вскочил и кричал о наглости людей, и Вираджан смотрел на него презрительно, а Кощей — с участливым вниманием. За мной же следила одна Аканэ, и мне трудно было понять, сочувствует она или наслаждается всем происходящим. Решив не разбираться, я вышла.

После душного шатра прохлада кружила голову. Осенний холод забрался под платье, вызывая мелкую дрожь, но даже это не могло испортить облегчение. У озера происходило какое-то движение, зажигались огни, голые ветви ив украшали гирлянды, и я поспешила туда. Русалки или, как их тут звали, мавки украшали своё озеро. Белые блестящие от воды тела скрывали длинные рубахи, волосы украшали венки из веток. Мавки смеялись, брызгались ледяной водой, развешивали по ветвям болотные огоньки. Заметив меня, они закричали, замахали руками. Несмотря на то, что они были мертвыми и холодными, их общество казалось намного более теплым, чем то, что осталось под пологом волшебного шатра.

У самого берега обнаружился Кривель. Он склонялся над водой, опираясь локтем о колено, и разговаривал с мавкой, что высунулась по пояс из воды и слушала его, склонив к плечу милую головку с белёсыми глазами.

— И не вижу я, — важно говорил Кривель, — отчего славну мороку да красной мавке вечерок на болоте не скоротать. Вечер гнилью дышит, огоньки в мшарах светятся, комарики ужо не кусают — благодать.

Мавка фыркнула, встрепенулась, обдав его брызгами, а затем лениво оперлась на локти, положив их на берег.

— Славну мороку? — передразнила она, прищурясь. — Сие про себя ли вещаешь?

— А про кого ж ино, — Кривель хмыкнул, повёл плечами. — Я ноне, меж прочим, старейшина. При чину, при ответу. При… — он запнулся, — житейскому уму причастен.

— О-о-ох, — протянула мавка, — про сие поведай обстоятельнее. Ибо все вы при уме, а коли до дела доходит — так сразу в трясину.

— Я в трясину не даюся, — горячо отвечал Кривель. — Я, вообще-то, отродясь не отступал.

— Вишь как, — мавка голову набок склонила, оглядывая его пристально. — А скажи-ка мне, старейшина, ты меня на беседу зовёшь аль так, на сход нежити?

— А сие… — Кривель почесал рог, — как пойдёт. Я вообще за подход гибкий.

Она рассмеялась, звонко, по-русалочьи, по чёрной глади пошли круги, и на них прыгали отражения болотных огоньков. Прочие русалки болтали и весело смеялись, как будто не замечая этих двоих. Да и я себя чувствовала неудобно, замерев на самой границе слышимости, но очарованная чужой влюблённостью, не могла отойти.

— Поди ж ты, — кокетливо проговорила мавка, — попроще ты был спервоначалу. Глупей, правда, да милей.

— Возмужал я, — буркнул Кривель. — Не токмо разумом.

— Приметила, — прищурилась мавка. — Ладно. Посидеть можно, потолковать. Авось, и посмеяться случится. — Она помолчала недолго и добавила с усмешкой: — А коли лапаться зачнёшь, на дно уволоку. Чтобы без обид тогда!

— Да я ж человек обходительный! — всполошился Кривель. — Я сперва слово молвлю, потом другое. А лапанье — сие уж… по обоюдному согласию.

— Гляди-ка, каки речи ведёшь, — мавка подалась ближе. Вода плеснула на берег — Что ж, старейшина. Приду я к тебе, коли бусы красные для меня достанешь.

— Бусы? — Кривель смутился. — Будут тебе бусы.

— То-то же. Смотри, ты обещал! Не обмани, — с этими словами она засмеялась тонко и очаровательно и со всплеском ушла под воду.

Кривель ещё некоторое время стоял на берегу. Махнул рукой, покачал головой. Вздохнул: «Э-э-эх», — а потом повернулся и увидел меня.

— Василиса Петровна! — он, кажется, смутился. — Давно ль вы тут стоите?

— Я? — поверьте, я была смущена не меньше. — Так это… Я хотела про вампира спросить, где он и как у него дела. А ты тут…

Кривель обернулся к озеру, будто надеясь увидеть там свою возлюбленную. Тёмная поверхность шла рябью, из неё появлялась то одна русалка, то другая, но той самой не было. Вынырнул Свен, мой старый знакомый Водяной, помахал мне рукой. Он быстро развернул на берегу подобие бара. Русалки рядом принялись настраивать гусли, примеряясь к мелодиям, и Свен смешивал напитки, подпевая незайтеливым песенкам.

— Кривель, — я тронула морока за локоть, — можно тебя на словечко?

Он нехотя отвернулся от озера и покорно шагнул ближе.

— Чего стряслось, Василиса Петровна?

— Ты поосторожнее с этой… — я понизила голос и кивнула в сторону воды. — С мавкой. Мне кажется… она не совсем честна с тобой.

Кривель моргнул. Посмотрел на меня так, будто я внезапно предложила ему съесть собственный рог.

— Это с чего ж она нечестна?

— Ну как же, — я развела руками. — Она с тобой встречаться согласна, только если ты ей бусы принесёшь. Красные! Это… — я запнулась, подбирая слово, — меркантильно.

Кривель уставился на меня пристально, с таким выражением, будто подозревал меня в сумасшествии.

— Василиса Петровна, — сказал он медленно и даже уважительно, — вы, конечно, умная. Только ерунду сейчас говорите.

— Почему же ерунду? — я нахмурилась. — Разве не странно — ставить условия?

— А как же девице себе мужа выбирать? — искренне удивился он.

— Ну… — я растерялась. — Посмотреть. Поговорить. Понять, что за человек. Какие у него взгляды, ценности…

— Языком-то каждый чесать горазд, — перебил Кривель, ничуть не грубо. — И ценности у всех красивые, коли слушать. А вот бусы стеклянные добыть — на то не каждый сподобен. Это, между прочим, поступок.

Я открыла рот, потом закрыла, чувствуя себя глупой и беспомощной. Ну как ему объяснить?

— Это значит, — продолжил Кривель всё так же спокойно, — что человек

Свен стучал диковинной посудой, смешивая коктейли, и перекидывался шутками с мавками. Кривель как будто ничего вокруг не слышал. Он пожал плечами, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете.

— Слова — они лёгкие, понимаете? А дела — нет.

Я молчала. Внутри поднимался протест. Всё внутри восставало против незамысловатой его логики, пытаясь защитить те почти воинственные правила, что диктовало мне моё общество: не проси, не бери, не унижайся и не доказывай. А эти существа вокруг меня, страшные, мрачные, порой угрожающие или несчастные, следовали другим правилам, простым и старым, как мир. И я разрывалась, не в силах определиться, в чём же истина.

— Вы всё по-вашему меряете, — добавил Кривель уже мягче. — А у нас по-другому заведено. Не хуже, чем у вас, просто иначе.

Он кивнул мне — почтительно, как и раньше — и вернулся к озеру. Я подошла и встала рядом, глядя, как голый мокрый ивняк превращается в уютное праздничное место с огнями, музыкой и смехом. Чуть дальше по берегу озера я заметила Рейнхарта. Он сидел на бревне, обхватив себя за плечи, и мелко дрожал. И что-то мне подсказывало, что не от холода.

— Кривель, — сказала я наконец, — можно… глупый вопрос?

— А вы у меня других и не спрашиваете, — философски отозвался он. В тот вечер он явно обрел смелость, и в другое время я бы одёрнула его, но тогда не решилась. — Я весь слух.

Мне было неловко.

— А вот скажи, — начала я осторожно, — Вот допустим, есть женщина. Её, значит, обидели. Мужчина за неё заступился — серьёзно так, проблему решил. А потом… — я запнулась, — ни слова ей не сказал. И даже не посмотрел. Будто и нет её.

Кривель нахмурился.

— Он что же, на печи лежал? — уточнил он.

— Нет, — честно сказала я. — Он… был занят. У него, скажем так, оперативное совещание.

Кривель фыркнул.

— Ну так и чего вы… то есть подруга ваша хочет?

— Ну… — я отвела взгляд, обхватила одну руку другой, пытаясь закрыться от его доброго и внимательного взгляда. — Поддержки, наверное. Доброго слова. Внимания.

— А она что, маленькая девочка, что ли? — спросил Кривель. — Сопли ей подтирать?

Я даже возмутилась:

— Кривель!

— Да вы послушайте, — спокойно сказал он. — Мужик за неё вступился? Вступился. Обидчика поставил на место? Поставил. Значит, сделал, что должно. А дальше он с мужами остался.

Морок пожал плечами.

— Вы возьмите в ум, как на него посмотрят товарищи, ежели перед всеми он дело покинет да в след её помчится, оправдания искать? Не по чину сему. И не по разуму.

Я молчала. Это был странный вечер и странный разговор.

— Он её не бросил, — продолжил Кривель мягче, как будто утешая. — Он просто помог своей девице и пошёл дальше. Это и есть забота. Она не всегда ласковой бывает, зато всегда — надёжной.

— И что же… — тихо спросила я, — ей делать?

Кривель усмехнулся, но не зло — с хитрецой.

— Пусть ваша подруга ерундой не мается. Пусть даст мужику дело сделать. А вот потом, когда всё уляжется, — посмотрит, как он себя ведёт.

Кривель взглянул мне в глаза.

— По поступкам, Василиса Петровна, а не по словам.

Я отвела глаза, чувствуя, как что-то внутри неприятно щёлкнуло, вставая на место.

— Вы, конечно, не глупая, Василиса Петровна, — добавил Кривель уже мягко. — Просто иногда слишком много думаете там, где всё давно решено делом.

— И когда ты только стал таким… Рассудительным? — улыбнулась я, чувствуя искреннюю теплоту к этому мороку. — Каждый раз удивляюсь тебе всё больше.

— Я и сам диву даюсь, — морок развёл руками почти забавно, и от его умудрённого вида почти ничего не осталось. — Тело моё меняется вместе с сущностью, а той словно два крыла воткнули. Так глядишь, в царевича обращусь, как в сказке.

Рейнхарт вдалеке нервно обернулся на стражников, что караулили его. Не сбежать и не дёрнуться никуда, поэтому он снова обречённо уставился на озеро. Мавки рядом с нами начали громко сетовать, мол, послы не выходят к их огню. Мороки развели уже три костра на берегу, и от них тянуло жаром и дымом.

— А что бы ты сделал, если бы стал царевичем? — спросила я мечтательно.

— Знамо, что, — с готовностью ответил Кривель. — Победил бы Кощея и вас спас.

Я посмотрела на него с удивлением, щеки мои разгорелись. Наверное, от костров.

— Да перестань!

— Дурак ваш Иван-царевич, — сказал Кривель в сердцах. И было что-то в его взгляде, в его манере держать себя, что казался он в тот момент красивее иных царевичей. — Дурак и есть. Одна у меня надежда, что Кощей-батюшка наш не таков.

Глава 9

Зеленый туман

В конце концов меня замучила совесть. Пусть Рейнхарт и был слабовольным монстром, но у меня свеновские коктейли вставали поперёк горла, когда я видела его там, на бревне, пока мы пели и пританцовывали, греясь у костров. Наконец, не в силах больше терпеть тревожные мысли, я покинула уютный круг света и ступила в сизую ночь.

— Привет, — сказала я, приблизившись к вампиру. — Сидишь?

Он поднял ко мне болезненное лицо, которое за это время стало совсем белым и высохшим, как у мумии.

— Ох, ну и видок у тебя, — вырвалось у меня. — Хоть сейчас на плёнку к Тиму Бёртону.

— Уйдите, — то ли пригрозил, то ли взмолился Рейнхарт — из-за дрожи было не понятно. — Я не отвечаю… за себя. Прочь!

— Вот ведь вампиры нервные пошли, — вздохнула я, а потом наклонилась к нему совсем близко. Вампиру ничего не стоило бы схватить меня за косу и запустить зубы в шею. Кощей бы меня убил за такую беспечность. И стражники позади напряглись, приготовились защищать свою беспутную царевну. — Там тебе двух оленей поймали. Во-он они, стоят на выходе из леса. Беги скорее, — я хлопнула его по плечу и ощутила острую твердость, — твой ужин подан.

Рейнхарт бросил на меня один короткий недоверчивый взгляд, кивнул — последнее проявление человечности, а потом рванул к лесу, низко пригибаясь к земле. Почти как зверь. Неужели бессмертие стоило того, чтобы платить за него такую цену? Чтобы попасть в силки, из которых человеком ты уже не выберешься? Возможно, существа эти никогда и не ценили человечность, возможно, они искренне презирали людей и рады были откреститься от всего, что с нами связано. Даже если придется превратиться в зверя.

Я села на бревно — тело вампира его

Я не знаю, сколько сидела так одна, когда услышала за спиной хриплое прерывистое дыхание. В страхе обернулась, а там стоял Рейнхарт. Лицо порозовело, мышцы вернулись на место. Даже щёки стали круглыми и мягкими. Пол-лица в крови, камзол блестел от влаги, а глаза сияли, как у сытого кота. Рейнхарт скользнул ко мне, сел на бревно. От него несло железом.

— Благодарю, Василиса, — голос стал густым и тягучим. — Вы всё ещё пахнете соблазнительно, но теперь я хотя бы могу держать себя в руках.

Я никак не ответила, только достала из рукава батистовый платочек с вышитым на нём символичным Винсентом Вегой, над которым я работала скучными вечерами.

— Возьмите. У вас пятнышко на подбородке.

Рейнхарт весело улыбнулся перемазанным ртом и принялся вытираться. Некоторое время мы молчали: я рассматривала веселье русалок, он мял мой несчастный платок. А потом вампир заговорил:

— Он никогда не позволил бы себе такого с другими.

Я повернулась, застигнутая врасплох:

— Что?

— Не выгнал бы из шатра. Ни безумного Джанахара, ни лживую Аканэ, и уж тем более старого Змея, — Рейнхарт усмехнулся, рассматривая руки. Под ногтями темнели тонкие полоски. — А мне досталась показательная порка.

— Вообще-то вы правда мне угрожали, — возразила я.

— Полагаете, если бы Джанахар затащил вас ночью к себе, Кощей бы изгнал его? — с ухмылкой спросил он.

— Конечно! — воскликнула я пылко. — Рассчитываю на это.

— Вы слишком хорошо о нём думаете, — он покачал головой. — Обо всех них.

Я вздохнула, подвинулась чуть ближе. Перед собой я увидела не столетнего вампира, а подростка. Наверное, по меркам демонов он был совсем мальчишкой, и совсем неважно, что ему досталось тело тридцатилетнего феодала.

— Понимаю, сейчас может быть обидно. Но вам нужно просто набраться сил.

— Ради чего?

Я улыбнулась.

— Поверьте, пройдёт каких-то восемь столетий, и никто не вспомнит о ракшасах. А джиннов будут представлять как весёлого синего парня с чубом. Но вампиры… О, о вас будут писать книги, рассказывать истории, а девочки будут мечтать, чтобы их укусили разок-другой.

— Я вовсе не нуждаюсь в ваших сказках, Василиса, — ответил Рейнхарт. — Я не девица, и утешения ваши мне не нужны.

— И не думала вас утешать. Так и будет, вот увидите. Всё, что вам нужно, это набраться терпения и дожить, а для этого желательно не злить ни тигра, ни змею.

Рейнхарт помолчал, расправляя на колене некогда белый платок.

— И что, — наконец спросил он как будто нехотя, — прям все любить будут?

— О да, — кивнула я со всей искренностью. — Только дам один совет. Откажитесь от светящейся кожи. Серьезно. Это плохая идея. Совершенно отвратительная.

— Светящаяся… Звучит как ересь!

— Это она и есть, — похлопала я его по плечу. — Поэтому запомните: никаких блёсток.

От важного разговора о свойствах вампирской кожи нас отвлекли гости. Они наконец вышли из шатра, один за другим, чтобы с удивлением обнаружить вечеринку на берегу озера. Оставив Рейнхарта в темноте под присмотром пары охранников, я поспешила навстречу послам.

— Ну что, гости дорогие, присоединяйтесь к нашему празднику, — предложила я, отодвинув свои обиды. — Познакомьтесь, это Свен, сын нашего Водяного. Готовит отменные коктейли. Он очень советует тот, что на поганках. Сама я не пробовала, но вам может понравиться. Наши прекрасные мавки развлекут вас песнями, а погреться можно у костров.

Подошёл Кощей, и пространство вокруг него будто расширилось, отодвинув шум праздника. Рядом, вровень с ним, ступал Ляньгуан. Змей ходил за ним не как слуга, а как вторая сторона одной мрачной монеты, и с лица его не сходила сонливая полуулыбка. Я не могла избавиться от ощущения, что он всё видит, всё примечает и оценивает, и мне это не нравилось. Это было похоже на то, как будто тебя рассматривают не как человека, а как интересный, но потенциально бракованный экспонат.

— Василиса, — Кощей коротко кивнул, встал рядом, так близко, что касался моей руки рукавом парчёвого кафтана. — Как неожиданно увидеть уличное празднество.

— Стоит считать это похвалой? — спросила я и сознательно не отодвинулась, наблюдая, как ракшаса Вираджан пытается влить коктейль водяного в тигриную пасть.

— Полагаю, это лучшая похвала, которую можно услышать от тёмного царя, — вежливо заметил Ляньгуан. Его тень, длинная, тонкая, ложилась на землю позади нас.

— Уверена, он может лучше, — тут же парировала я. Змей повернулся ко мне, и я выдержала его долгий изучающий взгляд.

— Смеете сомневаться в вашем царе? — спросил он, склонив голову.

— Это моя работа. Проверять истины на прочность, — я улыбнулась, но улыбка моя вполне могла сойти за неловкий оскал.

К нам подошёл морок, замедлился, как будто не зная, имеет ли право обратиться. Я кивнула ему, позволяя говорить.

— Василиса Петровна, у нас мяса припасено маленько. Крольчатина. Изловили, пока оленей упырю искали. Может, зарумянить на огне? Дивное угощение выйдет, — предложил он, с опаской поглядывая на Кощея.

— Отличная идея, Ловыч, — я чудом вспомнила его имя. Это казалось очень важным: продемонстрировать бессмертным выскочками, что мы живём и дружим здесь, за стенами шатра, даже если они воображают себя всесильными. — Я бы не отказалась от шашлыка. А с брусничной добавкой будет ещё вкуснее.

— Спасибо, Василиса Петровна! — просиял Ловыч. — Так я это… Пойду тогда?

Он вопросительно посмотрел на Кощея, но ответила я:

— Конечно. И приберегите мне порцию!

Мир продолжал жить и двигаться, русалки играть свои мелодии, Свен — шутить с ифритом, а я была довольна собой и своими людьми.

— У тебя все при деле, — заметил Кощей с теплотой, которой я не ожидала.

— Я смотрю, Василиса легко занимает всё свободное пространство, — холодно заметил Ляньгуан, пряча руки в просторных рукавах. Его замечание пролилось ледяной водой на угли моего самодовольства. — Удивительный дар.

— Я всего лишь слежу, чтобы всё работало.

— Даже, если воля ваша идет вразрез с волей Кощея?

Я повернулась к Ляньгуану. Он щурился, как уставший кот, и выглядел почти безмятежным. Старый интриган. Кощей не вмешивался — наблюдал. Смотрел то на меня, то на Змея, как будто следил за передачами мяча, и иногда жестом

— Если у вас есть претензии к моей работе, так скажите прямо, — вспыхнула я.

— Как пожелаете, — улыбнулся Ляньгуан. — Наш юный друг — Рейнхарт. Мне казалось, недовольство Кощея им очевидно, особенно учитывая, что причиной размолвки стали вы. И тем не менее, вы приказали угостить его свежей кровью?

Гнев вспыхнул легко, как это часто со мной бывало. В голову ударила ярость, лишая способности здраво мыслить. Если бы можно было накричать на этого самодовольного Ляньгуана! Стереть с его лица эту ухмылку, заставить смотреть на меня, а не жмуриться, как сытая змея. Но он играл со мной, загоняя в волчью яму, и как бы в груди ни клокотало, я решила, что не позволю ему обыграть меня. Не сейчас, только не перед Кощеем.

— Да, — ответила я с показным равнодушием. — Он, видите ли, угрожал безопасности моих людей. Жажда его стала неконтролируемой, Рейнхарт просто взбесился бы и перекусал всех вокруг. Я обеспечила безопасность персонала и спокойствие гостей — только и всего.

— Пойдя наперекор воли Кощея, верно?

Я посмотрела на Ляньгуана прямо, с вызовом. «Вот договорится, и я на завтрак прикажу подать ему мышей. В самый раз для такой змеюки», — мстительно подумала я.

— Определение приоритетов — главная задача толкового менеджера. Если вам интересно, я позже могу объяснить вам принципы управления персоналом. Это несложно, вы быстро разберётесь.

Кощей хмыкнул, приподнял подбородок. Он выглядел довольным, но чем именно — сказать было сложно. Ляньгуан был готов продолжить спор, но нас снова побеспокоил морок:

— Василиса Петровна, простите великодушно, — он поклонился. — Да только мавки жалобу имеют. Говорят, пустынный гость их это… — морок с тревогой посмотрел на Ляньгуана.

— Ну же, говори.

— Простите. Они девки глупые, неразумные. Да только гость пустынный шутками скабрезными их потчует да ущипнуть грозится.

Вот ведь мерзавец! Ведь предупреждал меня Рейнхарт, что Джанахар, выпив и развеселившись, начинает распускать руки. Наверное, стоило обратиться к Кощею, да только в тот момент и мысли не возникло. Я извинилась перед ним и Ляньгуаном, сослалась на срочное дело и пошла решать проблему. По пути захватила Кривеля: стоило тихонько тронуть его за плечо, как он тут же оставил шашлык на помощника и пошёл за мной. Мне вовсе не хотелось конфликта с огромным ифритом, и я планировала избегать его всеми силами, но с мороком за спиной было спокойнее.

Джанахар стоял у самой кромки воды, там, где в ветках ивы среди болотных огоньков примостились мавки с гуслями, дудочками и свирелями. Их мелодии, ещё недавно незамысловатые и весёлые, теперь казались нервными и рваными.

— Твой взгляд — родник в безводной пустыне моего сердца, — рокотал Джанахар. Бледнокожая русалка с длинными светлыми волосами смотрела на него испуганно и оттого казалась особенно жуткой. — Я — пламя, пляшущее над зыбучими песками. Позволь мне согреть твою хрустальную душу. Или… испарить всё, чтобы твой туман навеки обволакивал мою пустыню сладкой влагой.

Кривель вспыхнул, подался вперёд в искреннем порыве защитить мертвых девушек на вверенной ему территории, но я мягко коснулась его груди, отстраняя. Только оскорблённых послов нам не хватало.

Я откашлялась.

— О великий Джанахар, да будут твои пески горячи, как твоё сердце! — провозгласила я, надеясь, что моё приветствие не звучит глупо. Память о том, что мне нужно быть тихой и послушной, не оставляла меня, скреблась отравленными когтями, но выполнять обещание получалось из рук вон плохо. Ифрит же повернулся ко мне, поднял вопросительно густую бровь. — Ни одна дева не устоит перед твоим обаянием! Вот только правила в нашем царстве строгие, и нарушать их никому нельзя. Зовёте нашу мавку на свидание? Извольте. Только оформите заявление у секретаря Марсия, подпишите, как полагается, и Кощей ответит вам в течение тридцати календарных дней.

Джанахар выдохнул, выпуская струйку дыма.

— Твои речи — солёная вода в источнике для путника! Как смеешь ты, дитя севера, отравлять жаждущее сердце сына пустыни?

Я аккуратно подцепила ифрита за локоть — кожа его оказалась сухой и горячей, рельефной там, где залегали светящиеся письмена — и ласково увлекла в сторону от озера. Кривель задержался, чтобы убедиться, что с мавками всё в порядке.

— Понимаю, о повелитель пустыни, — заверила я ифрита. — Но ничего не могу поделать: протоколы. Кощей же за нарушения по головке не погладит. Вы тут пафосу навели, а мне потом отчёты писать: «Индекс настроения мавок упал на 30 % из-за неподтверждённых поэтических атак посла из пустыни». Представляете? Так вся работа встанет, уважаемый.

— Так где это видано, чтобы для жарких души порывов я прошения подавал? — обиженно спросил Джанахар.

— Понимаю. Понимаю, но таковы правила. Вот, — я указала на костёр, — шашлычка не хотите ли?

Мясо, нанизанное кусками на вертел, исходило соком и умопомрачительным ароматом. Я поняла, что голодна. Пока послы набивали себе животы кабанчиками да куропатками, меня пытался погрызть вампир, и в моем рту с утра макового зернышка не было. А мясо было таким румяным, сочным и призывным, что желудок тут же скрутило узлом.

— Васпетровна, может, и вам кусочек? — предложил морок. Морда его и так красная, стала бордовой от жара костров.

«А почему бы и нет, голубчик», — хотела уже сказать я, протягивая руку и почти чувствуя тепло шампура и его приятную тяжесть…

— Госпожа-фраува Василиса, что-то недоброе происходит.

Я едва не застонала от разочарования, потому что шестое чувство мне явственно подсказало: это неспроста. Обернулась. Передо мной стоял Рейнхарт, умытый, но в таком же заляпанном камзоле. Он не пересекал границу светового круга, оставаясь в тени.

— Что случилось? — я шагнула ближе к нему.

— Думаю, что зелёные туманы необычны для ваших мест так же, как и для моих, — сказал он, указывая на озеро. Нужно было сильно приглядеться, чтобы увидеть в темноте то, о чём он говорит: плотные зелёные облака, что стелились по земле, плыли от Тёмного леса и тянули щупальца в разные стороны. — Дома мы знаем, что такие туманы несут с собой смерть.

Проклятье. У меня не было причин сомневаться в его словах: вампир пришёл ко мне сам, не привлекая внимания, как будто между нами возникли негласные договорённости, и врать ему не было смысла. Я обернулась к Кощею. Он стоял рядом с Вираджаном. Ракшаса из всех демонов пугал меня больше всего, даже больше, чем огромный громкий Джанахар. Виделась мне в его настороженном молчании особая угроза и в том, как он осматривал округу диким звериным взором. Мышцы его под короткой тигриной шкурой, казалось, никогда не расслаблялись.

С особым вниманием он присматривался

— Что сказала тебе эта крыса? — спросил Вираджан. Слова у него выходили плоские, как будто раздавленные в тигриной пасти.

— От леса ползёт туман, — сказала я, глядя на Кощея. — Рейнхарт говорит, такой приносит с собой смерть.

Кощей повернулся к Тёмному лесу, что лежал за озером и в темноте ночи почти не был различим. Вираджан последовал его примеру, а ещё подался вперёд, крупные округлые подусники его заходили вверх-вниз, когда он стал принюхиваться, и на мгновение он напомнил мне бабушкиного кота, который учуял запах котлет. Но стоило увидеть, каким охотничьим азартом загорелись его глаза, как всякое очарование пропало.

— Словно гниющий лотос в заводях Тисты, — проговорил он сквозь зубы.

Туман стал ближе, и вот уже не требовалось напрягать зрение, чтобы увидеть его клубы над озером. Они двигались, словно были частью живого существа, что ползло на нас. Туман двигался медленно, как двигается зверь на охоте, уверенный, что добыча никуда не денется от него. За спиной остались костры, которые всё ещё горели, трещали и грели, но спереди на нас двигалось безжалостное проклятие.

Кощей позволил себе лишь несколько секунд промедления, а когда повернулся, в лице его не осталось и следа былой неги. Глаза чуть светились ледяным светом, зарождая тени, губы сжаты в тонкую полосу.

— Уходите с берега! Мавок вон из озера! — голос Кощея прогремел над поляной, и мороки испуганно замерли, переглядываясь.

Да уж, давно у них не было учений. Расслабились. Паника накрыла поляну не сразу. Сначала все застыли, не веря, что праздник вот так, без предупреждения, превращается в бедствие.

Потом всё рухнуло разом.

Музыка оборвалась, гусли с глухим всплеском канули в озеро. Мавки закричали, громко, пронзительно, словно гигантские чайки. Кто-то сорвался с ветвей ивы и бесформенным белым комком ушёл под воду, кто-то, наоборот, рванул к берегу, цепляясь за коряги скользкими пальцами. Озеро наполнилось сиплым кашлем и визгом.

У костров началось столпотворение. Кто-то споткнулся, пнул горящее полено, и оно по невысокой дуге отлетело в сторону. Сухостой вспыхнул мгновенно, будто только и ждал повода. Мороки заметались, пытаясь затоптать огонь, но только разносили искры дальше. Воздух наполнился дымом с красными всполохами, на него налетели клочья зелёного тумана, и они завертелись в смертельных вихрях.

Слева рычал Джанахар. Он расправлял грудь, втягивал в себя воздух так, что дёргалось пламя костров, а потом выдыхал — мощно, яростно. Туман отступал на несколько метров, злобно, обиженно клубился, и тогда Джанахар весело и громко смеялся, и смех его слышался потусторонним и пугающим среди темноты, дыма и пляски огня. Туман тут же лез снова, уже с другой стороны, как тесто из-под крышки кастрюли, и тогда Джанахар замолкал и снова втягивал воздух, чтобы дунуть на озеро.

Вираджан встал между туманом и бегущими, оскалился, рявкнул так, что у меня заложило уши, и начал оттаскивать мороков прочь, швыряя их за спину без всякой деликатности. Аканэ наблюдала за происходящим с искренним любопытством, мне даже казалось что она едва-едва, самыми уголками губ улыбается. Русалки выбирались на берег, скользили по его склонам, а те, что скрылись под водой, вскоре возвращались, хрипели, царапали горло.

Одна из мавок никак не могла выбраться — место оказалось крутым. Волосы намокли и закрывали ей лицо, она тянула тонкие бледные руки. Аканэ подошла к берегу, остановилась, склонила голову набок. Несколько секунд она наблюдала за бьющейся русалкой, потом медленно подобрала юбки своих бесконечных слоёв кимоно и присела, предлагая помощь. В её жесте не было ни добра, ни сочувствия, только любопытство.

Ляньгуан тоже не бросился спасать Кощеевых слуг, и это удивило меня. Он остался в стороне, спокойно наблюдая за хаосом, что разверзся перед ним. В темноте он напоминал буддийскую статую, одетую в дорогие шелка, белую и холодную.

Рейнхарт же хватал бегущих из леса животных и выпивал их, насыщая своё бездонное нутро.

А вокруг всё ревело, хныкало, стонало. Пахло дымом, гарью, сгоревшим шашлыком и горьковатым ядом. Глаза щипало, в лёгких саднило. Во рту пересохло, и слюна стала горькой и вязкой.

Всё это я увидела за несколько коротких мгновений, пока крутилась, осматривая охваченную паникой поляну. Кощей отдавал приказы, короткие и точные, как удар хлыста: «Забить огонь!» или «Вытаскивайте мавок!» — и несколько мороков тут рвались исполнять их да только мешались друг другу. Указания тонули в общем хаосе, разумные, но бесполезные. В этом аду их некому было выполнять. И я вдруг поняла: если сейчас не схватить ситуацию за горло, мы захлебнёмся собственной паникой быстрее, чем зелёным туманом.

— Кривель! — рявкнула я. Морок обнимал свою испуганную мавку и заколебался на секунду, но верность Кощею и службе пересилила. Он передал русалку её подругам и оказался рядом: суровый, сосредоточенный. — Где Шаркунь? Пусть берёт свой отряд и организует эвакуацию мавок из озера. Хирля отводит домашних мороков обратно в терем. Вели забраться повыше. Мокшу отправь в темницы. Срочно! Выводите царевен ко мне в покои, они высоко, туман не должен добраться. Всем закрыть рты и носы мокрой тканью, дышать только через неё. Сам поступаешь в распоряжение Кощея. Понял?

— Понял, Василиса Петровна! — гаркнул Кривель, а потом вдруг стушевался под вопросительным взглядом Кощея. — Разрешите, Кощей-батюшка?

— Давай уже, беги, — снисходительно махнул рукой тот — с субординацией будем разбираться после. Кривель кивнул и помчался выполнять приказы.

Я осмотрелась ещё раз, пытаясь понять, где моя помощь необходима сильнее всего. Увидела Водяного. Его кожа отливала фиолетовым в свете костров, чешуя ловила огненные всполохи. Он выныривал из воды, кашлял и звал сына, снова и снова. Я кинулась было к нему, но кто-то схватил меня за руку.

Кощей.

— Уходи в терем! Немедленно, — велел он. Слова его не сразу дошли до моего сознания.

— Ты о чём? Я нужна здесь!

Кощей притянул меня ближе, чтобы я лучше расслышала его холодные злые слова. Кожа его трещала морозом, запах озона щекотал воспалённое обоняние.

— Ты обещала. Иди со всеми женщинами. Закройте окна и… — он замолк, когда я помотала головой. — Уходи. Пока я держу себя в руках.

— Кощей…

— Я не прошу. Я приказываю, Василиса. Ты здесь — единственное, из-за чего я могу ошибиться.

Я обернулась к нему всем телом. Среди жара, криков, дыма и тумана я протянула руку к его холодной щеке, улыбнулась.

— Да когда ты поймёшь, что я не твоя слабость? — слова мои были тихими, но он слышал каждое.

Рваный вздох — я почувствовала его пальцами. Кощей прикрыл глаза буквально на секунду, не

— Организуешь отступление, менеджер?

— Считай, что сделано, — я позволила себе последнюю улыбку, ещё одно краткое прикосновение к его коже, а потом оборвала всё — мы и так потеряли много времени.

Демоны остановились, даже Вираджан перестал разбрасываться мороками. Они следили за нами, ловили каждое движение, каждый вздох, словно пустые бездонные сосуды, неспособные наполниться. Но мне не было дела до них. Вокруг властвовал хаос. Он грозил захватить терем и уничтожить то, что мне дорого, а всё остальное перестало иметь значение.

Мое тяжелое платье, щедро усыпанное каменьями, собирало грязь и сажу, но я едва обращала на то внимание. Бежала к озеру, откуда Шаркунь доставал еле живых мавок. Я надеялась, это были последние, остальные в безопасности. Зеленый туман уже подполз к самому берегу, и краем глаза я видела, как Кощей вздымает на его пути ледяные стены. Марево врезалось в лёд, ползло выше, заворачивалось и угрожающе клубилось. Я отметила волшебство Кощея между делом, а сама уже повалилась на колени перед Водяным, который беспомощно крутился в воде и все звал сына хриплым басом.

— Глубыня! — он сорвался на кашель — яд разъедал его горло. — Глубыняяяя…

Сердце мое сжалось. Я впервые видела владыку вод, и он показался мне старым и несчастным.

— Товарищ Водяной! — закричала я, протягивая руку, и он повернул ко мне больные глаза. — Выбирайтесь!

Водяной обратил на меня непонимающий взор. В больших рыбьих глазах отражались всполохи пожара и ледяные вспышки магии Кощея, которые теснили огонь.

— Мы найдем его! Я обещаю, — мои ноги скользили по влажной земле, платье было безнадежно испорчено. — Хватайтесь.

Водяной дотронулся холодными перепончатыми пальцами до моих, розовых и теплых, но как будто хотел не спасения, а просто удостовериться, что я настоящая. Ядовитые испарения все больше отравляли легкие, становилось тяжелее дышать.

— Глубыня?

— Ну же, Водяной! — умоляла я, и рука моя скользила по чешуе, не в силах зацепиться. — Постарайтесь!

Тщетно. Водяной бормотал что-то, вращал глазищами в поисках сына. Меня охватывало отчаяние: старик вот-вот должен был потерять сознание, я тратила на него бесценные минуты и к тому же все больше соскальзывала к нему вниз, рискуя свалиться в озеро. Я уже почти решилась отпустить Водяного, когда его за запястье ухватила другая рука, мускулистая и краснокожая.

— Давай, отец, шевелись, — пророкотал Кривель, вытягивая пузатого Водяного на берег. Посмотрел на меня, оскалился в улыбке, хотя у самого морда уже покрылась язвами. — Кощей послал на подмогу.

— Спасибо, — я благодарно похлопала его по плечу. Рука стала мокрой и липкой от сукровицы.

Водяной наконец выбрался на берег, с хлюпом повалился на землю. Заохал, захрипел, вдыхая отравленный воздух. К нему уже спешил Шаркунь, чтобы забрать и отвести в безопасное место. Морду морока закрывала мокрая тряпка, но глаза навыкате покраснели от испарений.

— Хозяйка, мавки в озере духа лишились, — невнятно доложил он. — Не достанем!

Я посмотрела на озеро. Из-за тумана было скверно видно, всё озеро покрылось дымкой, поверхность его дрожала, кривилась, словно изображение на старом телевизоре. Мне казалось, что само озеро проваливалось в другую реальность, холодную, безжалостную, ту, где можно было отравить целую толпу. С трудом, но я смогла разглядеть плавающих то тут, то там русалок. Без сознания. Если они не могут выбраться, а мы нырнуть в воду, получается, мы должны их оставить на смерть?

— Мы должны что-то сделать! — воскликнула я. — Лодка. У вас есть лодка?

— В сарайке, — отозвался Шаркунь, кряхтя и охая: он пытался поднять Водяного и оттащить от тумана. — Времени нет её тащить.

— Хорошо. Хорошо, не паникуйте, — говорила я скорее себе, нежели им. — Мы что-нибудь придумаем. Мы…

Я не договорила. На озере что-то затрещало, вынырнуло со дна. Льдины! Небольшие куски льда рождались в глубине вод и поднимались, вынося бесчувственные тела мавок. Я обернулась, чтобы увидеть Кощея, который махнул рукой, приказывая льдинам плыть к берегу, а сам уже шагал дальше. Грудь затопило острым чувством благодарности, но времени на чувства не было: всё потом, главное — спасти как можно больше жителей Тёмного леса. Где же демоны?

Их не было. Аканэ скрылась одной из первых, за ней последовал Джанахар и Вираджан. Где ползал Рейнхарт, я не знала, возможно, подбирает несчастных жертв и продолжает своё неуёмное пиршество. Остался только Ляньгуан. Среди творящегося безумия он был островом спокойствия, запечатлённого в мраморе. Зелёный туман тянул к нему щупальца, и тогда Белый Змей выпростал руку из складок халата, легко махнул в его сторону, и ядовитое марево отползало, словно побитый пёс.

— Шаркунь, достань русалок со льдин и уходите в терем, — приказала я, похлопав морока по влажной коже, а сама побежала к Кощею. Он как раз расправлялся с последним очагом пожара, окружив его ледяной стеной.

— Кощей, туман ползёт из леса, — прокричала я, срываясь на кашель. — Нужно идти. Найти источник.

— Мгла исчезает, — раздался совсем рядом голос Ляньгуана. Он говорил негромко, очень спокойно, и всё равно каждое его слово отпечатывалось в голове. — Скоро всё закончится. Нужно отходить, укрыться в доме, — он протянул узкую ладонь, приглашая с собой. Я опустила взгляд ниже, и мурашки омерзения скользнули по спине: из-под ханьфу торчало толстое змеиное тело, белое с золотым узором, влажно блестевшее в отсветах догорающих костров. В горле встал мерзкий ком.

— Нужно в лес, Кощей. Твои люди умирают.

Кощей посмотрел на меня. Он выглядел страшно: не холодное изваяние, а настоящая навьская тварь. Щеки впали, на глаза упала тень. Брови сползлись к переносице, придавая его лицу суровое выражение тёмного божества.

— Пора отступать, друг мой, — повторил Ляньгуан. Кощей повернулся к нему, всмотрелся в лицо, как будто хотел увидеть там ответы на незаданные вопросы. Белый Змей оставался предельно спокойным. Он протягивал руку Кощею, не сомневаясь в его решении.

Кощей повернулся к нему спиной.

— Беру отряд Кривеля, — сказал он, избавляясь от кафтана резкими нетерпеливыми движениями. Тяжелая ткань с серебряной вышивкой полетела в грязь. — Тебе поручаю терем. Проследи, чтобы все были в безопасности.

Я кивнула. Внутри меня бушевало почти болезненное удовлетворение, несмотря на то, что Ляньгуан никак не показал своего разочарования, просто спрятал ладонь в рукав, будто и не предлагал ничего. Кривель уже спешил к нам, и у меня оставалось несколько ничтожных секунд, чтобы что-то сказать.

— Мы справимся. Вместе.

Кощея посмотрел на меня, приподняв бровь. К кому я взывала? В его облике не осталось

— Я вернусь, — даже не ответ — выдох.

Вот и всё. Здесь маленькая человеческая женщина больше ничего не могла сделать, ей оставался дом, и перепуганные существа, и беспорядок, с которым нужно было справляться несмотря на усталость и саднящее горло. Кощей ушёл, а вместе с ним меня покинул и боевой настрой, оставив разбитой посреди развороченной поляны. Шатёр стоял на прежнем месте, и ровный свет лился из-за его пологов, словно насмешка над нами.

— Василиса, — кто-то позвал меня тихим тёплым голосом. Ляньгуан. Можно было бы сказать ему, что стоят его слова или мнимое участие, но сил не было, и я просто махнула на него рукой. Нужно было идти туда, где меня ждали, чтобы я успокоила и рассказала, как дальше быть.

Вот бы кто-нибудь рассказал то же самое мне.

И когда я уже была готова подняться по скрипучему крыльцу терема, я увидела её. Не человек — призрак на самой границе поляны, тёмно-красное пятно в дрожащем зелёном мареве. Мазок крови на незавершённом холсте. Нельзя было двинуться или отвести от него взгляд, поэтому я и не шевелилась, беспомощно наблюдая, как фигура растёт, обрастает деталями, превращаясь в старую ведьму.

Глава 10

И наступило утро

На ведьме был красный сарафан — выполненное условие, символ торжественности и в то же время укор мне. Этот укор сквозил и во взгляде Бабы Яги, когда она подошла ко мне, не торопясь, тяжело опираясь на сучковатую палку. Я стояла, как гвоздями прибитая, когда она медленно приближалась, заставляя отвлечься от творящегося вокруг ужаса. Баба Яга остановилась напротив, скрюченная, ростом мне по грудь, и всё же бесконечно больше меня. Голова её была покрыта выцветшим красным платком.

Баба Яга медленно подняла свою палку… и ударила меня по плечу — не со зла, а деловито, сухо, так, что дыхание на миг сбилось.

— Кланясся бабушке! Бабушка на пир пришла, её приветствовать надобно!

Плечо принялось ныть, но как будто не от боли, а от тяжести, что клонила к земле. Я потёрла его обиженно — легче не стало.

— Баба Яга, честное слово, не до гостей мне сейчас. Вы посмотрите, во что поляна превратилась!

Ведьма окинула взглядом разорённую поляну перед теремом, вгляделась в Тёмный лес, затем немного подумала, пожамкала сморщенными губами и наконец решила:

— Кланясся бабушке! Ты говорила, коль сарафан красный добуду, так позовёшь меня ко столу. Вот она я, явилась. Так что зови, привечай да бабушку не обижай.

Это было смешно. Василиса Прекрасная, уставшая, грязная, мокрая после случая с Водяным, стояла перед нарядной Бабой Ягой и была готова расплакаться и нажаловаться на весь несправедливый мир. И то, что требовала ведьма, было так абсурдно, так нелепо, что… я внезапно подчинилась. Казалось, хуже, чем было, стать уже не могло.

— Доброго вечера, Бабушка Яга, костяная нога, — протянула я, кланяясь в пояс, и косы тяжёлыми канатами соскользнули со спины. стоило поклониться, и плечо вмиг перестало болеть. — Будь гостем добрым, проходи к огню нашему.

Пожарища сочились водой от растаившего льда.

— Отведай угощений наших.

Мясо догорало в кострах.

— Послушай музыку да песни весёлые.

Озеро молчало, превратившись в могилу, и туман, не сдерживаемый больше ничем, тянул щупальца к терему.

А Бабу Ягу ничуть не смутило. Она обвела взглядом это царство хаоса, и в её глазах не было ни жалости, ни удивления, лишь спокойное, почти профессиональное удовлетворение, будто она смотрела не на катастрофу, а на неправильно приготовленное, горькое как полынь зелье, которое всё же можно поправить. Яга с довольным видом пошамкала ртом, и страшный клык её заходил туда-сюда.

— Спасибо, девица-красавица! — отвечала она. — Отчего ж не искушать, отчего ж песен не послушать? Веди!

Сил удивляться происходящему не было, и я повела Бабу Ягу к озеру. Если хочется старушки свежим ядом подышать, кто ж ей указ? Она едва поспевала за мной, опираясь на палку, и иногда останавливалась, чтобы прокомментировать: «Ох, и хорош у вас шатёр!», «Ить, зайца кто-то загрыз да за собой не прибрал!», «Ишь, костёр какой у вас знатный был!» Увидела Ляньгуана, который снова вернул себе ноги и теперь стоял, вглядываясь в стену деревьев, за которыми скрылся Кощей, вся подобралась, в палку свою вцепилась.

— А-а-а, и ты здесь. Знамо-знамо, где беда, там и змея.

Ляньгуан обернулся медленно, с достоинством, склонился перед старой ведьмой.

— Приветствую тебя, ляо-цзуму, — пропел он. — Перед твоими знаниями этот ничтожный змей склоняет голову.

В его тоне и жесте было столько почтения, столько уважения, что я сама невольно прониклась торжественностью момента и потому особенно ждала ответа от русской ведьмы, но…

— Ты спину тут не гни! — строго прикрикнула на него Яга. — Вижу насквозь тебя, супостата. У-у-у, так и дала бы по хребтине, чтоб не мерил живое аршином!

Ляньгуан только улыбнулся, как улыбается покорный внук вздорной матери семейства.

— Мне жаль, что моё присутствие принесло вам печаль, ляо-цзуму.

Баба Яга замахала на него рукой, затрясла головой. Мне оставалось только смотреть то на одного, то на другого, предвкушая дипломатическую катастрофу и не в силах что-либо изменить. Оставалось только порадоваться, что прочие демоны скрылись, и грубостей русской бабушки им не досталось.

— Ступай. Ступай-ступай, не доводи бабушку до греха! Супостат чужеземный, привязался к костяному дураку нашему, как пиявка…

Я испуганно посмотрела на Ляньгуана, ожидая гнева, возмущения, стыда — хоть какой-то эмоции на его идеальном фарфоровом лице, но тот только улыбнулся и ещё раз поклонился вслед вздорной ведьме. а она уже шагала дальше, опираясь на свою палку, и под нос бранила и Кощея, и гостей, и мороков. Пришлось припустить почти бегом, чтобы нагнать её.

— За что вы с ним так, бабушка?

— Знамо, за что, — отвечала Баба Яга, не сбавляя темпа. Только и мелькала палка вперёд-назад. — Приехал судить-рядить. Токмо мы сами не лыком шиты, ежели надобно, сами Кощея и осудим, и поборем. И не нужна нам ихняя заморская… Нет, ты погляди! — прервала она себя. — Набедокурили отроки, глаза б мои не видели.

Баба Яга наконец дошла до озера, и туман обступил нас со всех сторон. Он щипал за руки, шею и кожу, впивался в неё, разъедал подобно кислоте. Я не могла удержаться, чтобы не чесать и не тереть несчастные свои руки и щёки, а Яга вглядывалась в поверхность озера и только качала головой.

— Тьфу, бестолочи, — в сердцах сплюнула она. — Ни ума, ни сердца, навертел,

— Кто их перетравил?

— Знамо кто, — беспечно отозвалась Яга и сунула мне в руки палку. — Давай-ка, Василисушка, подсоби. Я заклинание читать буду, а ты огонь размешивай.

— Я, простите, что должна делать?

Но Баба Яга не ответила мне. Она принялась копошиться в широком красном поясе, который оказался полон потайных карманов. Она доставала оттуда щепотку чего-то мелкого, бросала в костёр и приплясывала с ноги на ногу, приговаривая:

— Зверобоя росток, бышидушника чуток, горицвета на глазок… Гори-гори ясно, чтобы не погасло. Дрёмы с ноготок, жар-цвета лепесток, звонца вершок. Гори, гори, огонь в ночи. Грыжная травка, гусиная лапка, корень золотой, зубной, завязной, марьин, громовый, винный, любовный… Гори!

Костёр, который погас было, заурчал, вознёсся к тёмному небу, взорвался искрами. Только теперь то был не тёпный красный огонь, а колдовской, сине-зелёный. Я вскрикнула, отшатнувшись от испуга, и горло моё откликнулось болью. Ляньгуан всё также стоял на месте, и в складках его ханьфу играли отсветы волшебного костра. Он как будто не следил за Бабой Ягой, а смотрел вперёд, в лес, но можно было поспорить, что он видит каждое движение, ловит каждое слово. А сама Баба Яга скакала с ноги на ногу, да с такой резвостью, какую в ней нельзя было и заподозрить. Отблески огня заложили глубокие тени в морщинах, густой краской выделили горбатый нос, и большую бородавку, и торчащий зуб. Руки со скрюченными пальцами разошлись в стороны, мелко тряслись, и вскоре я начала улавливать колдовской ритм движений.

— Мешай, Василисушка! Мешай! — взвыла Баба Яга, и я, не помня себя от яда, дыма и усталости, опустила палку Яги в кострище и принялась водить ею кругами. Языки пламени лизали мои пальцы, и от них было щекотно и чуть кололо, но вовсе не горячо, даже прохладно. Чесотка исчезла, словно выжженная, зато мышцы быстро налились усталостью, а я всё мешала, мешала, и не было видно тому края. Из костра повалил плотный дым, и пах он горечью трав, и лесом после дождя, и грибницами, перепачканными в земле, глиной и тиной, и перезрелыми ягодами — он пах Тёмным лесом в самом славном, самом правильном его смысле. Дым опадал, словно был слишком тяжелым для небес, и стелился по земле, а дальше я не видела, потому что не могла отвести взгляд от огня. Мне казалось, если отведу, так сразу упаду от усталости. Поэтому сжимала зубы и уговаривала себя: ещё круг, и ещё, и ещё.

— Ты чегой-то в костре палкой шурудишь? — звонкий насмешливый голос Бабы Яги вывел меня из ступора. Она словно захлопнула дверь между мирами, отсекая ночную волшбу от света дня.

— А? — я подняла тяжёлую голову, обвела слезящимися глазами поляну.

Занимался рассвет, и первые лучи солнца осветили печальное зрелище. Шатёр покосился, флаг на его верхушке висел грязной тряпкой, а под пологом более не виднелся уютный свет. Земля взрыта ногами и копытами, мокрая от растаявшего льда. Кое-где ледяные глыбы всё еще лежали, оплавившиеся, грязные от глины и пепла. Сухостой выгорел полностью и теперь на его месте чернело уродливое пожарище. Озеро покрывала серая мерзкая плёнка, рыбы плавали кверху брюхами, тут и там виднелись небольшие островки, и мне страшно было думать о том, что это на самом деле.

Зелёный туман исчез.

Вместо него над поляной висело грязно-серое марево, недвижимое и такое знакомое. Мы шли неторопливо бок о бок, царевна, которая никогда царевной не была, и старуха, которая была больше, чем старуха. Она тяжело опиралась на палку, а сарафан её, такой тревожный и торжественный ночью, теперь казался старым и потасканным, словно пустой артефакт.

— Заходите в терем, бабушка, — предложила я от всей души. — Пира не обещаю, но мы обязательно найдём, чем отблагодарить вас за помощь.

Баба Яга посмотрела, прищурившись, на высокое крыльцо и тяжёлую дверь, будто прислушивалась к тому, что происходило внутри, а потом цыкнула, покачала головой.

— Много дел тебя ждёт в тереме твоём и без старой ведуньи. Пойду я, у меня Васенька не кормлен, оболтус, — и она захромала прочь, но через несколько шагов обернулась, посмотрела на меня пронзительно. — Скоро свидимся, Василиса. Привечала ты меня сегодня, как следоват, так что и я тебя на ту сторону провожу чин по чину.

Развернулась и продолжила свой путь. Вошла в марево, и несколько секунд я ещё видела бледный мазок её сарафана, а потом он растворился в утреннем тумане, что горько пах дымом. А я стояла, как пригвожденная, с пониманием, что Яга всё про меня видела, и от слов её близкий мой конец казался особенно пугающим. С самой аварии я стремилась вернуть всё на круги своя, снова увидеть лунную дорожку, но тогда, на разорённой поляне, я впервые испугалась своей участи.

Ступени до тяжелой двери в терем казались бесконечными. Я, спотыкаясь о собственную тень, взбиралась на них, будто на эшафот. Последний рывок — и ладонь упирается в резное дерево. Ещё одно усилие, толчок плечом, и я внутри. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир глухим стуком. Осталось разобраться с миром внутренним.

В передней пахло деревом и воском, и по стенам вился расписной узор. В сенях собрались демоны: Джанахар что-то доказывал Вираджану, а тот мотал огромной тигриной головой. Ляньгуан, заметив в меня, молча отступил в сторону, чуть склонился и повёл рукой: проходи, мол, Василиса, добро пожаловать. Все взгляды были обращены на меня и я с болезненной ясностью почувствовала себя полноценной хозяйкой терема. Той, на кого будут смотреть и с кого будут спрашивать. Вернуться бы на месяц назад, сказать Кощею, что его бессмертные друзья будут почитать меня владычицей терема, так рассмеялся бы в лицо или заморозил за такую дерзость. А ты ж смотри, как всё повернулось.

Я была на самой грани того, чтобы провалиться в панику. Чтобы согнуться, сломаться, закричать или устроить истерику — одним словом сделать что-то, что делает нормальный человек, когда сталкивается с невыносимым. Но демоны были здесь, они смотрели на меня, и больше нельзя было спрятаться за образом нормальной тихой женщины. Я не столько осознавала головой, сколько чувствовала всем телом, что стоит мне споткнуться, и они сожрут меня. И учтивый прекрасный Ляньгуан будет первым.

— Где Рейнхарт? — спросила я устало, потирая лоб.

— В подвалах прячется от солнца, — ответил Вираджан. Он не скрывал своей неприязни ни к вампиру, ни ко мне, ни ко всему миру в целом.

— Он всех зайцев пожрал! Я ему счёт выставлю. За

Я снова обращалась к работе как к лучшему лекарству. Поэтому, задвинув сомнения в дальний угол, упёрла руки в бока, осмотрела сени и постные лица всех, кто в них находился. Я не была отважной, о нет. Наоборот, страх почти парализовал меня, и отгородиться от него стеной забот было для меня единственным выходом. Демоны, уставшие грязные мороки, одинокая русалка смотрели на меня в ответ и чего-то ждали. Нам всем нужно было тепло. Кто-то, кто улыбнулся бы и сказал, что жизнь продолжается. Но самым страшным было то, что во всём тереме некому было произнести этих слов.

Ещё секунда слабости, когда я всем существом хотела забиться в угол рядом с мавкой и ждать спасения. Всего секунда, и вот она уже позади. Выдох — вдох.

Кто-то же должен.

— Ну, не делайте такие лица. Жизнь продолжается, — заявила я, хлопая в ладоши. — Дорогие гости, от лица Кощеева царства приношу вам извинения за неудобства. Проходите в свои опочивальни, отдохните, наберитесь сил перед новыми совещаниями.

— Вираджан, Джанахар, друзья мои, — в ласковом зове Ляньгуана слышалось шипение змея, — проследуйте со мной. Не будем мешать гунян Василисе с её важными делами.

Я удовлетворенно кивнула с тем самым чувством, с каким родитель отправляет детей в свою комнату.

В терем вернулась всего одна кухарка, и то потому, что она всю жизнь провела бок о бок с Кощеем и нарушение привычек пугало её больше, чем какой-то там туман. Она растопила печи, замесила тесто и быстро передвигалась между шестками и столом, чистила, резала, добавляла, отправляла в жаркое устье печей и снова принималась строгать.

— Доброго денёчка вам, Василиса Петровна, — отозвалась она. Обернулась, коротко поклонилась и тут же с выражением лица «извините уж, на нас, бабах, всё держится, знаете же» кинулась справляться с тестом, которое уже подняло крышку горшка. — Вы уж простите меня, неумёху, токмо трапезничать чуть опосля будем. Не успеваю ничего одна.

— Не торопитесь, я завтракать не хочу, — я вымученно улыбнулась. — Кусок в горло не лезет. Но вот наших гостей нужно будет угостить. Проголодались они от впечатлений ночных, — скрыть яд в голосе не удалось, уж больно низкого мнения я была о послах после прошедшей ночи.

— Всё будет сделано, Василиса Петровна. Уж не посрамлю терем.

— Спасибо, Гориня. Я тебе мороков в помощь направлю, чтоб без дела не сидели.

Пообещала и пошла дальше, туда, где тесными кучками сидели русалки. Они пересохли, и теперь волосы их топорщились пушистыми паклями, а кожа начала трескаться. Они тяжело дышали и много пили. Среди них сидел и Водяной, рыхлый, сине-зелёный, похожий на гору протухших водорослей. Услышав мои шаги, он разлепил морщинистые веки и посмотрел на меня.

— Глубыня?

От короткого вопроса этого стыло сердце — Глубыни, который сам себя звал Свеном, в тереме не было. Мне не хотелось думать о том, что он погиб в озере, а вместе с ним и его наивные мечты о драккарах и новых коктейлях. Кажется, те, что он готовил на озере, понравились гостям, особенно Вираджану, даром, что у него пасть.

— Найдём мы Глубыню, не переживайте, — строго сказала я скорее самой себе, нежели старому Водяному. — Вы лучше о себе позаботьтесь. Вон, трещинами весь покрылся.

В этот момент от стайки мавок, что жались друг к другу, отделилась одна, с бледной кожей, длинными чёрными волосами и серьезным личиком, с которого на меня смотрели мутные русалочьи глаза. Рубаха высохла и больше не облегала изгибы девичьего тела, отчего она скорее напоминала привидение, нежели водного духа.

— Василиса Петровна, я Ждана, — сообщила она мне весомо, как будто это должно было мне что-то объяснить. — Ну, староста тюрьмы… Кривель. Говорил, возможно, обо мне.

Узнавание щёлкнуло в моём воспалённом мозгу с сухим щелчком, и наконец совместило пересохшую мавку с другой, мокрой, весёлой, той самой, что требовала бусики за свидание.

— Ждана! Да, конечно, Кривель упоминал о тебе.

— Правда? — она распахнула страшные белёсые глаза, а потом поняла, что её восторг неуместен, и смутилась. — Василиса Петровна, тяжко нам без водицы. Те, что постарше, хорошо держатся, а молоденькие совсем захворали. В воде же сама суть наша, без неё мы погибаем.

Я потёрла лоб, будто это могло помочь мне соображать быстрее. Не помогло, конечно. В озеро мавкам было нельзя. По крайней мере, до личной экспертизы Кощея. С центральным водопроводом у него были проблемы и обеспечить личной ванной каждую из русалок не получилось бы. Можно было бы определить очерёдность и купать мавок друг за дружкой, но идея эта была не лучше, чем стрелять в комаров из дробовика.

— Может быть, поблизости есть пруд? Ещё озеро? Что-то, где мы вам могли бы организовать временный лагерь беженцев?

— Чрез лес течёт река Смородина. Только тамошние русалки не любят нас, кощеевых. Они считают нас зажравшимися княжьими болотницами. Сидим, мол, при княжем тереме, в тепле да богатстве, носы задрали. А они на вольной Смородине — истинная нежить, последние хранительницы дикой волшбы, — Ждана презрительно фыркнула.

А я вдруг посмотрела на наше озеро совсем по-другому. И ведь действительно, разливалось оно до самых пяток Кощея, на его берегу царевичи сражались с тёмный царём за своих невест, он сам порой вглядывался в его глубины, нет-нет, да перемолвится с иной мавкой словом, да и топились в озере не простые девки, а только те, кто добрался до сердца Кощеева царства, в том числе пленные царевны. Вот и получалось, что озеро наше своего рода элитный район для русалок и прочей нечисти.

— Отличная идея, — я подбадривающе похлопала мавку по плечу. Кожа у неё оказалась сухой, как пергамент, и тут же с противным шорохом отошла лоскутом под моими пальцами, обнажая другую, голубую кожу. Я отшатнулась с неосознанным, животным омерзением и тут попыталась пригладить лоскут обратно. — Это вот… под-подержите, пожалуйста. Отвалилось. Так вот, идея со Смородиной очень хороша. Я сейчас же отправлю мороков к тем мавкам с требованием предоставить вам убежище. Думаю, мы договоримся.

— Спасибо, Василиса Петровна, за доброту вашу и участие, — от всей души сказала Ждана. Её жаркая благодарность застала меня врасплох. — Без вас дюже скверно бы нам было. Токмо есть у меня ещё вопрос…

— Какой? — спросила я, готовая, что опять придётся решать административные вопросы.

Ждана помолчала, собираясь с силами.

— А Кривель не вернулся ещё? — запнулась. — Я давеча была с ним чересчур строга, а теперь вот его нет нигде…

— Не волнуйся, он же с Кощеем. А тот своих людей в обиду не даст. Вытащит, — голос мой

— Правда? Думаете, вернётся?

— Конечно. Он тебе надоесть успеет. А пока тебе придётся собраться и побыть сильной. Я велю принести вам воды, но не уверена, что на всех хватит мороков. Возможно, самим к колодцу ходить придётся. Справитесь? — спросила я, и мавка, сведя к переносице брови, кивнула. — Вот и славно. И это… Прости за плечо.

В комнату заглянул Шаркунь. В лучах утреннего света стало заметно, как сильно пострадала от яда его шкура, но он не жаловался.

— Василиса Петровна, ваша помощь надобна, — Шаркунь выглядел встревоженным. — У царевен беда.

Я едва не застонала. Как бы Кощей ни относился к своим «трофеям», я считала нас ответственными за их жизни. И мысль о том, что они пострадали под нашей — мод моей — защитой, по-настоящему встревожила меня. Я торопилась за Шаркунем по комнатам и лестницам, на ходу раздавая распоряжения встречным морокам: «Наберите воды мавкам!», «Ступай Горине на помощь!», «Проверь, как там послы!» В тереме царило нездоровое оживление, какое бывает после происшествий. Все устали и нуждались в отдыхе, но продолжали помогать, чистить, разбирать и выполнять мои задачи, которыми я щедро сыпала направо и налево.

На этаже, что Кощей отдал под мои комнаты, стояла вязкая тишина. Я влетела в неё, будто в желе, и остановилась. В воздухе пахло горечью, железом и чем-то мерзким. Откуда-то издалека доносились всхлипы, и я их слышала на самом краю сознания. Голова моя загудела, уши заложило. Словно во сне я ступала по досчатому полу, залитому чем-то чёрным. Чернильные ручейки текли по половицам, впитывались в зазоры между ними и вели к трём морокам, что лежали у самой двери моей опочивальни. Холодный свет утреннего солнца заливал горницу, безжалостно очерчивая каждую деталь, делая её будничной, а оттого особенно невыносимой.

Из груди вырвался рваный выдох. К горлу подкатила тошнота. Я с ужасом поняла, что никогда ещё не видела мёртвых существ вот так, во всём откровенном уродстве смерти.

— Что с ними случилось? — непослушные губы едва шевелились.

— Им кто-то глотки порезал, — мрачно отвечал Шаркунь.

— Царевны⁈ — ахнула я. В груди стало тесно, и я потерла её сквозь плотное платье.

— Помилуйте, Василиса Петровна! — сквозь усталость пробивалась почти дружеская укоризна. — Царевны сидят, в опочивальне вашей запершись, ни живы ни мертвы. Почти все.

— Как это — почти?

Шаркунь отвёл взгляд, помялся. Зачем-то поправил носком сапога из мягкой кожи руку поверженного морока.

— Одна пропала. Вы помните её, чаю. Златославой звали. Мороки эти охраняли царевен, и когда Златослава вышла из опочивальни, пошли вместе с ней. Никто не возвернулся.

Я кивнула так, будто ожидала этого, в то время как шум в голове становился всё сильнее. Златослава, милая хрупкая царевна, похожая на рассветный луч, что случайно забрёл в Кощеево царство. Она тянулась к Кощею, как звонкий ручеёк неумолимо стекает к тёмному омуту. А его отказ, казалось, разбил ей сердце. С высоты собственного положения я посчитала, что это к лучшему: вот приедет царевич, и увезёт её подальше от холодных глаз, — да только не дождалась Златослава своего царевича, получается.

— Как думаешь, этот туман… Это всё было из-за Златославы? Чтобы украсть её? — спросила я у морока. Тот пожал плечами.

— Уж не ведаю, Василиса Петровна. Да только следов её во всём тереме не сыскать. Как сквозь землю провалилась.

Именно тогда оно появилось — не чувство, а почти физический груз. Будто невидимый великан взгромоздил мне на плечи глыбу чёрного гранита. Воздуха снова не хватало. Справиться одной? Бред. Но отступить — значило обрушить эту глыбу на всех, кто смотрел на меня снизу вверх. Рядом стоял Шаркунь. Он тоже изменился, как и Кривель, только стал не могучим и крепким, а ловким и тонким, словно разбойник, и улыбка его была хитрой и наглой. Вот только тогда, в горнице перед моими покоями, он не улыбался, а смотрел выжидательно, тревожно и ждал моего решения. Я бросила взгляд за его плечо в окно, откуда было видно Тёмный лес и поле, что лежало перед ним. Вот сейчас, сейчас из-за деревьев покажется знакомый силуэт Кощея, высокий, несущий с собой леденящий порядок, и можно будет, наконец, выдохнуть, передать ему эту каменную тяжесть.

Тщетно. Поле оставалось тёмным и пустым.

— Так, — выдавила я. Голос показался чужим. — Ладно. Хорошо, — бессмысленные слова были мантрой, гвоздями, которыми я пыталась прибить к полу расползающуюся панику. Дело. Нужно было дело. — Тела… осмотрены? — спросила я и сама услышала в тоне знакомый казённый оттенок. Это был тот самый голос с совещаний, за которым так удобно прятать отчаяние.

Шаркунь смущённо покосился на трупы.

— Не… не совсем. Мы и не знаем, как это правильно.

— Правильно — это составить протокол, — отрезала я, и от этой простой, чёткой задачи стало чуть легче. — Опиши всё. Позы, раны, следы вокруг. Всё, что видишь. Потом уберите их и отмойте пол. Нечего тут… нечего.

— Добро, Василиса Петровна, — протянул Шаркунь, и с лица его исчезло напряжение от того, что наконец кто-то принял решение и рассказал, что делать. — А сжечь потом можно?

— Зачем? — с недоумением спросила я.

— Ну как же… Положено так.

— Тогда делай, что положено, — я повернулась было ко входу в свою опочивальню, но в последний момент остановилась, поддавшись слабости. — Шаркунь, пока Кривеля нет, ты можешь на себя взять всё это… с мороками?

И тут же мысленно обругала себя. Идиотка! Они все — мороки, русалки, люди — смотрели на меня и ждали, что я решу их проблемы, что я знаю, как нам всем быть. В их глазах я была скалой, а скалы не просят их немножко подпереть. Я посмотрела на Шаркуня, ожидая, что в его глазах появится отвращение, презрение к слабой бабе. Но морок с готовностью подобрался и вид стал иметь оживленный, почти лихой.

— Сделаем, Василиса Петровна. Вы уж не извольте волноваться.

И Шаркунь ушёл за подмогой, непривычно высокий и лёгкий, а я смотрела ему вслед, и дельных мыслей в голове не было, только странное щемящее чувство благодарности.

Я толкнула дверь и вошла в знакомую опочивальню. Царевны сбились в стайку у моей кровати и дружно подняли головы, когда я открыла дверь. Точно испуганные овечки. Без Златославы их было пять. Центром их оставалась Марья, это было видно по её взгляду и по тому, как она держала спину и голову, как другие девушки жались к ней. Она была царицей этого маленького общества. Девицы смотрели на меня испуганно, так, словно я была

— Доброе утро, дамы, — я первой нарушила молчание. Прошла в комнату, взяла со стола ненужный кусок бересты и бросила огнезмейке. Та впилась в бесполезную вещь зубками и спустя несколько секунд загорелась весёлым огнём. — Как вы себя чувствуете? Никто не отравился?

— Где Златослава? — без предисловий начала Марья. Она не просто спрашивала — она требовала ответа.

— Отличный вопрос, — сказала я, отбрасывая показную вежливость. Тон мой стал плоским, казённым. — Вы были последними, кто её видел. Не считая мёртвых мороков.

«Мёртвых?» — выдохнули две царевны, испуганно переглянулись, прижались ближе друг к другу.

— Что у вас случилось? — строго спросила я.

— Мороки привели нас сюда, не соизволив ничего объяснить. Сказали только, что таков приказ Василисы Петровны, — взгляд Марьи обжёг меня презрением. — Златослава места не могла себе сыскать. Всё маялась, из угла в угол ходила, а потом стала умолять её выпустить. Мол, хозяйка зовёт её и воспротивиться никак нельзя, — она многозначительно замолчала.

Я знала одно: Златославу никто из моих людей не звал. В то время мы бегали по поляне и пытались спасти жителей Кощеева царства. У нас не было ни сил, ни времени играть в странные игры с царевнами.

— И что дальше?

— Видеть её мучения сил наших не хватило. И тогда мы разрешили ей выйти, — ответила Марья. — В охранении мороков Кощеевых, конечно.

Я выдохнула, устало присела на край стола. Взгляд упал на подол платья. Некогда он был тёмно-зеленый, с цветами тонкой вышивки и драгоценными камнями. Сейчас же подол перепачкался, вытерся, порвался. Казалось, после прошедшей ночи я сама перепачкалась и испортилась.

— От вас требовалось немного, — начало речи было медленным, как будто губы онемели, а слова давались с трудом. — Забраться ко мне, запереться и ждать. Сидеть в уютной комнате, пока мы ползали в грязи, спасая умирающих русалок! — голос стал громче. Я теперь смотрела на царевен прямо, не скрывая гнева. — Но вы решили отпустить царевну погулять по отравленному терему? Пока вокруг творится кошмар?

Марья вскинула голову.

— Нет нашей вины, что мы тут оказалась. Что Златослава потеряла благоразумие. В том вина только Кощея злодейского.

В висках застучало. Всё внутри сжалось в раскалённый, колкий ком. Комната поплыла, и я впилась пальцами в край стола, чтобы не швырнуть в этих кукол вазочку с серебряными цветами. Девушки сами перепугались, дергали Марью за рукав, шептали ей что-то, а она молча прожигала меня осуждающим взглядом. Наверняка я выглядела не лучше.

— Это так ты себя оправдываешь? Раз оказалась в тереме Кощея, так глупости можно творить? — прорычала я, не помня себя от гнева. — Ты человек, чёрт бы тебя побрал. И ты несёшь ответственность… Каждая из вас несёт ответственность за свои поступки! Нет здесь батьки, или царевича, или иного дурака, кто будет отвечать за ваши ошибки. Златослава вышла из комнаты и больше не вернулась — вот её цена. Готовы ли вы принять свою цену за то, что не уберегли её? — во рту стало горько, и я выплюнула: — Ни к чему вы не готовы.

Это было жестоко. Царевны не были виноваты что выросли в своё время и своей культуре, они несли своё бремя, что ничуть не легче моего, но слова, злые и жгучие, сорвались с языка против воли и повисли в воздухе, словно отравленные пары. Обратно их было не забрать, да мне и не хотелось. Ноги оказались деревянными, когда я оттолкнулась от стола, но я упорно передвигала их, добравшись наконец до двери. Дверная ручка показалась невыносимо холодной, словно вырезанной изо льда.

— Мороки отведут вас обратно в темницы. Там сейчас безопаснее всего. Ждите своих принцев, — голос стал глухим, безжизненным. — И вам снова не придётся ничего решать.

Я вышла, аккуратно притворив дверь.

И тут же застыла. На меня уставились мороки, которые устроили в комнате что-то среднее между работой опергруппы и пикником. Одни сидели на корточках вокруг тел, что-то отмечали в «Эх, Яблочках» или на бересте. Другой морок примастился на высоком стуле и зарисовывал сцену преступления углём на дощечке — ни дать ни взять криминальный журналист. Третий отпустил руку мёртвого товарища, и та с неприличным стуком упала на пол. Ещё один стоял в стороне и наблюдал за работами, потягивая что-то горячее из кружки.

— Здравыми буде, Василиса Петровна! — хором поприветствовали они меня. Я икнула от неожиданности.

— И вам здравствуйте, товарищи следователи. Как работа идёт?

— Своим чередом да идёт.

— Я тут пройду по краю, не помешаю?

— Так проходите, Василиса Петровна! Токмо не наступите в лужу. И за подолом следите — испачкаетесь.

Это был самый душевный совет, который я слышала за последние сутки.

Терем оправлялся от полученных ран. Мороки бегали по лестницам и скрытым коридорам, откуда-то взялись кикиморы, зелёные, лохматые, они поливали русалок из ковшиков и пели нестройные песни, но между делом старались жаться к комнате Ляньгуаня. Я строго шикнула на них, строго посулив: кто гостя побеспокоит, того отправлю обратно на болото. По первому этажу тоскливо шастало одноглазое Лихо: оно было у Горини на посылках. При виде меня оно вздохнуло долго и печально и пошло дальше. Из кухни же тянуло ароматом хлеба и похлёбки, и запахи эти были тёплыми и какими-то домашними. По лестнице прошествовала вереница царевен: мороки вели их обратно в темницы. На меня никто не смотрел.

Обнаружив вдруг, что терем живёт и дышит и без моих приказов, я вдруг почувствовала неподъёмную усталость, словно воображаемый камень на моих плечах стал в разы тяжелее. Ноги подкосились, и я бы упала, если бы не прижалась плечом к стене. Мне нужен был отдых, но мою собственную опочивальню заняли кикиморы, которые наводили там порядок. Мелькнула мысль: может, найти комнаты Кощея? Свернуться в его кресле у камина и так уснуть в надежде, что хозяин меня не выгонит.

— Ваш вид заставляет беспокоиться о вашем благополучии, гунян Василиса.

Ласковый нежный голос коснулся моего слуха. Я подняла голову — она весила, как булыжник — и увидела Ляньгуана. Он стоял в дверях своих покоев — невозмутимый, безупречный, сияющий в полумраке коридора, как дорогая фарфоровая безделушка на полке разгромленной лавки. Руки, как всегда, были спрятаны в широких рукавах, голову он склонил набок, и в этой позе было что-то от настороженной, очень красивой птицы.

— Всё в порядке, —

— Это мудрое решение. Могу предложить вам свою помощь?

— Нет, что вы, — я даже улыбнулась и даже сделала шаг, но покачнулась.

Ляньгуан в мгновение оказался рядом. Его руки, на удивление сильные и твёрдые, подхватили под локти. Меня окутал его запах — сандал, мокрый сланец, сладковатый османтус. Он вползал в лёгкие, вытеснял воздух, туманил сознание. Сопротивляться было не просто трудно — бессмысленно.

— Я не могу вас тут оставить… Мой долг… благородства… да и просто человеческое… — слова обрывками достигали моего разума, не складываясь во что-то осмысленное.

Дверь бесшумно распахнулась, выпустив волну странного воздуха — тёплого, пряного, с дымком благовоний. Внутри солнечные лучи резали полумрак, выхватывая диковинные ковры и огромную деревянную кровать, покрытую перинами невероятной мягкости. Я, кажется, жалобно пискнула, пытаясь найти отговорку, почему мне нельзя рухнуть туда лицом вниз.

— В чём дело, гунян? У вас есть причины мне не доверять?

Причины были. Целая куча. Гора причин. Но они лежали где-то за толстым стеклом тумана в голове. Достать их было невозможно, да и не хотелось. В конце концов, я забыла, зачем вообще сопротивляться. Я так старалась, я противостояла послам, и Кощею, и туману, и бытовому хаосу. Разве я не заслужила минутной передышки? Хоть капли сострадания? Эта кровать манила не мягкостью, а забвением. Возможностью утонуть и не просыпаться вечность.

— Вот так, — ласково говорил Луньгуан, сжимая мои пальцы в своих, — позвольте вам помочь…

Помощь — мне так её не хватало. Просто чтобы кто-то протянул наконец руку и разделил ношу со мной. Хотя бы просто побыл рядом и подержал за руку, как это делал Ляньгуан. В конце концов, я была просто человеком.

— Василиса Петровна! — окрик раскалённым ножом проник в затуманенное сознание. Я медленно обернулась. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать морока передо мной.

— Шаркунь?

— Там это… помощь ваша требуется!

Сладкий аромат османтуса стал ещё плотнее, практически удушливым.

— Гунян Василисе требуется отдых, — строго сказал Ляньгуан тоном, каким врач разговаривает с непонятливым пациентом. — Уверен, вы справитесь сами с тем… что бы у вас там ни было.

Шаркунь мотнул рогатой головой.

— Дело обождать никак не может, Василиса Петровна. Очень срочное.

Что-то тёплое и нежное внутри сжалось от разочарования. К нему примешивалась горькая обида на несправедливость мира: неужели я не заслужила отдыха, и этих поддерживающих рук, и хоть немного сочувствия? Возвращаться в реальность было не просто неприятно — больно. По плечам и спине разлилось онемение, тело воспротивилось, когда я оттолкнулась от Ляньгуана и шагнула к Шаркуню. Белый Змей протянул ко мне руки, будто умолял остаться, но я не имела права на слабость. Мысль отравленной стрелой впилась в саму суть меня: «Кощея нет. И если не я, то никто», — поэтому я подошла к Шаркуню и даже попробовала изобразить бодрый голос:

— Ну, что случилось?

— Гунян… — тягучий голос Ляньгуана казался шёлковой лентой, что затягивалась вокруг моих рук.

— Прощения просим, токмо никак отпустить Василису Петровну не можно, — отвечал Шаркунь неожиданно резко. Никогда не замечала в нём такого непочтения. — Разрешите откланяться, барин.

Шаркунь не спрашивал разрешения. Он обхватил моё предплечье шершавой лапой и повлёк прочь. Я сделала шаг за ним, потом ещё один, чувствуя, как с каждым сантиметром меня покидает та мнимая теплота. Возвращаться обратно в холод, ответственность, боль было словно отодрать нежную корочку со свежей раны. И не то, чтобы становилось легче: усталость навалилась всей своей свинцовой тяжестью. Но исчезло тошнотворное чувство, будто в череп залили тёплый, сладкий сироп, в котором тонут мысли. Мир снова стал резким, угловатым и моим, пусть даже полным своих ужасов.

— Что случилось-то, Шаркунь? — спросила я, когда почувствовала себя лучше. Мы спускались в темницы, и морок неловко поддерживал меня под локоть, не давая свалиться картофельным мешком ему под ноги. Там, в темницах, томились царевны, и в груди проснулось беспокойство за них: не поэтому ли он меня позвал?

— Вы простите меня, Василиса Петровна, за обман безыскусный, — пробормотал Шаркунь, помогая преодолеть последние ступени. — Токмо нет у нас дел неотложных. Мы с мужиками подумали и решили… Пока батюшки Кощея нет, то лучше вам с нами. Под нашим присмотром, значится.

Я нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. Шаркунь провёл меня по освещённому коридору мимо камер прямиком в караульную. Стоило ему открыть дверь, и мне обдало теплом, и запахом еды, и тем особым морочьим духом, какой не вывести никакими средствами. Караульная была битком набита мороками. В углу пыхала жаром невысокая обмазанная печь, и за металлической дверцей плясали красные языки огня. Сами кощеевы слуги собрались за низким столом, полным простой, но сытной еды: Гориня уж расстаралась на славу. Мороки ели прямо руками, громко разговаривали и смеялись низким каркающим смехом.

— Дайте место Василисы Петровне! — сходу закричал Шаркунь, расталкивая товарищей плечом. — Ну же, пропустите. Дайте же ей стул. Не видите, еле стоит человек.

При моём появлении гул на секунду стих, а потом вспыхнул с новой силой:

— Василиса Петровна! Идите к нам!

— Подвинься, говорят тебе, дай матушке сесть!

— Смотрите, Василиса Петровна, какие отчёты я в Яблочке сделал! — это был Боня. Он тоже изменился: не вырос, но потерял шерсть и стал больше походить на человека, разве что уж больно краснокожего, зато трогательные кудряшки и треснутые очки никуда не делись.

— Отвали, Боня, не видишь, Василиса Петровна с прошлого дня ничего не ела!

— Я позже всё посмотрю, — пообещала я, проводя пальцами по горячей щеке Бони, и тут же мороки оттеснили его от меня.

Мне нашёлся и стул, и даже отдельный небольшой стол, который установили в углу, поближе к печи. На нём мгновенно материализовалась дымящаяся миска каши с масляной лужицей и кружка сбитня, от которого валил пар. Я машинально отломила кусок хлеба, сунула в рот, и только тогда поняла, как же сильно я проголодалась. Я ела кашу с маслом, пила горячий сбитень и слушала, как вокруг кипят споры: «…а я говорю, туман этот — чистой воды злодеяние!», «…да Кривель-то с батюшкой, им хоть бы хны!», «…три морока, представляешь, как скотину…». Голоса гудели, как рой в улье, и этот гул, смешиваясь с жаром от печи, начинал усыплять. Я решила, что не будет ничего страшного, если опустить на стол и закрыть глаза всего на пять минут. Дерево было тёплым, шершавым. Ещё какое-то время до меня долетали обрывки фраз, и я смутно улыбалась, купаясь в этом простом чувстве безопасности. Потом милосердная тьма

Глава 11

Возвращение Бессмертного

В конечном итоге мы все возвращаемся в начало. Как бы далеко мы не уходили, полные наглой самоуверенности, рано или поздно мы обнаруживаем себя в исходной точке, уставшие, обожженные, циничные, смотрим в зеркало внутри себя, чтобы увидеть, как же недалеко мы в итоге ушли. Возможно, в этом и есть смысл, а может, идеальное мерило. Кто-то встречает это осознание с бунтом, кто-то с горечью, я же встретила его с малодушным облегчением.

Я открыла глаза и первым делом увидела низкий каменный потолок, такой, какой видела каждое утро на протяжении нескольких недель. Можно было наверняка сказать, что со всех сторон меня окружали такие же каменные стены, сухие и теплые, и покрытый коврами пол, что грелся от котлов чёртовой бабушки. Для этого вовсе необязательно было вставать или даже поворачивать голову.

Потому что я вновь оказалась в темнице.

Понимание этого принесло мне странное успокоение. Я не чувствовала себя в беде, наоборот, ко мне вернулось уютное чувство дома и безопасности. Запертая решётка решила бы все проблемы, она бы означала, что кто-то всё решил за меня. Поэтому я позволила себе несколько минут блаженного оцепенения, в течение которых купалась в непривычном ощущении. Потом собралась с силами и села.

Эта часть темница была мне незнакома. Обстановка была беднее, ковры вытертые, кровать покрыта соломенным тюфяком вместо перины. скорее всего, я оказалась в старой камере, одной из тех, что давно не видели царевен, а потом хранили на всём печать запустения. Здесь стоял запах пыли и древности, который смешивался с запахом теплого камня и моего собственного пота.

Я проснулась в том же платье, тёмно-зелёном, измазанным землёй, глиной и чем-то чёрным — о происхождении этих пятен думать не хотелось. Лицо моё покрывал свой копоти, размазанной волнами, и на щеке отпечатались камешки: я спала, подложив под голову вышитый рукав. Вид мой в старинном треснутом зеркальце был поистине грустным, если не пугающим.

— Шаркунь! — позвала я, выглянув в коридор. Дверь оказалась не заперта.

Но вместо гибкого насмешливого Шаркуня в проёме показался другой морок. Я ахнула, невольно закрыла рот рукой. Не думала я, не догадывалась, что его вид произведет на меня такое потрясение. Передо мной, высокий и косматый, стоял Кривель. В тусклом свете факелов было видно, как разъело его шкуру, и в тех местах влажно блестело. Он подошёл к решётке, уткнулся в неё рогатым лбом.

— Кривель, милый, вы вернулись?

Он ухмыльнулся криво, показывая обломанный клык.

— Не думал я, Василиса Петровна, что человек мне так радоваться будет. Тем более — царевна.

Голос его был всё ещё скрежещущим после ядовитых паров, намного более хриплым, чем обычно.

— А он? Вернулся?

— А то как же. Коли не Кощей Батюшка, то и я б не возвернулся. Где бы мне тягаться с теми волхвами.

— Волхвами? Это они во всем виноваты?

— На ком вина, я не ведаю, — покачал головой Кривель. — Но то, что они волшбу творили, это точно. Вы лучше у Кощея-батюшки поспрошайте, уж он вам всё расскажет.

— Да, нужно идти к Кощею, немедленно! Но… Кривель, как же я пойду в таком виде? — я сделала шаг от решётки, развела руки, позволяя осмотреть меня с ног до головы и оценить печальное состояние платья моего, и лица, и волос.

— В разум не возьму, Василиса Петровна, вроде годно всё.

— Ты смеёшься надо мной сейчас?

— Не серчайте, Василиса Петровна. Я хоть и вырос да остался всё ещё мороком. По мне так и выглядите вы дюже лепо, и пахнете… — он вскинул рогатую голову, округлил глаза. — Простите, Василиса Петровна! Простите, неразумного!

Меня разобрал смех. С мороками, простыми и непосредственными, было порой сложно иметь дело, но мне было хорошо в их компании. Не нужно было вслушиваться в их речи, выискивая двойное, тройное дно, не нужно было противостоять холоду и постоянному давлению, проверкам на прочность и на гибкость. И может быть, Кривель меня немудрено обманывал, может быть, льстил мне, да только в лести той не было злого умысла.

— Вели приготовить мне ванну… Чан. Чан с горячей водой. И мочало какое-нибудь пусть раздобудут. Чтобы новое было, не погрызенное мышами, — я задумалась, внимательно посмотрела на грязный обтрепавшийся рукав с разрезом. — И принесите мне новое платье.

* * *

Я бежала по коридорам темницы, вверх по лестницам, по комнатам терема, и — о боги, как банально! — душа моя летела впереди меня. Я радовалась. Как же я радовалась, что он вернулся, и теперь всё станет по-другому, но точно хорошо. Впервые за долгое время я наряжалась так, как наряжаются хорошенькие женщины: с затаённым волнением, ожиданием и предвосхищением, и выбирала не просто сарафан поудобнее, а такой, который может понравиться ему. Какое далёкое, забытое чувство откуда-то из студенческой молодости, когда жизнь была проще, а горизонты — чистыми и светлыми.

В тереме не всё было спокойно, и мороки не вернулись в свои тайные ходы, а передвигались открыто, убирались, приводили комнаты в порядок. При виде меня они останавливались, кланялись, отчитывались о проделанной работе. «Давеча ещё две кашеварки возвернулись», или «Пришёл ответ от мавок Смородины. Ради милости Кощея-батюшки пустят озерных к себе», или «Водяному совсем худо. Поливаем его водой колодезной», и я кивала, благодарила и раздавала новые распоряжения, хотя меньше всего в то утро меня трогали и мороки, и мавки, и даже Водяной.

Присутствие Кощея я почувствовала заранее. Возможно, дело было в холоде, который трогал кончик носа и проникал в легкие, а может, в чём-то ином. Первым моим порывом было влететь в горницу неподобающим образом, такой, как есть: взвинченной, разгорячённой, краснощёкой. Ворваться, обнять его и воскликнуть: «Живой, зараза!» Да только смутилась вдруг, остановилась у дверей, приводя мысли в порядок. Они скакали, как покусанные зайцы, и никак не хотели вставать в стройные ряды. Я вознесла хвалу неизвестным богам за то, что горницы вокруг были пустыми, и никто не видел моего позорного волнения. Так бы и стояла, словно к месту пригвожденная, но Кощей нашёл меня первым.

— Василиса.

Я рывком обернулась. Кощей стоял у дальней стены, там, где тени были гуще всего. Его черты оставались заострёнными, какими-то потусторонними, а под скулами лежали тени, и глаза чуть светились белым и страшным, но всё равно это было Кощей, знакомый почти до боли.

— Доброе утро, — поздоровалась я нарочито бодро. Голос почти не дрожал — спасибо огромному опыту переговоров. —

Кощей кивнул.

— Дела в лесу творятся недобрые, — сказал он, делая шаг.

— А у нас всё в порядке. Почти, — я тоже шагнула навстречу.

— Кривель твой показал себя, как отличный боец, — и снова шаг. — В нём славный дух.

Я улыбнулась, ступая ближе:

— Он сильно изменился.

— Кривель же не человек. Его внешность — воплощение его сути, — ещё шаг.

— Кстати, зелёный туман отступил, но мы всё ещё подсчитываем потери, — я подошла совсем близко, так что могла разглядеть пыль на кощеевом кафтане. — Эвакуировали навьих из озера, а ещё договорились с русалками реки Смородины…

Мы сблизились почти вплотную и остановились. Я чувствовала исходящий от него ровный холод, как всегда, когда он был рядом, и в том было странное успокоение. Мелькнула мысль: а он чувствует моё тепло? Но прежде, чем я успела обдумать её, Кощей поднял руки, они скользнули вдоль моих предплечий, не касаясь рукавов, и остановились у плечей, как будто Кощей хотел сжать их, но не смел.

— Кощей, — тихо позвала я. — Ты чего?

Он не ответил, только смотрел куда ниже моего лица, а потом качнул головой и уронил руки. Я не сдержала рваного выдоха.

— Знаешь, — сказала я поспешно, страшась передумать, — как у людей принято? Когда долго не виделись и рады друг друга видеть, они обнимаются.

Кощей снова промолчал, только бровь поднял.

— Хорошо. Я покажу, — и шагнула к нему, преодолев последние сантиметры между нами, а потом прижалась к холодной груди, вцепилась пальцами в кафтан на спине. — Вот так.

Прошло несколько секунд, и я почувствовала его руки на своих лопатках, сначала неловкие, но затем Кощей притянул меня к себе с почти человеческой душевностью. Я улыбнулась и коротким движением потерлась щекой о вышитую ткань кафтана. Чувство, овладевшее мной, нельзя было в полной мере назвать счастьем — это было блаженное облегчение, словно Кощей наконец-то снял с моих плеч камень, что давил на них последние дни. Я больше не была одна.

— Василиса?

Я разом собралась, окаменела, ожидая чего-то неприятного.

— Что?

— Ты такая тёплая. Можно… — он запнулся, подбирая слово, которого не оказалось в его языке. — Позволь, я возьму у тебя немного? Не насовсем. Я не причиню… боли.

Восторг поднялся откуда-то из живота, тёплой пьянящей волной. Так некстати, не вовремя сейчас, когда Кощей стоит и ждёт. Спрашивал ли от когда-то разрешения, чтобы взять? Чего стоил ему этот жест? Но я ничего не могла с собой поделать. Хотелось улыбнуться — глупо, широко, по-детски, хотелось сказать: «Дурак, бери всё, у меня полно, у меня никогда столько не было, чтобы кому-то давать, а тут — ты, и я могу, я хочу, бери, бери, бери».

Вместо этого я просто выдохнула. И позволила себе эту беспечность, эту лёгкость, которой не имела права чувствовать.

— Забирай, — сказала я. Голос сел, но я не обращала на это внимания. — У меня много.

И Кощей приник ко мне с новой силой, припал, впитывая в себя жар, который волнами расходился из груди, а я едва смела дышать, наслаждаясь острым блаженством, какое только и можно чувствуя, безоглядно отдавая.

Позже, когда мы сидели в тронном зале и обсуждали положение дел в царстве, между нами сохранялась искрящаяся близость. Кощей устроился на троне, не касался и даже не смотрел в мою сторону, но всё это было тщетно: дрожащее невидимое тепло соединяло нас куда вернее объятий. Я развешивала обратно цепи с невидимыми узниками: Вираджан и Джанахар сорвали их в пылу политического спора. Иногда цепи слабо звенели, и моих пальцев касался холодок. Стараясь оставаться собранной, я то и дело украдкой улыбалась, лелея воспоминания о недавних объятиях, но прятала эти улыбки, словно драгоценные жемчужины.

— Откуда появился этот туман? — спросила я, прилаживая звено к металлическому клину в колонне.

— В лесу мы нашли ведунов. Пятеро человек, они призывали навью скверну. Это требовало многих усилий и было рискованно. Обряд был столь сложный, что они не сразу заметили наше приближение.

— Навью скверну? Разве она не должна быть безопасна для мавок и прочих твоих подданных?

— Навь не безопасна ни для кого, — резко ответил Кощей. — Просто своих она мучает чуть меньше, чем людей.

«Уж я это знаю», — фраза повисла в воздухе, но так и не была произнесена.

Было слышно, как снаружи фавн Марсий громким дребезжащим голосом убеждает кого-то, что вход в тронный зал запрещён — у хозяина «утренняя планёрка». Сквозь дыру в витраже за троном врывался свет осеннего дня и толстым, почти осязаемым шипом вонзался в плитки пола, покрытого крошкой и звеньями цепей — следами недавнего заседания послов. Над головой кто-то двигал мебель, мы слышали визг и шорканье. Но звуки эти становились глухими, едва проникая в тронный зал, наполненный нашим новым теплом.

— Ведуны… Почему они натворили всё это? — я наконец повернулась к Кощею. Он оставался прямым, напряженным. — У тебя с ними личные счёты?

— Не припомню, чтобы наносил обиду кому-то из них, — проговорил он задумчиво. — Я практически уверен, что это дело рук Багрового Лешего.

— Багрового Лешего? Ты говорил, что почти всегда его видишь.

— В этом и дело. Он как костёр, вокруг которого всё остальное темно. Но я чувствую его влияние каждый день: как он отравляет умы моих подданных, как в лесу всё больше мест, которых не достигает мой взор, как лапы тянутся к терему, готовые хватать и рвать… И всё это делает не он. Леший открыт передо мной, в то время как дела его скрыты.

Цепь сорвалась с гвоздя и с грохотом упала на пол, подняв облачко каменной пыли.

— Виси спокойно и не озорничай! — велела я призраку, приладив его на место. Он обиженно шевельнул звеньями. — И всё таки, почему я не замечаю все эти мероприятия Лешего?

— Стыдиться тут нечего: редкий человек мог бы увидеть все эти движения. Но я опасаюсь, что влияние Лешего стало так велико, что однажды и ты увидишь. И тогда это будет значить, что у меня не осталось времени.

Слова Кощея, сказанные ровно, почти равнодушно, падали в благодатную почву моей тревожности и тут же давали щедрые плоды. Внутри родился зуд, который требовал тут же бежать и что-то делать! Принимать законы, обеспечивать охрану и оборону, накладывать защитные чары — иными словами, делать что угодно, лишь бы не оставаться на месте.

— Не можем же мы просто сидеть тут и жевать пряники! Нужно что-то делать.

— Я уже делаю, — ответил Кощей, когда я поделилась с ним своим беспокойством. — Каждый день, пока ты спишь или

— И тем не менее, теряешь его, — сказала и тут же замерла, ожидая грозы. Кощей медленно повернул голову, смерил меня ледяным взглядом, и под ним кожу защипало, как от злого мороза. Но грозы не последовало.

— Мы… — Кощей немного помолчал, будто у короткого слова было своё послевкусие. — Те слова, что ты тогда сказала мне на поляне. О том, что вместе мы сила, а не слабость друг друга. Ты действительно так полагаешь?

— Да, — тихо призналась я, а потом продолжила, уже громче: — Конечно! Иначе я бы не стояла здесь.

Кощей некоторое время молчал, рассматривая меня, пока я приводила в порядок его тронный зал. Сидеть на месте мне было невыносимо.

— А что, если я поручу терем тебе?

Я замерла отбитым крылом горгульи в руках.

— Что? Свой терем? Мне?

— Верно, — Кощей потёр подбородок, как будто всё ещё не мог решиться. — Моего времени не хватает, чтобы следить ещё и за ним, все силы уходят на лес. Здесь безопасно, я не подпущу никого близко, тебе останется только следить за порядком. Я подарю тебе способность знать, что происходит в каждом его уголке. Ну, что скажешь?

Я попыталась приладить крыло горгулье и едва не уронила её. Вцепилась в каменную морду, пытаясь совладать со страхом. Терем. Целый терем, который живёт по своим неведомым правилам и жил сотни лет до того, как в него вторгся один неуёмный менеджер. Было страшно не справиться, подвести и Кощея, и мороков… И в то же время — так сладко.

— Кощей, это такая ответственность. Твоё доверие… Проклятье, — выдохнула я, сдаваясь. — Спасибо.

— Это мне стоит благодарить тебя. Будь уверена, что я щедро вознагражу тебя. Захочешь, шелка заморские у Ляньгуана истребую, захочешь — пряности и краски из южных земель. А могу и зверя невиданного достать, коль пожалуешь.

— Привези мне цветочек аленький, — растерянно процитировала я, поправляя очередную цепь.

— Нет, цветочек аленький не могу, — хмыкнул Кощей. — В дворцах чудища менеджера нет, как бы не переманил тебя садами да сладким лукумом.

Я удивленно посмотрела на Кощея — он улыбался, неуверенно, будто его мышцы не привыкли к такому. Но вполне искренне. Я рассмеялась и заверила, что на сады Чудовища не претендую.

«Одного мне достаточно».

Кощей дал мне ключ. Строго говоря, он и на ключ не был похож — металлическое кольцо, привязанное к кожаной петле, вытершейся от времени. Кощей улыбнулся, передавая мне его, и стоило бы задуматься, но я смело схватилась за ключ… и все звуки и чувства терема обрушились на меня селем. Они вторглись в мою голову, вызывая тошноту. Я видела сразу все уголки, тайные проходы, коридоры, комнаты и темницы. Чувствовала одновременно и одиночество какой-то царевны, и пьяное веселье мороков, жар котлов чертовой бабушки и холод Зимнего древа. Мне хватило всего несколько мгновений, чтобы меня охватила паника, а голова взорвалась болью.

А в следующую секунду всё исчезло, кроме тошноты и боли. Я оказалась всё так же в тронном зале в руках Кощея, и если бы не он, наверняка бы билась на полу в приступе. В пальцах он держал ключ от терема.

Я посмотрела на него с ужасом и благоговением.

— И ты вот так… Каждый раз?

— К терему привыкаешь, — ответил Кощей, помогая мне встать на ноги. Я покачнулась. — Ключ не обязательно хватать сразу. Достаточно легко прикоснуться, а то и просто поднести руку, и тогда терем будет открываться постепенно. Попробуй ещё раз.

Я замотала головой, и та вновь отозвалась болью. Мне отчаянно не хотелось возвращаться обратно, в мешанину образов, звуков и ощущений. Казалось, там, в этой мешанине, меня ждало безумие.

— Ну же, Василиса. Это просто большая изба, она тебя не укусит, — и требовательно подставил ладонь, на которой покоилось проклятое кольцо.

Если бы не было рядом Кощея, я бы больше никогда не дотронулась до проклятой вещицы. Но он был. Стоял рядом и больше не улыбался, зато, казалось, верил в меня. Я перебросила косу через плечо, решительно нахмурилась.

— Хорошо! Хорошо. Но если я сойду с ума и начну пускать слюни…

— Я тебя со всей милостью заморожу, — пообещал Кощей. — Ну же, не таскай змея за хвост.

И я не стала таскать. Осторожно поднесла пальцы к кольцу, и когда до его гладкой темной поверхности оставалось несколько миллиметров, ко мне стали возвращаться образы. Не все сразу, кусками, и когда я водила пальцами вдоль окружности, они менялись, словно под действием волшебного тумблера. Положишь палец на кольцо, и звуки становятся громкими, а ощущения острыми. Два — и образы начинают толкаться, перебивать друг друга. Три — и они идут единым потоком по несколько штук, яркие, чёткие. Я видела коридоры темницы, и чувствовала горе Водяного, и искрящееся веселье кикимор, а еще любовное томление. Узнав в любовниках Кривеля и Ждану, я отдёрнула руку.

— Вот видишь, подчинила ты ключ, — Кощей повесил мне его на пояс, ничуть не стыдясь трогать меня. — Немного стараний, и ты будешь управляться с теремом не хуже меня.

Я кивнула, попыталась улыбнуться. Доверие Кощея было больше всего, что я могла представить. Больше, чем заслуживала. Но это не имело никакого значения: вскоре мне предстояло уйти.

И Кощей должен об этом узнать.

Но в тот момент у меня не хватило сил признаться, и я вновь смолчала.

— Я буду стараться, — только и пообещала.

Кощей тут же оживился, преисполнился кипучей деятельностью, и я поняла, что наш разговор окончен.

— Ступай, — сказал он. — Да, и разберись с девицей этой.

Я нахмурилась.

— С какой девицей? Кощей, ты опять кого-то в темницы притащил?

Он раздражённо махнул рукой:

— С той, что мы с Кривелем привели. Нашли её в лесу, почти околела. Мачеха её за сокровищами послала.

— Типичная ситуация, — кивнула я. — Сокровища те под ёлками найти надеялась?

Кощей посмотрел на меня ехидно, по-лисьему.

— Рассказала она нам, что не так давно вернулись девицы в их деревню из плена Кощея Бессмертного. Да на телеге, гружённой доверху драгоценными камнями и шелками.

Я застонала и опустилась на каменную лавку, которой Джанахар отбил подлокотник. Всё верно, и девицы были, и подарки, и возвращение в деревню. Вот только с одной разницей.

— Не было там драгоценностей! И шелков. Так, бусы стеклянные и пару отрезов ткани.

— Это мне неизвестно, — он развёл руками.

— Да как неизвестно? Ты же сам стоял у той повозки! — от возмущения вспыхнули щёки.

— Да только по округе теперь ходят слухи, что Кощей юных девиц несметными богатвами. Вина в этом твоя,

— Хоть бы условия уточнили, за какие такие услуги девицы подарки получают, — я встала, со злостью одёрнула платье. — Может, ты склоняешь их к непотребствам каким! Чеки подделывать или расходы в сметах скрывать. А всё туда же, в лес падчериц гонят. Тьфу ты!

Кощей попросил, не поднимая ко мне взгляда:

— Не плюй на пол. Это всё-таки тронный зал.

— Кощей, — позвала я. Он вопросительно посмотрел на меня, и я сказала с улыбкой: — Хорошего тебе дня.

А потом вышла за дверь. Створка с грохотом вернулась на место, и я прислонилась спиной к ней, закрыв на секунду глаза.

— Царь Кощей свободен? — поинтересовался Марсий. — Тут посол Вираджан требует его принять.

— Прости? — смысл его слов не сразу дошёл до меня. — Ах, да. Свободен. Можешь пригласить Вираджана. И найди мне ту девицу, что прибыла с Кощеем.

Глава 12

Ой ты, лисонька лиса

Девицу звали Зоряна. Невысокая, худощавая, но не хрупкая, она производила впечатление человека, который привык работать. Руки её, тонкие, сохранившие ещё следы летнего солнца, покрывали шершавые зацепки, и она их прятала под фартуком, надетым поверх тулупа. Волосы выбились из-под платка и прилипли ко лбу. Зоряна призналась, что ей пятнадцать, но из-за изматывающего труда выглядела многим старше.

— Не вели казнить меня, сестрица Кощеева, — попросила Зоряна с поклоном. — Да только мачеха велела мне в лес идти и без даров драгоценных не возвращаться.

— Мачеха, мачеха, — проворчала я, меряя шагами переднюю: туда-сюда, туда-сюда, сапоги стучали по доскам так, что мороки в коридоре притихли. Зоряна следила за мной круглыми глазами, и от этого взгляда — покорного, непонимающего — во мне всё закипало. — Что, злая она у тебя?

— Помилуй, сестрица! Она справедливая да и хозяйка хорошая.

— Справедливая, а в лес посылает⁈ — не выдержала я, упёрла руки в бока и притопнула ногой. — К Кощею! Ночью! За сокровищами, которых, может, и нет вовсе!

— Так она ж не знала… Подружки мои приехали… Полный воз добра…

— Подружки, — процедила я сквозь зубы. — Мачеха — ясное дело, самодур. Ну а ты-то куда на ночь глядя подалась⁈

— Да как же я ослушаюсь? — она уронила руки, посмотрела на меня с искренним недоумением. — Она же мне как матушка, разве можно ослушаться?

У меня внутри что-то оборвалось, только не от злости, а скорее от бессилия. Я снова заходила по комнате, но теперь уже не чеканя шаг, а просто чтобы не стоять на месте, чтобы эту дурацкую, липкую, беспомощную ярость куда-то деть. Руки горели. Я сцепила их в замок за спиной, сжала до хруста в пальцах.

— Ладно, — выдохнула я. — Ладно. Подруг твоих Кощей не просто так одарил, а за неоценимую помощь организации. Поэтому и ты, раз уж зашла так далеко в лес, получишь по заслугам. Согласна?

— Согласна, сестрица Кощеева. Сослужу тебе службу добрую.

— Василисой меня зовут. Прекрасной, — запоздало представилась я. — Эх, горе мне. Надеюсь, ты у нас одна такая, иначе отдел аутсорсинга придётся создавать.

Работу для Зоряны найти было несложно: после ночи, полной ужасов, терем выглядел печально. С русалок натекли лужи с тиною, с копыт мороков нападало земли и глины, кикиморы раскидали мусор по углам, а Водяной, тоскливо завывая, без остановки поливал себя из ковшика. Мороки уже прибрали парадные комнаты, те самые, где проходил Кощей и его гости, но дальние закутки оставались грязными, тёмными и дурно пахнущими. Кроме того, оставался тронный зал, разгромленный нашими дорогими гостями, и хоть из центра обломки разгребли, по углам всё ещё оставалось пыльно и грязно.

Я провела девушку через анфиладу комнат, испытывая странное удовольствие от её восхищения. На короткое время она перестала бояться и только знай, что крутила головой, рассматривая резные колонны, расписные потолки и богатые ковры. По пути нам попадались мороки, которые неизменно кланялись и желали доброго здоровьица. Время от времени я подносила пальцы к ключу на поясе, и тогда терем расширялся перед моим внутренним взором, открывая соседние горницы и тайные проходы. Это было необычное, будоражащее чувство приоткрывающейся тайны и власти, что дарил ключ. В конце концов мы добрались до дальних горниц, до которых не дошли ещё лапы наших мороков. Там было пыльно, и туман осел зелёным налётом на окнах, в углу горой лежали тюки с соломой — кто-то устроил тут лежанку.

— Ну что, Зоряна, вот твоя работа. Справишься — получишь своё сокровище, — пообещала я. — Как закончишь, кликни морока, они постоянно в стенах шуршат, услышат и меня позовут.

Зоряна, бледная и перепуганная, кивнула. Оставаться в одиночестве в чёрном тереме, где в стенах ползают навьи твари, было неприятно, да только невдомёк было Зоряне, что терем Кощея в тот день был самым безопасным местом. Не то, что лес, необычно чёрный, несмотря на яркий свет дня, и проходя мимо окон, я то и дело вглядывалась в его тени.

Занимаясь делами терема, я постоянно возвращалась к ключу. Он манил меня, как тайное знание, которым просто так не овладеть. Я подступалась к нему, как лиса к добыче, кружила и принюхивалась, и отпрыгивала при малейшем намёке на опасность. В один из таких моментов, когда я ужинала в одиночестве в огромной трапезной, ключ подарил мне ощущение волнения в одной из частей терема. Той самой, где располагались кощеевы сокровищницы. Ранее я была в этих кладовых, но не видела там ничего, кроме пустых сундуков и замысловатых узоров паутины, и решила тогда, что Кощей хранит в них истории и чужие страхи. Однако, присмотревшись к ключу получше, я почувствовала, что кому-то сильно интересны стали наши сокровищницы.

Уж не Зоряна ли отправилась исследовать терем?

Кто был нарушителем, я не видела. Возможно, мне не хватало опыта, а может, кольцо не было способно показывать такие подробности, поэтому мне оставалось лишь отодвинуть полупустой горшочек с репой, тушеной с грибами и луком, и отправиться на разведку самой. За окнами было уже темно, ставни закрылись, но от мысли, что там качается Тёмный лес и наблюдает за теремом жадными голодными глазами, становилось не по себе. С приближением ночи горницы пустели, и ночной мрак разгонял только свет свечи, что я несла с собой. Дрожащие тени разбегались не сразу, замирая на мгновение на границе света и черноты, и от этого становилось жутко. Я поставила себе мысленную зарубку найти на складе Байта какой-нибудь волшебный светильник вроде

С помощью ключа я нашла дорогу к сокровищницам и остановилась, не зная, как пробраться внутрь. Двери были закрыты, и на них не было ни щеколды, ни замка. Некоторое время я мялась в нерешительности, подёргала за ручку, навалилась плечом. Тщетно. Приложила металлический круг — никакого результата. Устало тронула кончиками пальцев ключ, мысленно взмолилась: «Да откройся же!» — и произошло чудо. Ключ едва заметно дрогнул, а вслед за ним дрогнула дверь и бесшумно открылась. Один за другим вспыхнули светильники на стенах, и я вошла в сокровищницу.

И на этот раз она не была пуста.

Я шагнула внутрь.

Воздух здесь был другой — плотный, старый, с привкусом металла и ещё чего-то неуловимого, что бывает только в местах, куда веками не ступала нога живого существа. Пыль лежала всюду: серым бархатом на полу, на сундуках, на лицах античных статуй, что выстроились вдоль стен, как безмолвные стражи. Они смотрели на меня пустыми глазницами. Греческие боги, римские императоры, чьи-то жёны с высокими причёсками и отбитыми носами — мраморный пантеон, собранный Кощеем и забытый навсегда. В свете магических огней их тени скользили по стенам, и казалось, что статуи чуть заметно поворачивают головы, провожая меня взглядом.

Я пошла дальше, и шаги мои тонули в пыли, не рождая эха.

Золото лежало повсюду, небрежно, будто его ссыпали сюда и забыли. Монеты всех времён и народов: круглые, квадратные, с дырочками посередине, с профилями царей и богов, с письменами, которых я никогда не видела. Они высыпались из треснувших сундуков, текли по полу мерцающими реками, застывали у ног статуй золотыми озёрами.

Из золотых гор выглядывали кувшины. Глиняные, медные, серебряные, с узкими горлышками и раздутыми боками. Некоторые были запечатаны сургучом с оттисками, похожими на звериные лапы. Из одного, с отбитым краем, сыпались мелкие изумруды зелёной струйкой. Я провела пальцем по ближайшему кувшину. Его толстым слоем покрывала пыль, значит, его не трогали сотни лет. Интересно, что внутри? Золото? Прах? Пустота?

Слева от меня высились стеллажи с оружием. Мечи с инкрустированными рукоятями, кинжалы, чьи лезвия даже в этом тусклом свете отсвечивали синевой, щиты с гербами, которых больше не существует. На самом верху, на отдельной полке, лежала корона — слишком большая для человеческой головы, с шипами, как у тернового венца, но из белого, будто замороженного металла.

Я бродила среди этих теней прошлого, богатств, которые больше не приносили никому ни пользы, ни вреда, и совсем забыла о том, зачем пришла сюда. Не заметила, как тень скользнула за мной в открытую дверь, пробралась между гор золота, не обращая внимания на монеты. И только когда позади меня раздался торжествующий вскрик, я испуганно обернулась.

На одной из гор золота, прижимая к груди старую пыльную бутылку, восседала Аканэ. На ней было легкое ночное кимоно, но она не выглядела уставшей или заспанной. Хвосты её непрестанно двигались, а глаза сияли, словно она наконец нашла сокровище. Единственное настоящее сокровище среди никому не нужных завалов монет.

Это было не к добру.

— Аканэ, вы заблудились?

Кицунэ улыбнулась мне тепло, почти радостно.

— Хозяюшка! Ты выглядишь такой удивленной, — она хихикнула, прикрыв рот фарфоровыми пальчиками.

— Так это были вы? — догадалась я. — Вы пытались забраться в сокровищницу, о вас предупреждал меня терем.

Аканэ совсем развеселилась, отчего я смутилась ещё больше.

— Ну же, не расстраивайся, — протянула она. — Здесь лежали старые и очень интересные чары, и без тебя я бы с ними не справилась. А за трапезой Кощей похвастался, что подарил терем своей маленькой женщине. Как недальновидно с его стороны. Но я знала, что ты сможешь мне помочь.

— Кощей мне не дарил терем, — мрачно поправила я. — А назначил управляющей. Это большая разница.

Аканэ соскользнула с горы золота и оказалась рядом со мной. Бутылку она держала за горлышко, небрежно, как будто она ничего не стоила.

— Знаешь, что это? — шепнула Аканэ, оказавшись у меня за спиной, а в следующую секунду уже справа. Я слышала, как нежно шуршало её кимоно, как терлись хвосты друг о друга.

— Бутылка, — я пожала плечами.

— О, какая милая наивность! — она снова засмеялась, и уши её чуть повернулись назад, прислушиваясь ко звукам в коридоре. — Это настоящее сокровище. Древняя тюрьма, в которой запечатан кое-кто интересный. У тебя нет идей, кто бы это мог быть?

Недоумение длилось всего несколько секунд, после чего осознание ударило меня в грудь. Я вспомнила шатёр, и запах сочившегося соком мяса, и отсветы жаровен. «Самаэль-аль-Хаджар был славным духом, древним духом, — говорил Джанахар. — А они заточили его в бутылке».

— Ни одной.

Аканэ оказалась у меня перед лицом. Она оскалилась, и зубы её были острыми клыками хищника. Аканэ зарычала, я в страхе отпрянула.

— Ты маленькая лгунья! — пропела кицунэ, и мне показалось, что она вовсе не злится, более того — удовлетворена. — Ты не достойна Кощея-доно.

Слова её подействовали, как пощечина, но я стерпела. Быть рядом с Кощеем, быть если не равной ему — это было невозможно, — но достойной места его менеджера казалось мне едва ли не самым важным в руинах моей жизни. Это понимание уязвляло, а судя по хищной ухмылке Аканэ, она увидела больше, чем мне бы хотелось.

— Я лгунья, а вы — воровка! — выплюнула я ей в лицо, хватаясь за бутылку ниже руки кицунэ. Я тут же почувствовала, какая она, бутылка, тяжёлая и тёплая, почти горячая. — Положите на место, там, где взяли! Это вам не принадлежит.

— Но и Кощею не принадлежит. Но кому тогда? — Аканэ сделала вид, что задумалась, и тут же лицо её расцвело от догадки. — Точно! Джанахару. Он так обрадуется возвращению брата. Но, боюсь, у него будут вопросы…

— Отдайте бутылку!

— Нет!

Некоторое время мы сосредоточенно пыхтели, пытаясь отобрать друг у друга старинный артефакт. Аканэ оказалась на удивление ловкой и сильной, что никак нельзя было заподозрить по её телосложению. Она пряла ушами, морщилась и шевелила хвостами, но не сдавалась. Я наступала, теснила её к стене и тоже не собиралась отступать. И это было вопросом времени, когда случится трагедия. Царапая друг другу руки, мы вдруг выпустили бутылку из пальцев, а может, она сама выскользнула, улучив момент, и полетела на пол.

Я замерла, испуганно вдохнув и забыв выдохнуть. Аканэ зашипела и подставила пушистые хвосты под артефакт. Тот скатился по ним и упал на пол, звякнув о плиты. Я тут же рванула к нему, но кицунэ оказалась быстрее: крутанулась, цапнула бутылку и отскочила в сторону.

— Зато я ничего не воровала у хозяина дома, — парировала я.

— Конечно, ничего. Кроме его сердца, — рассеянно ответила кицунэ, рассматривая волшебный мир за стеклом.

Щеки вспыхнули, я почувствовала, как лицо заливает жаром, и скрипнула зубами.

— Все знают, у Кощея нет сердца, — повторила я его собственные слова.

— Как знать, как знать.

— Ну всё, довольно! — решительно заявила я, порядком устав от лисьих игр. — Вы идёте со мной к Кощею. Сейчас же. И будете отвечать перед ним.

Аканэ обернулась — поднялись и опали полы кимоно. Она спрятала бутылку в складках одеяния и мило улыбнулась.

— Дважды просить меня не придётся. Как раз собиралась к нему наведаться.

Хозяин обнаружился в горнице, которую я про себя определяла как кабинет, а Кощей гордо именовал чертог Вечных скрижалей. Тот самый, где хранились древние свитки и таблички, только на этот раз полки сиротливо пустовали. Мне отчего-то стало тревожно. Кощей сидел на деревянном кресле, руки его покоились на подлокотниках. Веки были опущены, но глаза под ними быстро двигались. Кощей разлепил губы с видимым усилием.

— Зачем вы побеспокоили меня?

Голос его был глухим, потусторонним, но оставался спокойным. Я скользнула взглядом по напряжённой линии челюсти, по плечам, по рукам, что с силой сжимали подлокотники, даже когда Кощей с равнодушием смотрел на нас. Что-то происходило, то, чего я не видела и не понимала. Я позволила себе скользнуть пальцами по ключу — едва заметно, — отыскать чертог Вечных скрижалей и увидеть здесь сгусток колоссального напряжения. Кощей увидел мою маленькую уловку и понимающе усмехнулся. Он держал лес, прямо в ту секунду, когда мы собирались донимать его со старой бутылкой.

— Кощей-сама, я и не полагала, что ты скрываешь… — начала Аканэ, но я прервала её.

— Она нашла бутылку с джинном.

Нельзя было позволять кицунэ плести свои сети, тянуть время и отвлекать Кощея. Её дело было понятным как день: воровка попалась на преступлении, осудить, наказать, депортировать в Японию.

— Как же ей это удалось? — поинтересовался Кощей.

Я поморщилась.

— Обвела меня вокруг пальца. Я открыла дверь в сокровищницу, а она скользнула следом. Кощей, я и не знала, что у тебя такая коллекция античного искусства! Ты должен мне провести экскурсию.

— Хозяюшка, у нас тут политический скандал, — напомнила Аканэ.

— Точно. Скандал. Вот, Аканэ нашла бутылку и намерена тебя шантажировать, — я развела руками, и кицунэ согласно улыбнулась.

— Не очень разумная идея, — рассеянно проговорил Кощей, на секунду отвлекаясь на что-то, недоступное моему взору.

— Ах, Кощей-сама, — Аканэ исчезла рядом со мной и тут же появилась за спиной Кощея, приобняла его рукой, в которой оказалась бутылка. Золотые ураганы за стеклом стали злее. — Разве я когда-то была разумной? Это скучно. Хаос — вот моя любовь.

Кощей попытался схватить бутылку, но кицунэ со смехом выдернула её.

— Нет-нет, я всё ещё не решила, кому она достанется: тебе или Джанахару. Зависит от того, какую ты предложишь цену.

Дальнейшие события произошли так быстро, что я едва успела понять, что случилось. Кощей сидел, а через секунду уже оказался рядом с Аканэ, схватил её за тонкое запястье и поднял его вверх. Аканэ тонко вскрикнула, рванулась, но хватка его когтистых пальцев была слишком крепка.

Рукав кимоно скользнул по предплечью, обнажая потрескавшуюся кожу. Словно кто-то разбил фарфоровую статуэтку и неумело приладил кусочки обратно, и под ними медленно шевелилась непроглядная тьма.

— Эрозия, — проронил Кощей.

Аканэ вырвала руку, злобно глядя на него, и на этот раз он не держал её.

— Что это? — спросила я, поражённая увиденным.

— Разрушение мифа, — ответил Кощей, возвращаясь в своё кресло. — Когда существо слишком старо, дух его начинает утекать за границу сущего. Разум мутится, а тело начинает разрушаться.

— Давно ты знаешь? — спросила Аканэ непривычно серьёзно.

— С тех пор, как ты впервые вошла в тронный зал, — ответил он. — От тебя несёт эрозией, несмотря на масла сакуры. Если честно, я ждал, что ты придёшь поговорить.

— Зачем? — с горечью спросила Аканэ. — Чтобы получить власть надо мной?

— Чтобы услышать просьбу о помощи, — со вздохом ответил Кощей. — И оказать её тебе.

— И что? Ты бы мне помог? Просто так? — Аканэ невесело рассмеялась. — Мы живём слишком долго, чтобы верить в бескорыстие.

— Значит, в том есть моя корысть, — развёл руками Кощей. — Отдай бутылку Василисе. Ты не знаешь всей правды и играешь с огнём.

— Чего же я не знаю, Кощей-сама?

Он вздохнул, прислушался к чему-то и, решив, что всё в порядке, мыслями вернулся в чертог.

— Самаэль-аль-Хаджар действительно был братом Джанахара. Действительно его пленили люди. Только ифрит умалчивает об одном: он сам приказал им это. Самаэль претендовал на величие Джанахара и становился всё сильнее. Их бой мог бы разрушить мир, которым правил Джанахар, и тогда он решил использовать слабость брата.

— Людей, — выдохнула я.

— Верно, людей. Он посулил им золото, и они предали Самаэля, а потом Джанахар их за это убил, не видя в том никаких противоречий. Прошли многие годы, и он то ли забыл, то ли предпочитает не вспоминать истинную историю, рассказывая о коварстве людей и мягком сердце брата. Там, — Кощей кивнул на бутылку, — заключён не несчастный джинн, там — настоящая катастрофа, которая сотрёт половину мира. Поэтому отдай бутылку Василисе, Аканэ. И мы поговорим.

Кицунэ больше не выглядела ни наглой, ни соблазняющей. На милом личике её застыл испуг ребёнка, который увидел то, что ему не предназначалось. Она с величайшей осторожностью передала бутылку мне, и я так же приняла её. Стекло оказалось горячим, оно вибрировало от песчаных ураганов внутри.

— Значит, мы теперь тюремщики? — спросила я, удерживая бутылку подобно младенцу.

— И всегда ими были, — откликнулся Кощей. — А теперь, когда мир временно в безопасности, говори, в чём твоя просьба, Аканэ-сама.

Меня никто не выгонял, поэтому я осталась тихо стоять в стороне и смотрела, как Аканэ собирается с силами. Она спрятала руки в рукава своего дзюнихитоэ и некоторое время молчала, склонив голову, а потом вздохнула, поклонилась.

— Я умираю, Кощей-сама, — заговорила она. — Моё тело разрушается, как и мой разум. Ты сам всё видел, сам чувствуешь. Но в твоём царстве, в нави, есть источник с живой и мёртвой водой. И я прошу… — она запнулась, а потом вдруг низко поклонилась, закрыв лицо рукавами, и отчаянно прокричала: — Я умоляю тебя, Кощей-сама, позволь мне пройти в навь и испить

Крик резко оборвался, но Аканэ не распрямилась, так и стояла, ожидая решения. А Кощей не торопился. Он смотрел на неё, потирая подбородок, демонстрируя своё положение и власть, так что мне захотелось подойти и пнуть его, чтобы не выделывался. И только в тот момент, когда я уже сдвинулась с места, чтобы добраться до него, Кощей наконец заговорил:

— Я услышал твою просьбу, Аканэ-сама. И я выполню её. Сегодня граница нави будет открыта для тебя одной и только до полуночи. Если успеешь найти источники и обернуться, жизнь твоя вернётся. Коль не успеешь, не обессудь.

Аканэ посмотрела на него глазами, полными слёз, а потом снова глубоко поклонилась.

— Спасибо большое, Кощей-сама!

Он лишь нетерпеливо махнул рукой.

— Ну же, идите. Идите. Василиса, проводишь Аканэ до границы Тёмного леса?

Я посмотрела на Кощея. Он попросил об этом не просто так, это ясно даже без ключа. Но что крылось в его словах? Просьба о помощи? Проверка? Или он просто хотел, чтобы я проследила, как лиса побежит к источнику, и заодно проветрилась?

Я вздохнула.

— Идёмте, Аканэ. Провожу вас до границы.

Глава 13

Дорога домой

Я стояла на крыльце терема, вцепившись в ручку сумы, и вглядывалась вперёд, туда, где за свинцово-серым озером чернела полоса Леса. В сумке началось шевеление и, когда после некоторых усилий клапан сполз в сторону, я увидела недовольное лицо колобка Яна.

— Василисушка Петровна, вечереет ужо. Когда в путь-дороженьку?

— Погоди, Ян. Сейчас Аканэ уже будет.

Как помочь Кицунэ, я поняла не сразу. Только когда отправилась проверить отчёты Байта по «Эх, Яблочкам», увидела рядом с ним своего верного проводника.

— «Эх, Яблочки» разошлись по трём ближайшим царствам. — Говорил Байт, показывая графики. — Царь запрещает ими пользоваться, но бояре его не особо слушают: дюже вещица удобная.

Я кивала, а сама смотрела на колобка.

— А не хочешь ли ты, Ян, до границы нави прогуляться?

Ян не хотел, но быстро понял, что вопрос был риторическим. Так мы вдвоём оказались на крыльце Кощеева терема.

— Пойти с лисицей в лес! Ох, головушка моя пропащая, — сокрушался Ян. — Вам что же, матушка сказочек не рассказывала? Сожрёт меня лисичка, не подавится.

— Не волнуйся, это другая лиса. Японская. У неё от русских колобков изжога.

Аканэ появилась на Кощеевом крыльце тихо, как призрак. Кимоно она сменила. Вместо тех бесконечных слоёв шёлка, в которых я увидела её впервые, простые тёмные одежды, перехваченные широким поясом оби, на ногах — простые деревянные гэта, которые очень сомнительно выглядели для прогулок по русскому осеннему лесу. Только хвосты всё так же пушисто торчали из-под подола, да уши настороженно двигались, ловя каждый звук.

— Вы как ниндзя, — сказала я, разглядывая её. Ян посчитал за благо глубже спрятаться в котомке.

— Ниндзя — это люди, — фыркнула Аканэ. — Люди крадутся, потому что боятся. А я иду, потому что надо.

Ноябрь бросал в лицо мокрый ветер. Озеро, ещё недавно живое, шумное, полное мавок и огней, теперь лежало мёртвой свинцовой плитой. Вода почернела, камыши полегли, небо нависало так низко, что казалось до него можно дотянуться и проткнуть его, как пузырь. Всё вокруг выцвело, скукожилось, готовилось к зиме.

Аканэ шагала легко, почти не касаясь земли. гэта её не оставляли следов на мокрой земле, и от этого становилось ещё тоскливее, будто она уже наполовину была не здесь.

— Чего молчишь, хозяюшка? — спросила кицунэ, не оборачиваясь.

— Не знаю, что говорить.

— Скажи, что будешь скучать.

— Я буду скучать.

— Врёшь. Ты же менеджер, у тебя отчёты, планы… Кощей, в конце концов. Какая тоска, когда вокруг столько дел?

Я не ответила. Она была права и не права одновременно. Наверное, Аканэ совсем забыла, каково это — быть человеком, и что в человеческой жизни может значит появление кицунэ.

Лес приближался медленно, как будто тоже не хотел её забирать: чёрные голые ветки, мокрая хвоя, запах гнили и прелой листвы. Там, за первой стеной деревьев, уже клубился полумрак.

Аканэ остановилась на самой границе. Повернулась ко мне:

— Дальше не ходи.

— Почему?

— Потому что лес ждёт меня, но не тебя, — Аканэ улыбнулась, и в этой улыбке впервые не было лисьего лукавства. — И потому что если ты войдёшь, мне придётся тебя вести обратно. А я уже устала.

— Вот, это вам, — я достала перепуганного Яна и протянула его кицунэ. — Он проводник, покажет дорогу до нави. И приведёт обратно.

На её лице отразилось удивление, а вслед за ним — умиление. Она наклонилась к колобку, уперевшись ладонями в колени.

— Ох, какой прелестный омусуби, — она ткнула пальчиком в румяный бок, тот, что не был покалечен, и склонила голову набок. — Интересно, ты вкусный?

Ян заверещал, закрутился, да так, что я едва удержала его в руках. Аканэ рассмеялась, высоко и чисто, как умела только она — безрассудная радость на границе нави.

— Я говорил, Василисушка, я говорил! Лисы — они все такие, противненькие!

— Успокойся. Да стой ты! — прикрикнула я, пытаясь справиться с перепуганным колобком. — Аканэ, ну что же вы?

Она хихикнула в последний раз и махнула хвостами:

— Успокойся, милый омусуби, я не буду тебя есть. Негоже наносить такое оскорбление маленькой хозяйке.

Ян посмотрел на неё с подозрением.

— Точно не будешь?

— Клянусь своими хвостами!

— Ну, хорошо, — Ян соскочил с моих рук и со шлепком приземлился на влажную, напитанную осенними дождями землю. — Так пошли уже! Нам ещё возвращаться!

Аканэ снова посмотрела на меня, улыбнулась. Я судорожно соображала: нужно было что-то сказать, что-то важное. Что говорят, когда провожают за границу жизни?

— Аканэ…

— Аканэ, — передразнила она меня мягко, растягивая гласные. — Ты как маленькая. Всё ждёшь правильных слов, а их нет. Есть только правильные дела.

— Какие?

Аканэ задумалась. Постучала пальцем по губе, потом хитро сощурилась:

— Сделай для меня кое-что.

— Всё что угодно, — выпалила я.

— Ой, не обещай. Услышишь, что угодно, и пожалеешь.

Я ждала. Была уверена, что соглашусь и на глупость, если придётся, настолько тоскливо было отпускать Аканэ в мрачный ноябрьский лес.

— Вынеси молоко на ночь в плошке. На крыльцо. Не для меня — для тех, кто придёт после. Чтобы знали: здесь помнят.

— И всё?

— Печенье испеки, — Аканэ мечтательно закатила глаза. — Тонкое, хрустящее. Чтобы, когда ели, пальцы были в масле. Лисы это любят, даже те, кто уже не лисы.

Я молчала, боясь, что голос сорвётся. Кицунэ подошла ближе, коснулась моего лица ласково, самыми кончиками прохладных пальцев, как тогда, с мазью.

— Не плачь, маленькая хозяюшка. Я не умираю, я просто ухожу.

— Я

Аканэ рассмеялась, и смех её рассыпался колокольчиками по мёртвому лесу.

— Я вернусь, маленькая хозяйка, вернусь, когда все лисы потеряют свои хвосты.

Она отступила на шаг, ещё на шаг, и вдруг её не стало. Там, где только что стояла женщина в дорожном платье, оказалась лиса, розоватая, почти белая в лесном полумраке, с пушистым хвостом и чёрными внимательными глазами. Она посмотрела на меня и кивнула. Или мне просто показалось?

Лиса развернулась и скользнула в лес, бесшумно, легко, как будто её и не было никогда. Только одежда лежала на том месте, где кицунэ её оставила. Я подобрала кимоно, свернула, как умела, положила на поваленный замшелый ствол. Сверху поставила гэта. Сердито посмотрела на эту свою инсталляцию — упрямую попытку не признавать очевидное.

Я стояла на границе Тёмного леса, пока ветер не пробрал до костей, потом развернулась и пошла обратно к терему. Озеро было всё так же серо, небо всё так же низко, и только в том месте, где река Смородина впадала в озеро, качалась небольшая лодка. Я нахмурилась, подошла ближе, вгляделась, прислонив руку ребром ко лбу. Это помогло слабо, и я просто принялась ждать.

На берег опустились густые синие сумерки, на борту зажглись фонари, и в их неверном свете я наконец смогла разобрать очертания лодки. Ею оказалась карви, небольшое скандинавское судно с высокими носами, украшенными резьбой. По бортам висело что-то круглое, и воображение услужливо дорисовало щиты с умбонами — железными полусферами, которые защищали руку воина. Вёсла слаженно вздымались и опадали, не вызывая почти никакого плеска.

Я оставалась на месте.

Наконец от группы людей отделилась одна фигура, взбежала на борт и закричала, размахивая рукой:

— Василиса Петровна!

А потом нырнул рыбкой в озеро, и вслед ему раздался женский окрик:

— Ты куда,fifl⁈

Но фифль — дурак — её не слушал. Он легко ушёл под воду, чтобы вскоре оказаться у самого берега и выбраться наконец из воды.

Я не могла поверить своим глазам. Передо мной, живой и здоровый, облаченный в легкий доспех викинга, стоял Свен, сын водяного, тот самый, что мечтал стать викингом. Он был всё так же зелен и улыбчив, волосы были заплетены то ли в косы, то ли дреды, а уши с тонкой плёночкой — покрыты ожогами от отравленной воды.

— Свен! — с облегчением и радостью выдохнула я.

— Это я, Василиса… Ой! — он осекся, потому что я сжала его в объятиях, не обращая внимания ни на то, что он был насквозь мокрым, ни на лёгкий запах рыбы, что шёл от него. — Да какой я Свен, Василиса Петровна, вы чего. Глубыня я.

— Мы искали тебя. Мавки потом в озеро ныряли, всю кожу обожгли. Отец твой…

— Папаша — как он? — спросил Глубыня смущённо.

— В тереме сидит, горюет, — кивнула я. — Ждана следит за ним, чтобы не пересыхал, из ковшика поливает. Ты его навестил бы.

Глубыня повернулся к карви. Там остался небольшой отряд, который приник к одному борту и вглядывался в берег.

— Не волнуйся, я займу твоих друзей, — улыбнулась я. — Беги скорее. Что-то время теперь ускользает из рук, и мы ничего не успеваем.

Ноябрьский вечер упал на берег озера как-то разом, как будто кто-то выключил свет дня. Некоторые викинги высадились на берег, остальные остались на лодке. Мы разожгли костёр, который болезненно напоминал мне о минувшем празднике, мороки вынесли еды гостям, а мне — тёплый кафтан и шапку с богатой вышивкой и мехом.

— Глубыню вынесло к нам рекой, — рассказывала Хельга, высокая плотная женщина, что обзывала водяного с корабля. — Он был без чувств. Весь в каких-то ранах. Мы вытащили его. Лечили, чем могли.

— Спасибо вам, что спасли Глубыню, — я говорила не только от всей своей души, но и от лица Кощеева терема.

— Ааа, чего там, — махнула рукой Хельга. — Он надоел нам, правда. Спасения от него не было. Всё вокруг стоянки нашей крутился. Гнали его, ругали. Уу, упрямый нёкк. А когда прибило его, не смогли оставить. Fifl, а свой что ли.

Я слушала эту историю с улыбкой. Глубыня, который звал себя Свеном, мечтал о драккарах и далёких фьордах, но и подумать не мог, что судьба сведёт его с кумирами таким странным образом. Он изменился, наш водяной, это чувствовалось сразу по тому, как он держал себя, и по тому, как наконец принял имя, которое дал ему отец. Я глубоко вздохнула, поёжилась в своём кафтане. Посмотрела с тревогой в сторону Тёмного леса, но его граница оставалась тёмной — никто не возвращался.

— Спасибо, что помогли ему добраться домой, — сказала я, подливая мёд в опустевшие кружки. — Кощей не оставит вас без награды.

— Только скажи, чтобы торопился. Нам обратно пусть неблизкий, — сказала Хельга и подняла кружку, давая понять, что пьёт за меня, а затем, увидев моё замешательство, пояснила: — Глубыня в отряд принят. Он вроде как с нами теперь. Следовать приказам должен.

Я несколько секунд просто на неё смотрела, а потом рассмеялась, коротко, но громко.

— Ах, Глубыня! Ах, молодец! — воскликнула я. — Добился-таки своего. А что, Хельга, не так уж плохо иметь в своём отряде водного духа, а?

— Посмотрим, — пожала плечами она и снова отпила от кружки.

Глубыня появился из терема многим позже, когда вся еда была съедена и пустели уже шестые кружки кряду. Большая часть дров уже отгорела, и костёр стал меньше, сиротливее и больше светил, нежели грел. Водяной явился в компании отца, которому было тяжело передвигаться по суше. Он переваливался, грузный, неуклюжий, и так они медленно дошли до нашего костра.

— Спасибо вам, Василиса Петровна, за заботу, за кров и сердце доброе, — сказал Глубыня, кланяясь по русскому обычаю.

— Да что ты, перестань, — отмахнулась я. — Неужели мы бы старика твоего бросили?

— Я заберу его, отвезу на реку Смородину, куда вы мавок сослали. А как озеро прежним станет, так отец вернётся со всеми.

— А ты? — выпалила я.

Глубыня улыбнулся, вроде и радостно, а вроде и как-то печально. а может, всё дело было в тенях, что бросал костёр на его лицо.

— А моя дорога дальше лежит, за реку Смородину, за Студёное море к берегам дальним. Вы всегда в меня верили, Василиса Петровна. и видите, как всё повернулось.

— Вижу, Свен… Глубыня, — я тоже улыбнулась ему. — Ну что же, попутного ветра тебе, семь футов под килем!

— Чего, Василиса Петровна? — нахмурился Глубыня.

— Пусть всё у тебя будет хорошо, — я

— Василиса Петровна, — Глубыня немного стушевался, передал отца в руки Хельги. — Мы были на том берегу. Там нашли царевича. Мёртвого. Местные говорят, что он ехал к Кощею, царевну спасать. Златославу.

Я отступила:

— Ох.

— Да. Я не берусь Кощея винить, но только вы поспрашивайте у него.

— Ты думаешь, это он? — я покачала головой. — Да нет, это не в его правилах.

— Я знаю. Но он был тогда в лесу. В общем, я передал, а думать уж вам.

Они вернулись на борт, Глубыня и старый Водяной, а я снова осталась одна на берегу. Стояла и смотрела, как растворяются в тумане бортовые фонари. И вдруг подумала: наверное, так и чувствует себя Кощей. Так же смотрит на людей и духов, что появляются в его жизни, и провожает их, одного за другим, на ту сторону нави, не в силах удержать. И остаётся один. Снова и снова.

Я спохватилась, потёрла щёки, заставляя себя собраться. Пальцы были ледяными и едва гнулись. На озеро окончательно опустилась ночь, и только окна терема светились в темноте потуводными огнями. Я как раз обернулась к нему, когда услышала окрик:

— Василисушка Петровна! Василисушка!

Сердце замерло на мгновение, а потом принялось стучать со всей силы. Кровь прилила к щекам, к ладоням. Получилось! Вернулись. Значит, Аканэ справилась, и я точно потребую с неё молока и того самого тонкого печенья. Я жадно вглядывалась в темноту, ожидая, когда кицунэ ступит в круг жидкого света, что расползался от погибающего костра.

Ян был один.

Он перекатился к огню и замер, глядя на меня снизу вверх. Внутри меня всё вмиг похолодело.

— А где кицунэ? — проговорила я, хотя уже знала ответ.

— Велела мне возвращаться, — ответил Ян. — Я не хотел, честное словушко, но она накричала на меня. Страшила, что съест. И ушла. Простите, Василисушка…

В носу защипало, а в груди стало тесно, но я только кивнула. Старая Аканэ, хитрая Аканэ, почему мне так было жаль её? Потому ли, что она была по-странному добра ко мне? Или потому, что с её уходом из мира исчезло что-то прекрасное?

— Не нужно извиняться, — голос всё-таки дрогнул, и пришлось откашляться. — Кощей срок дал до полуночи, и если бы ты не вернулся, навсегда остался бы там. Если Аканэ сказала, значит, так нужно, — я немного помолчала, глядя вперёд, туда, где остался Тёмный лес. Из-за света костра его не было видно. — Пойдём домой? Я напеку тебе печенья. С молоком.

— Вы же знаете, что печенье — мой дальний родственник? Вам не кажется, что ваше предложеньице звучит странно?

Мы поднялись по деревянному крыльцу в терем. Хлопнула дверь, оставляя все потери за порогом. По крайней мере, на эту ночь.

Глава 14

Странное чаепитие

Я медленно брела по притихшему терему, нежно касаясь ключа кончиками пальцев, как будто приоткрывая занавес то здесь, то там. В темницах было неспокойно — царевны боялись, плакали. Марья злилась бессильной злобой. В караульных было весело, но и веселье то было нервное. В многочисленных проходных горницах стояла тишина, резные колонны и шатровые расписные потолки тонули в благостной темноте, что приносила отдых. Кухни затихли после тяжелого дня, и печи грузно вздыхали, остывая.

— Василиса Петровна!

Голос ударил со стороны лестницы. Я вздрогнула, отшатнулась. Вгляделась в полумрак и увидела, как из-за поворота вынырнула Зоряна в сопровождении Шаркуня. И я забыла совсем про неё из-за всех волнений.

— Зоряна? Что случилось?

Девушка остановилась и отвесила мне поясной поклон.

— Простите меня, дурную, Василиса Петровна! — воскликнула она. — Не смогла я. Всё перепробовала: и золой тёрла, и щёлоком, и даже тем зельем, что домовые дали, да только не берёт её ничего!

— Кого? Чего не берёт? — с недоумением спросила я. Домовыми она называла мороков, хотя бы с этим все было понятно.

— Слизь эту поганую! — Зоряна указала в сторону дальних комнат. — В углах, в щелях, за сундуками — везде она. Чёрная, липкая, смердит так, что домовые ваши носы воротят. Я уж и скребла, и жгла, а она только гуще становится и обратно лезет.

Я выдохнула. Ну, слава богам, никто не умер.

— Зоряна, успокойся.

Она опустила голову, повинно покачала ею.

— Я недостойная, Василиса Петровна. мачеха столько надежд на меня возложила, а я, — Зоряна всхлипнула. — Не оправдала доверия. Гнать меня надо.

Вот ведь нелёгкая, подумалось мне. Тяжело было с этими девицами, муторно. Я взяла её за плечи, твёрдо, но не больно. Зоряна подняла на меня мокрые глаза.

— Шаркунь, Зоряна дело сделала?

— Окромя слизи поганой всё сделала, Василиса Петровна, — с готовностью отозвался Шаркунь.

— Слушай меня внимательно, — обратилась я к Зоряне. — Ты убрала Кощеевы комнаты, вычистила бардак, что после страшного заклятия остался. Помогла нам от всей души. За это получишь свою награду.

— Но слизь…

— Слизь — не твоя вина. Это туман, магия, то, с чем обычными тряпками не справиться. Ты своё дело сделала, а теперь, — я расправила плечи, — Шаркунь, распорядись Зоряне поощрение выдать. Зерна мешок, ткани, бусин красных и белых. Ещё что-нибудь, сами уж рассудите. И телегу выведи самоходную.

Шаркунь присвистнул:

— Телегу-то? Она только для особых случаев…

— Вот он, особый случай. Зоряна честно выполнила задание. И отправьте её домой с почётом, с поклоном, чтобы все знали: в этом тереме её помнят и благодарят.

Зоряна открыла рот, потом закрыла. Потом снова поклонилась, на этот раз медленно и с чувством.

— Спасибо вам, Василиса-матушка, за слово доброе, за подарки несметные. Не заслужила я такой милости, вовек буду за вас богов молить.

— Всё, всё, — я обняла её, чувствуя, как пахнет от неё золой и потом — запахом честного труда. — Ты заслужила отдых. А терем… терем мы от слизи вместе очистим. Не беда.

Я кивнула Шаркуню, и тот мягко, но настойчиво увёл девушку получать награду и собираться в дорогу. А я повернулась к Кривелю, который всё это время стоял в тени и молча наблюдал.

— Кривель.

— Слушаю, Василиса Петровна, — он оттолкнулся от стены, поравнялся со мной.

— Слизь эта… что скажешь?

Кривель нахмурился:

— Сам хотел доложить. Дрянь редкостная. Не магия Кощея, не навья, не человечья. Чую, с туманом пришла, а туман тот… — он понизил голос, — волхвы не просто так наслали. Знали, куда бить, да только перемудрили — так Кощей-батюшка говорит.

— Выясни, — я посмотрела ему в глаза. — Мне нужно знать, что это и откуда. И чем с этим бороться. Надо

Кривель кивнул. Помялся.

— Василиса Петровна… там это…

— Что?

— Кощей вас ищет.

У меня внутри ёкнуло. Хорошо это или плохо? Он знает про Аканэ? Злится?

— Где он?

— В своих покоях. Сказал, как вернётесь — сразу к нему. Дело есть.

Я вздохнула. Плечи тянуло от усталости, но откладывать разговор с Кощеем было нельзя. Тем более после всего. Нужно спросить его о том, что рассказал Глубыня, хоть и верилось в то с трудом.

— Иду.

Кривель поклонился и исчез в темноте, а я поправила кафтан, пригладила волосы и пошла вперёд, туда, где за тяжёлыми дверями ждал ледяной царь, от которого почему-то уже не хотелось бежать.

Кощей окликнул меня в тот момент, когда я была уже готова нырнуть в один из скрытых коридоров, чтобы сократить путь до его кабинета. Я была полностью поглощена печальными мыслями, и ему пришлось позвать меня дважды, прежде чем я услышала.

— Василиса, мы с Ляньгуанем собираемся пить чай. Не хочешь ли присоединиться к нам? — спросил Кощей. Змей стоял рядом и лишь легко развёл руками, мол, на всё воля хозяина.

— Не поздно вы чаепития устраиваете? — недружелюбно отозвалась я.

— Думается мне, этой ночью всё равно никто из нас не уснёт, — ответил Кощей.

Он уже знал, что Аканэ не вернулась, или догадывался, что не меняло ничего. Я почувствовала облегчение, что кто-то может разделить эту печаль со мной.

— Я привёз чай Цзинь Сюэ, — мягко добавил Ляньгуан, как будто это должно было стать решающим аргументом. — Когда-то Кощей особенно высоко оценил его.

Я колебалась несколько мгновений, а потом решительно кивнула.

— Хорошо. Ночной чай не такая плохая традиция.

Стол поставили в комнате Кощея, той само й, где жарко горел камин и стояло всего одно кресло. На этот раз к нему поставили ещё пару лавок, по одной с каждой стороны от стола. Ляньгуан расставлял чашки, и изящная глиняная посуда смотрелась в русском тереме так же инородно, как и её хозяин. Сначала появился небольшой чайник, покрытый светло-зелёной глазурью, с тонким цветочным узором, вслед за ним маленький чайничек и керамическая подставка с нефритовой лягушкой на ней, и только потом две пиалки. Ляньгуан чуть помедлил и с тихим стуком поставил ещё одну.

Кощей сел в кресло по главе стола и молча наблюдал за приготовлениями Белого Змея. Я принесла тарелку больших тонких лепёшек с орехами и мёдом. Ляньгуан посмотрел на неё с неодобрением, но ничего не сказал.

— В стародавние времена, когда императоры ещё советовались с драконами, в долине жили фениксы, — начал он как бы между прочим, — и звали их Золотыми Стражами Рассвета. Один феникс каждое утро пролетал над плантацией чая и однажды увидел юношу, который собирал чай так, словно это было величайшее из сокровищ. Феникс опустился на ветку дерева и долго наблюдал за юношей. Он был юн и весел и знал множество интересных историй. Тогда феникс стал прилетать к нему каждый день, и каждый день юноша рассказывал новую историю. Из-под его пальцев выходил самый дорогой, самый лучший в долине чай, а истории не заканчивались, — Ляньгуан сделал паузу и внимательно наблюдал, как первая порция воды стекает по спинке нефритовой лягушки. Кощей же следил за ним, будто видел в истории что-то большее, чем могла услышать я. — Время шло, и юноша старел и однажды не появился на поле. Шли дни, месяца и годы, а юноши все не было. Тогда один Белый Змей пожалел феникса и сказал, что его смертный друг больше не вернется. Феникс заплакал, в первый и последний раз, и в тех местах, куда упали его слёзы, выросли деревца Цзинь Сюэ. Собирать этот чай можно лишь несколько дней в году, когда золотые листочки покрыты нежным байхао. Тогда они обладают особым вкусом и лечат душу.

Золотистый чай кружил в пиале, и мне казалось, что он светится изнутри. Над столом разлился терпкий аромат. Ляньгуан легко подхватил чашечку и, придерживая её под дном, протянул с поклоном Кощею. Тот принял её.

— Давно мне не доводилось пить чай, — проговорил Кощей, вдыхая запах.

— Ты мог остаться в Туманных горах, и весь чай утёсов был бы твоим, — с лёгким укором заметил Ляньгуан и подвинул одну из пиал ко мне.

Кощей качнул головой, прикрыв глаза. Возможно, это был старый спор, от которого оба устали.

— Я не создан для утёсов, — только и сказал Кощей.

Я подалась вперёд, взяла пиалу и, внимательно наблюдая за мужчинами, поднесла её к губам одновременно с ними. Мы пили втроём, и это было странно — быть с ними на равных. Сидеть за одним столом с двумя бессмертными и пить чай, который помнит императоров. Я вдруг остро осознала, как далеко зашла. Цзинь Сюэ оказался нежным, он не бил по вкусу, а обволакивал золотистым облаком. Сначала чувствовались чистая цветочная сладость, которая сменялась травянистой пряностью, что оставляла долгое ореховое послевкусие. Чай согревал, но в то же время дарил легкое ощущение прохлады. Ляньгуан пил маленькими глотками, прикрыв глаза, Кощей же не сводил с меня взгляда.

Ляньгуан осторожно поставил пиалу на стол, коснулся веточки, что стояла в тонкой до полупрозрачности вазочке. А потом вдруг тихо произнёс, глядя куда-то сквозь стены терема:

— Цветы османтуса пахнут точно так же, как я помню, — голос его был тих, как шелест тех самых лепестков. — Тот же холодный, сладкий аромат, тот же налёт бессмысленной печали на языке.

Он отвёл пальцы, и веточка качнулась, словно от дуновения ветра.

— Странно. Запах неизменен. Камень неизменен. Даже узор на моих рукавах неизменен сотни лет. Меняются только те, кому я мог бы сказать: «Почувствуй, ведь это так прекрасно и так грустно». Где же те, кто разделит со мной не чай, а эти воспоминания? Или теперь они существуют лишь для того, чтобы отягощать мой собственный дух?

В комнате повисла тишина. Кощей смотрел на Змея, и в его взгляде не было обычной отстранённости. Я замерла с пиалой в руках, боясь дышать.

— Вам понравился чай, сяо гунян? — с улыбкой спросил Змей.

Я вскинула на него взгляд. От меня ждали чего-то изящного, умного, но о чае я могла рассуждать только категориями вкусный или не вкусный. На крайний случай — подойдёт ли под тортик.

— Это необычный опыт, — ответила я, призвав на помощь свои навыки переговоров. Ляньгуан хмыкнул.

— Итак, Аканэ не вернётся? — спросил Кощей, отставляя пиалу в сторону.

Умиротворение, которое почти было овладело мной, тут же развеялось.

— Да. Я не знаю,

— Она смирилась, — проговорил Кощей.

— Ей предстоит долгая дорога домой, — добавил задумчиво Ляньгуан. — Из нави путь неблизкий.

Я переводила взгляд с одного на другого и спросила наконец:

— Она что же, умерла?

Получилось жалобно.

— Мы все умираем, — философски отозвался Кощей. — Бессмертие — по сути лишь слишком долгая жизнь. И что остаётся?

— Люди, — ответил Ляньгуан, пристально глядя на меня.

— Чего сразу люди? — я зябко повела плечами.

Он быстро взглянул на Кощея, и тот сделал позволяющий жест, мол, прошу. Ляньгуан устроился поудобнее, приготовившись к нападению.

— Вы слабы. Глупы. Ограничены. Вы не способны даже увидеть истины, — голос Змея звучал сухо.

— Про мудрость толпы вы, видимо, ничего не слышали, — огрызнулась я.

— Толпа! Лучшее описание человечества, — горько воскликнул Ляньгуан. — Толпа глупых существ, от которой зависят наши жизни. Что может быть унизительнее?

Я задумалась.

— Считать себя умнее всех? — предположила я, и тут же Ляньгуан обжёг меня яростным взглядом. — Может быть, поодиночке мы не очень выдающиеся в массе своей, но вместе оказываемся куда мудрее, чем любой из небожителей. В конце концов, ни один бог не достиг такого роста, как человек.

— Ты смеешь сравнивать людей и богов?

— Я всего лишь говорю, что начальные условия у нас не одинаковые. Боги великие — кто же поспорит? Но они великие всегда одинаково.

— Однако от того не становится меньше.

Ляньгуан легко подхватил пиалу, поднёс её к губам. На некоторое время в комнате повисла тишина.

— И чего же добились твои люди? — усмехнулся Кощей.

— Всего, — отвечала я почему-то Ляньгуану. — Они начали, как дикари, что питаются корнями из-под ног, и достигнут звёзд, вот увидите. Их мысль больше, чем любое из божеств.

— Каждая их мысль есть искра божества, — парировал Ляньгуан.

Кощей откинулся на спинку кресла, пальцы касались губ, на которых играла усмешка.

— Извольте, — горячо возразила я, — но давайте заглянем в чертог Вечных скрижалей. И поищем трактат какого-нибудь бога. Нет? Может быть, трагедия? Философские теории? Математические выкладки? Может быть, мы найдём в сокровищнице Кощея прекрасную статую, сотворённую богом? Нет, — выдохнула я, распаляясь всё больше, а потом подалась вперёд. Мне было горячо, и дело было вовсе не в камине. — Даже вы, прекрасные бессмертные создания, преклоняетесь перед величием человека.

Я перевела дух, наслаждаясь коротким молчанием Ляньгуана. Лицо горело, в висках стучал пульс. Я выиграла этот раунд и захотела разделить победу с Кощеем, поэтому схватила из миски лепёшку, протянула её Кощею. Он подался вперёд, протянул руку, но не успел: Ляньгуан перехватил лепёшку и тут же откусил от неё, глядя мне в глаза.

— Не могу поспорить с тобой, Василиса, — сказал, он, изящно стряхивая крошку с указательного пальца. — Я не могу написать книгу, какую пишет человек. А ещё я не могу давать молока и мяса, да и шерсти с меня не возьмёшь. Вероятно, овцы тогда более великие, нежели люди, и мне стоит приглядеться к ним?

Я смотрела на Ляньгуана и не знала, смеяться мне или злиться. Он только что украл мою лепёшку, перебил мой жест и теперь ещё издевался, но в его глазах читалось лукавство. И я вдруг поняла: ему нравится со мной спорить. Нравится, что я огрызаюсь и не сдаюсь.

— Овцы хотя бы шерсть дают, — ответила я наконец. — А от вас, великих, какой прок?

— Но овцы без мудрого пастуха — это стадо, которое сожрёт своё пастбище и умрёт в собственных нечистотах, — продолжил он.

— Красиво сказано. Только люди не овцы.

Ляньгуан наклонился над столом:

— Нет? А что они сделали с лесами, где жили мои братья? С реками, где пели кощеевы мавки? С горами, где спали драконы?

Я вспыхнула:

— Мы строили! Города, дороги, мосты!

— На костях!

— Своим трудом! — я вскочила, не в силах больше сидеть, и Ляньгуан поднялся вслед за мной.

— Чужим! — возразил он. — Ты видела рабов, Василиса? Ты видела, как люди жгут людей за то, что они иначе молятся?

Я двинулась вдоль стола, неосознанно желая добраться до него и, возможно, вцепиться в его ханьфу, чтобы наконец достучаться:

— А вы, бессмертные? Вы не жгли? Не убивали? Не предавали?

— Мы хотя бы знаем, зачем, — Ляньгуан усмехнулся. — А люди это делают просто так. От скуки или страха. Оттого, что им навязали странные идеи.

Я подошла ближе.

— Ты боишься нас, да? — голос мой стал тихим, но дрожал от внутреннего трепета. — Боишься, что мы дорастём до тебя, что ты станешь не нужен.

Ляньгуан ответил не сразу. Глаза его гневно сузились, и он выхонул:

— Я? Боюсь?

Я вскинула голову: отступать было некуда.

— Да. Потому что если люди не овцы, тогда кто ты? Пастух без стада? Бог без молитв?

Воздух между нами стал плотным и почти звенел от напряжения.

— Хорошо. Допустим, — сказал Ляньгуан почти шёпотом, и каждое слово звучало резко, отрывисто. — Допустим, люди достойны. Допустим, они вырастут, — пару мгновений он молчал, разглядывая меня. — Но кто поведёт их? Кто остановит, когда они побегут к обрыву?

Я хмыкнула:

— Мы сами справимся.

— Сами? — Ляньгуан презрительно усмехнулся. — Сами вы уже бежите. Тысячу лет как. И каждый раз падаете, и залезаете выше по костям своих предков.

Ляньгуан подался ещё ближе, и я уже могла чувствовать его дыхание на коже.

— Им нужен пастух, Василиса. Не хозяин и не тиран. Пастух, который знает дорогу.

— И ты хочешь стать этим пастухом? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— Я? Нет. — Он кивнул в сторону Кощея, но взгляда не отвёл. — Я хочу, чтобы стадо было достойно пастуха.

Мы стояли так близко, что почти касались друг друга. Весь мир мой сузился до Белого Змея, и его ханьфу с тонкой серебряной вышивкой, и едва заметного запаха сандалового дерева. Я могла видеть поры на его коже, золотые крапинки в глазах и складки на бледных губах.

— А если стадо не хочет пастуха? — выдохнула я.

— Хочет.

— Откуда тебе знать?

— Я вижу.

— Довольно, — вклинился Кощей.

— Что же? — я даже его не услышала.

— Тебя. Ты злишься, и мне это нравится.

Я замерла, мне не хватало воздуха. Мне казалось, Ляньгуан повсюду: передо мной, и вокруг меня, что он забрался мне под кожу. Оставалось только брыкаться и злиться, глядя снизу вверх в насмешливые тёмные глаза.

Ляньгуан наклонился ещё ниже, настолько, что едва удерживался на грани приличия.

— Ты пришла к Кощею, ты служишь ему. Приняла его власть. Значит, хочешь.

— Я выбрала. Сама, — твёрдо сказала я.

— Выбрала. —

— Достаточно! — голос Кощея, громкий, требовательный, разорвал кокон, в котором мы находились оказались.

Ляньгуан всё ещё изучающе рассматривал меня, а я повернула голову к Кощею.

Он так же сидел в своём кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. По дереву расползались ледяные узоры, тонкие, как паутина. Кощей не сводил с нас взгляда.

Пронеслась мысль: «Что я только что делала?»

Щёки вспыхнули. Я стояла в полушаге от Ляньгуана, всё ещё чувствуя на коже его дыхание, его запах, его близость. Мы едва не касались друг друга. Мы спорили? Да, конечно, спорили. Только почему тогда внутри всё дрожало?

Кощей видел каждое моё движение, каждый взгляд. То, как я подавалась вперёд, и то, как Ляньгуан наклонялся ко мне. Слышал каждое слово, каждый аргумент. И не остановил.

Почему?

— Кощей, кажется, твоя сяо гунян смущена, — проговорил Ляньгуан довольно. — А ты говорил, она ничего не боится.

— Я и не боюсь, — возразила я не очень уверенно.

— Неужели ты не поняла, что это всё он? — негромко спросил Ляньгуан.

— Что?

— Он нас столкнул.

— Ох, — только и смогла выдохнуть я. — Это очень, очень плохо.

— Вполне в его стиле, — улыбнулся Ляньгуан и наконец отодвинулся от меня. — И что ты скажешь, друг мой? Тебе понравилось?

Кощей казался спокойным, но под глазами залегли тени. Он легко махнул рукой, когда заговорил:

— Не жалуюсь.

— Зато я жалуюсь, — проворчала я. В голове всё ещё шумело, и щёки отчего-то горели.

— Правда? — в тоне его слышалась скука. — А мне показалось, вы неплохо проводили время.

— Я…

Ляньгуан заговорщицки мне улыбнулся и качнул головой. Моя фраза оборвалась.

— Дело не в этом, — он двинулся к креслу Кощея, — а в твоей политике невмешательства.

— О чём ты? — нахмурился Кощей.

Тогда я поняла, куда клонил Ляньгуан, и подхватила прежде, чем он успел ответить:

— Ты называешь себя необходимым злом, да? Сидишь в тереме, смотришь, как мир рушится, и думаешь, что ты здесь непричём, что просто наблюдаешь.

— Я не наблюдаю. Я держу границы, — холодно поправил меня Кощей.

— Держишь, — кивнул Ляньгуан и положил руку на спинку кресла. — А внутри них что? Леший пожирает твои земли, мороки разбегаются, люди лезут в лес, а ты… — он сделал паузу, — испытываешь тех, кто рядом.

Кощей качнул головой:

— Это не испытание.

Я тоже подошла к нему, встала по правую руку.

— А что же? Свел нас, как петухов на бой, и смотришь.

Кощей вздохнул:

— Я просто не могу иначе.

Мы молчали некоторое время. Я присела на подлокотник — вопиющий в своём неприличии жест — и наклонилась ниже, чтобы быть ближе.

— Что значит «не могу»? — ласково спросила я.

Кощей не поднимал головы, он смотрел в сторону, на огонь.

— Я тысячу лет один, — наконец заговорил он, и я бросила встревоженный взгляд на Ляньгуана, который как-то незаметно стал моим союзником. — Тысячу лет я решаю, кому жить, кому умереть, кому дать шанс, кого наказать. И каждый день одно и то же. Границы. Лес. Царевны и Иваны. Демоны. Войны. Смерти.

Кощей остановился, и мы его не торопили.

— А вы… вы живые. Вы спорите, злитесь, смеётесь. Вы касаетесь друг друга. Вы…

Он не договорил. Я смотрела на него и вдруг со всей ясностью увидела то, чего не замечала раньше. Под всей этой ледяной корой, под властью и бессмертием, там, глубоко внутри, было что-то очень хрупкое.

— Помню, ты всегда так делал, — с теплотой протянул Ляньгуан, тоже придвигаясь ближе. — Искал тех, кто мог гореть.

Кощей усмехнулся.

Я снова вопросительно посмотрела на Ляньгуана: мне отчего-то стало важно его мнение. Он с улыбкой кивнул.

— Знаешь, Кощей, — начала я, перемещаясь ему на колени. Без спроса, словно давно имела на это право. Кощей напрягся, обжёг меня холодом на мгновение, но не протестовал. — Ты можешь быть каким угодно холодным. Жестоким можешь быть. Манипулятором. Наблюдателем, — я положила руку ему на плечо, и он наконец-то посмотрел мне в глаза. — Но мы рядом с тобой.

Ляньгуан хлопнул его по плечу:

— И не надо иначе.

Кощей выглядел сбитым с толку, будто не понимал, о чём мы говорим, переводил взгляд с одного на другого. И вдруг выдохнул и рассмеялся, словно всё было розыгрышем.

— Вы чудовища, — заявил он.

И мы приняли эти новые правила.

— Я думал, ты привык, — усмехнулся Ляньгуан.

Кощей ответил тихо:

— Я привыкну.

Но я одна знала, что такого шанса у него не будет. И от этой мысли всё внутри скрутилось в тугой узел боли, такой сильной, что на глазах выступили слёзы. Я зло сжала зубы, что не укрылось от Кощея. Его пальцы — холодные, осторожные — коснулись моей щеки, стёрли влагу. Он ничего не сказал.

— У нас остыл чай, — заявила я громче, чем нужно, ломая момент. — Может, кипяточку подлить?

— Следи за своими словами, сяо гунян, — с чувством оскорблённого достоинства сказал Ляньгуан. — Я заварю новый.

Он направился к столу, собирая пиалы, я же пока оставалась с Кощеем.

— И всё-таки мы умираем, — проговорил он, возвращаясь к началу спора.

— История циклична, друг мой, — отозвался Ляньгуан, который ополаскивал наши пиалы горячей водой. — Нам ли это не знать. И может быть, однажды люди снова будут нуждаться в тебе. Или во мне. Возможно, однажды история моей страны будет вызывать интерес во всём мире, и люди будут пересказывать друг другу сказания о небожителях.

Я могла бы рассказать о будущем и подтвердить или опровергнуть его самые смелые мечты, но чувствовала, что не имела права. Той ночью я не была гостьей, я была своей среди равных. И не имела права разгонять туманы будущего.

Глава 15

Иван Царевич

Я сидела на широкой лавке у длинного дощатого стола, придвинув к себе миску с дымящейся ухой. Рядом, на отдельном блюде, горкой лежали румяные пирожки с капустой. В одной руке у меня была деревянная ложка, в другой — горбушка свежего хлеба, ещё тёплая, с хрустящей корочкой, посыпанной крупной солью.

— … и вот представьте, Василиса Петровна, — Боня сидел напротив, пододвинув к себе стопку берестяных грамот и то и дело поправляя треснутые очки, — за сегодня уже три запроса из Богдойского царства! Три! — Он потряс в воздухе сразу двумя берестами, словно это были не письма, а боевые трофеи. — Купцы там, видите ли, наслышаны, что через «Эх, яблочко» можно с Хазарским каганатом цену на меха согласовывать, не выезжая из караван-сарая.

— Серьёзно? — я откусила хлеб, довольно сощурилась. Хлеб был хорош, такого в

— белка на хвосте разнесла, — Боня развёл руками и чуть не свалил стопку грамот. — Или вернее сказать, кони… — он задумался, почесал кудрявую макушку. — Короче, молва идёт. Особенно после того, как княгиня Апраксия через яблочко своего мужа прижала, чтоб к свету воротился, а то она, мол, всё, что нажили непосильным трудом, по миру пустит. Теперь все хотят такое же.

Я хмыкнула, представив эту картину. Хлеб вдруг показался ещё вкуснее, а кухня — теплее и уютнее. Я была невероятно довольна результатами нашего маленького предприятия.

— И что, работает?

— А то! — Боня аж подскочил на лавке. — Уж три града на «Яблочки» перешли, они теперь вместо голубей почтовых «Яблочками» пользуются. Голуби, говорят, раз — и улетели, а яблочко всегда при тебе. Соглашение лицензионное, правда, никто листать не горазд, — он погрозил пальцем куда-то в пространство. — Но это мы потом разъясним. На сходе. Аль на торгу.

— Боня, ты гений, — я отправила в рот ложку ухи и потянулась за новым куском хлеба. — Как у тебя на всё головы хватает?

— Счетоводство, Василиса Петровна, — Боня поправил очки и довольно улыбнулся, обнажая желтоватые, не слишком острые зубы. — Оно ж в голове всё по полочкам раскладывает. Цифры успокоение дают.

— Надо будет попробовать, — вздохнула я. — А то у меня от всего этого… — я обвела ложкой вокруг, имея в виду всё Тёмное царство сразу, — голова кругом.

Неожиданно распахнулась дверь, и я замерла над миской, не донеся порцию до рта.

— Василиса Петровна! — на пороге стоял Шаркунь. Рогатый, лохматый, с таким видом, будто только что бежал марафон до самого Царьграда. — Там это… из лесу девку привели.

Я бросила ложку в уху и застонала.

— Опять? — застонала я.

— Опять — не опять, да только она там стоит, у крыльца. Плачет. Говорит, за дарами пришла.

Я переглянулась с Боней. Тот пожал плечами, давая понять, что его компетенция заканчивается на бухгалтерии, а в делах девок из лесу он не советчик.

— Ладно, веди.

Шаркунь кивнул и исчез так же стремительно, как появился. Я вздохнула, отложила аппетитную хрустящую горбушку, вытерла руки о платок и приготовилась к очередному чуду.

Девушка, которую Шаркунь ввёл на кухню, была не такой, как предыдущие. Во-первых, ростом она была невысока, едва ли мне по плечо. Во-вторых, куда полнее, чем все те тонкие, как тростинки, девушки, что привыкли к тяжелому труду. Круглое лицо, румянец во всю щеку, руки в ямочках. Одета бедно — понёва домотканая, рубаха вышитая, но старая, лапти на ногах. И вся она тряслась мелкой дрожью, глядя на нас огромными испуганными глазами, особенно на мороков.

— Ты кто? — спросила я как можно мягче.

— Меня Олёной кличут.

— Олёна, как же ты оказалась так далеко от дома?

— Так это… Вечор вернулась Зорянка домой. Мы уж думали, запропала девка: волки пожрали, аль Кощей-злыдень заморозил. Я уж и сарафан её заприметила. Вдруг — слыш! Едет по темну что-то, колокольчиком звенит, как на упряжке. Мы в окно, а там телега самоходная, а в телеге той Зорянка сидит.

— Так Зоряна твоя сестра?

— Да, токмо неродная, — Олёна закивала. В тепле щеки её раскраснелись, и она стала выглядеть ещё здоровее. — Зорянка-то не просто на телеге приехала, зерно привезла, и тканей разных, и горшков глиняных с росписью чудной.

— И что? — я уже догадывалась, но надеялась, что ошибаюсь. — Звучит неплохо, в хозяйстве пригодится. Радовались бы.

— Так мамка тут же решила, что мне тоже приданое надобно! Еды с собой собрала, платок тёплый дала, — Олёна продемонстрировала полупустую корзину. — Сказала, иди, Олёнушка, и ты дары получи. Чем я хуже Зорянки? У неё вон теперь от женихов отбоя не будет. Иди, говорят, пока Кощей добрый, пока не передумал.

Я сидела, глядя на эту круглолицую румяную девушку, и в голове медленно, но верно выстраивалась картина абсурда. Моя система работала. Работала так хорошо, что теперь в Тёмный лес к Кощею бабы из деревень потоком отправляют своих дочерей за дарами. Как в санаторий или на курорт с путёвкой от профсоюза.

Я посмотрела на недоеденную горбушку, на Олёну, на Шаркуня, который старательно делал вид, что его тут нет, на Боню, который зачем-то открыл «Эх, Яблочко» и, кажется, собирался записывать этот случай в графу «непредвиденные расходы». А я про себя подумала: «Кощей меня убьёт. Но сначала, наверное, посмеётся. А потом убьёт».

— Ты есть хочешь? — спросила я первое, что пришло в голову. Мне нужно было время, чтобы придумать, что со всем этим делать.

Олёна икнула и закивала.

— Садись, — я махнула рукой на лавку напротив. — Ешь. Уха горячая, пирожки свежие. Хлеб, — я протянула горбушку, потом спохватилась, отломила половину и отдала. — Ешь. А мы… мы подумаем.

Олёна, не веря своему счастью, вцепилась в хлеб зубами и замерла, боясь, что сейчас её прогонят. Некоторое время все молчали: девица была занята ухой, Боня затратами, Шаркунь просто подпирал плечом стену.

— Значит, так, — я поднялась и принялась расхаживать по кухне. — Разрабатываем протокол.

— Чего? — не понял Шаркунь.

— Правила, — перевёл Боня, не отрываясь от записей. — Как подобает делать.

— Именно, — я кивнула. — Шаркунь, девицы сейчас толпой повалят. Где принимать будем? Они ж в лесу сидят под ёлкой. К весне у нас замороженных девиц будет не меньше, чем у Кощея.

— Так это. Мы можем дружину учинить. Отряд небольшой, чтобы лес прочёсывали, девок неразумных выводили, — предложил морок.

— Вот и учини. Учини! Или пункт регистрации поставь. Но не в тереме! Чтобы Кощей не видел, а то разозлится да заморозит их и нас с тобой за компанию.

— Будет сделано, — кивнул Шаркунь.

— Хорошо, а дела какие им выдавать? Никаких грязных полов не хватит, если они к нам каждый день ходить будут. Надо составить план работ, для которых нам помощь нужна. Если потребности нет, то девиц отправляем обратно в деревню, нечего сокровища Кощея просто так разбазаривать.

Боня поправил очки:

— Могу с Баитом покумекать, как заявки состряпать. На «Яблочках» всё будет. Мороки ли, русалки, лешие или Баба Яга — все смогут запрос свой направить да мы уж рассмотрим, девицу им выделим.

— Отлично, запиши себе в список ближайших дел. И обсуди с Кривелем и Шаркунем, какая помощь им чаще всего требуется. Следующий вопрос — оплата труда. Боня, вот тут твоя епархия. Разработай тарифную сетку. За какую работу какие дары полагаются, постарайся всё уместить в бюджет терема, чтобы нам не залезать в закрома Кощея. Спланируй закупки

Боня аж засветился:

— Василиса Петровна, это же… это же… я сейчас такую ведомость состряпаю! С коэффициентами! С надбавками за вредность!

Олёнка знай себе уху уминала, переводя любопытный взгляд с меня на мороков и обратно.

— И последнее, — я наставила палец на Шаркуня. — Дисциплина.

Он нахмурился:

— А чего Шаркунь сразу?

— Если кто из мороков к девицам приставать будет — не по делу, не по работе, а с ухаживаниями, — отправляем прямиком к богатырям на перевоспитание.

Шаркунь закашлялся.

— К каким ещё богатырям, Василиса Петровна? Где ж мы вам богатырей возьмём?

— К тем, что за Смородиной лагерем стоят. Не думал же ты, что я не узнаю. Они недавно вместе с деревенскими мёртвого царевича нашли, — при воспоминании о возможном Кощеевом преступлении сердце тревожно сжалось. — Так что никакой рогатой романтики тут! Не хватало нам, чтобы девицы начали чертят рожать. Всё! За работу. И найдите дело Олёнке, как поест. А я к Кощею пойду, разговор к нему есть.

Я решительно поднялась, расправила сарафан под неизменным потрясённым взглядом девчонки и собралась уже идти к Кощею на серьёзный разговор о мёртвых царевичах и личных принципах, когда дверь на кухню снова отворилась.

На пороге стоял Кривель. Он был мрачным и каким-то непривычно неловким, словно боялся чего поломать ненароком.

— Василиса Петровна, — начал он и запнулся.

Я насторожилась. Кривель никогда не мялся.

— Чего случилось?

Он переступил с ноги на ногу, покосился на Олёну, которая как раз дожевывала третий пирожок и с любопытством таращилась на нового морока, потом на Шаркуня, потом снова на меня.

— Там это… у ворот…

— У ворот что? — у меня внутри всё похолодело. Туман вернулся? Леший? Ещё какая напасть?

— Дружина, — ответил Кривель. — Стоят с оружием. Человек двадцать.

Я выдохнула. Всего лишь люди, с этим мы справимся.

— И чего хотят?

Кривель посмотрел на меня так, будто я сейчас грохнусь в обморок, а ему придётся меня ловить. Он даже шаг вперёд сделал на всякий случай.

— Они… Василиса Петровна, они за вами.

Я уронила руки. В кухне вдруг стало тихо. Боня опустил «Яблочко», Шаркунь замер у стены. Олёна перестала жевать и уставилась на меня с таким выражением на лице, будто я была ожившей сказкой, которую ей рассказывали в детстве.

— В смысле — за мной? — голос почему-то сел.

— Ну… — Кривель мялся, подбирал слова, и эта его нарочитая аккуратность была хуже всего. — Там главный у них… Иван-царевич. Говорит, приехал за невестой. За Василисой Прекрасной. Сражаться с Кощеем будет, вызволять вас из плена.

Ноги вдруг перестали держать, и я упала обратно на лавку. Сложила руки на коленях и смотрела на Кривеля во все глаза, а потом переспросила глупо:

— Что?

— Иван-царевич, — повторил Кривель, глядя на меня с таким сочувствием, что я видела: он всё понимает, возможно, даже больше, чем понимаем мы с Кощеем. — Требует, чтобы Кощей выходил на бой, а вас… — он сглотнул, — освобождал.

— Освобождал, — эхом повторила я.

В голове было пусто. Ни одной мысли. Только сказочная картинка перед глазами: Иван-царевич, каким я его представляла, когда только попала в этот мир, на белом коне, в сверкающей кольчуге поверх кафтана, с мечом наголо. Герой. Спаситель. Тот, кто должен был прийти и забрать меня в светлое будущее. Тот, кто скакал где-то целых пять лет.

А теперь он пришёл, и оказался совершенно не нужен.

— Ох, — выдохнула Олёна откуда-то сбоку. — Как любо…

— Замолчи, дурёха, — шикнул на неё Шаркунь, но без злости, скорее растерянно.

— Василиса Петровна, — Кривель шагнул ближе, понизил голос. — Я могу их того… задержать. Сказать, что вас тут нет. Что перевелись царевны. Что вообще все разбежались в Богдойское царство. Мороки наши в лесу их покружат, запутают, они до весны не выберутся. А там видно будет.

Я подняла на него глаза. Кривель смотрел серьёзно. Он правда готов был это сделать ради меня.

— А Кощей? — спросила я почему-то шёпотом. — Он убьёт царевича?

Кривель некоторое время смотрел на меня очень серьёзно, вовсе не как подчинённый на начальницу, а потом медленно покачал рогатой головой.

— Сомневаюсь я, Василиса Петровна. Ежели с царевичем этим счастье вам будет, так не пойдёт Кощей-батюшка его резать.

Внутри разлилось горячее чувство, такое нежное и такое неуместное, и свернулось где-то в пояснице пульсирующим шаром. Что мне было делать с Кощеем? С ним приходилось сложно, он был холоден, жесток, мыслил категориями, до которых мне было не дотянуться, а чувства… Если и был способен на них, то были те чувства бледными подобиями настоящих, человеческих.

Я вздохнула и обвела взглядом свою команду. Боня старательно отводил взгляд, листая «Яблочко», Шаркунь рассматривал кривые когти. Кривеля ждал моего слова и был готов хоть в лес, хоть на бой, хоть на переговоры. И Олёнка смотрела на меня круглыми глазами, не страшась и не смущаясь.

Я враз почувствовала себя беспомощной. Какая ирония! Я была готова управлять теремом, подчинить себе волшебный ключ, спасать мавок из ядовитого озера, а как речь зашла о делах сердечных, у меня опустились руки, а к глазам подкатили слёзы.

— Мальчики, что же мне делать? — голос был слабым.

Мороки хмуро переглянулись, вероятно, думая, как будут сражаться с дружиной царевича. И тут Боня резко опустил тарелочку, стукнул ею по столу. Яблоко сорвалось с обода, запрыгало по столешнице и упало на пол. Мы все обернулись к чёрту, а он смотрел на нас серьёзно, очки съехали на кончик пятачка, волосы взлохмачены, и в тот момент над ним вовсе не хотелось потешаться.

— Знаю я, как вам помочь, Василиса Петровна, — заявил он. — Коль доверите мне дело сие, избавлю я вас от Иванушки непунктуального.

— Боня, ты вовсе не должен… — начала я.

— Василиса Петровна, пусть идёт, — миролюбиво предложил Кривель. — У нас пока мыслей нет, токмо царевичу этому морду начистить. Может, Боня наш чего лучше сообразит.

Я внимательно посмотрела на своего бухгалтера. Он поднял яблоко, установил обратно на тарелку, одернул костюм и поправил очки.

— Не трясись. Ежели не получится, мы прикроем, — подмигнул Шаркунь, и мне сразу стало легче.

Казалось, весь терем пришёл в движение. Давно не приезжали царевичи вызволять своих невест, последним был Елисей, а за ним — царевич Златославы, тот самый, что не доехал до ворот Кощеевых. И вот наконец, устав от несчастий, жители терема стягивались на представление. Кикиморы — их никак не удавалось изгнать обратно на осенние болота — даже повязали нарядные красные платки, мороки гудели, переговариваясь, некоторые делали ставки. Не было только демонов,

Я вышла из кухни одной из последних, будто мне и дела не было до того, что происходит. Окна в анфиладе горниц были заняты кикиморами, поэтому я прошла дальше, в малую горницу, и встала там у окошка, отодвинув край тяжёлой занавески ровно настолько, чтобы видеть, но оставаться незамеченной.

А посмотреть было на что.

Перед воротами, на чёрной от недавнего пожара земле стояла дружина. Два десятка всадников, как на подбор, рослые, плечистые, в кольчугах, что казались жидким серебром в хмуром ноябрьском свете. Кони под ними — один к одному, вороные, сытые, холёные. У каждого воина висел щит за спиной, меч у пояса, копьё у стремени. И все молчали. Сурово так молчали, будто не в сказку попали, а на парад.

А впереди на белом коне, что перебирал ногами и косил глазом на терем, восседал сам Иван-царевич. Красавец: статный, плечи широкие, в кольчуге поверх зелёного кафтана, расшитого золотом. За спиной висел тяжёлый синий плащ, бархатный, на плече золотой застёжкой схваченный. Шапка с меховой опушкой, из-под которой выбивались русые кудри. Лицом — чисто писаный молодец: глаза ясные, нос прямой, усы чуть вьются, бородка аккуратная. И осанка прямая, будто кол проглотил.

Он сидел на коне и смотрел на терем с таким видом, будто уже победил.

Ворота скрипнули, и с крыльца спустилась маленькая фигурка. Боня. Он был в своих неизменных очках с треснувшим стеклом, в штанах и простой рубахе, перетянутой ремешком, и с «Эх, яблочком» в руках. Яблоко казалось особенно красным в сером свете дня. Боня шёл прямо к дружине, маленький, рогатый, с вихрами непослушных волос и с тарелочкой наперевес.

Я коснулась пальцами ключа, чтобы лучше через него слышать, и затаила дыхание.

Дружина зашевелилась. Кто-то тронул меч, кто-то усмехнулся. Иван придержал коня, который всхрапнул и переступил копытами.

— Ты кто таков? — голос у царевича оказался звонким, командирским.

Боня остановился в десяти шагах от коня, поднял голову. Очки блеснули на солнце.

— Бенедикториус Рогус. Бухгалтер Кощея Бессмертного, — провозгласил он.

Над поляной повисла тишина, да и в тереме все замерли, так что я слышала, как какой-то морок хлещет себя по ногам хвостом.

— Кто? — переспросил один из дружинников.

— Бухгалтер, — терпеливо повторил Боня и для наглядности постучал пальцем по тарелочке. — Финансовый учёт, лицензионные соглашения, инвентаризации всяческие.

Иван картинно нахмурился, брови сошлись, взгляд стал суровым.

— Что ты мне зубы заговариваешь, нечисть? Где Кощей? Пусть выходит, если не трус! Я за невестой своей приехал, за Василисой Прекрасной! Освобождать буду!

Боня ничуть не смутился. Он поправил очки, откашлялся и сказал спокойно, даже буднично:

— А вы, простите, на Тёмных услугах регистрировались?

— Чего? — Иван аж привстал в стременах.

— Заявку, говорю, заполняли? Нет? — Боня приподнял тарелочку, демонстрируя её царевичу. — Тогда понятно, почему мы вас не ждали У нас теперь порядок. Спонтанных сражений не предусмотрено, всё по протоколу.

Дружинники зароптали, переглядываясь, зашевелились. Кто-то засмеялся, кто-то выругался. Иван махнул рукой, призывая к тишине, и его быстро послушались.

— Ты что несёшь, рогатый? Какой протокол? Я — Иван-царевич! Я по праву пришёл, по закону!

— По какому закону? — Боня склонил голову набок, и в этом жесте вдруг проступило что-то не по-бухгалтерски ехидное. — Грамота у вас с печатью имеется? У нас, знаете ли, устные договорённости силы юридической лишены. А грамоты вы не подписывали, в архив не обращались, в реестре числиться не можете.

— Ты… — Иван побагровел. — Ты смеёшься надо мной?

— Как бы я посмел! — Боня прижал тарелочку к груди. — Я ж бухгалтер. Я к вам с добром, помочь хочу. Вы только скажите, так я сразу заявку оформлю. Тут, — он постучал по тарелочке, — всё просто. Смотрите, на следующий месяц окошко есть. Вы один на один рубиться изволите аль с дружиною?

Я смотрела в окно, приложив руки к груди, в которой стучало беспокойное сердце. Боня казался таким маленьким, таким беспомощным на фоне дружинников и их богатырских конец, но я чётко слышала с помощью ключа, что голос его не дрожал. Боня выплевывал слова поспешно, слишком громко, но страха не показывал и смотрел в глаза царевичу прямо и гордо.

Я почувствовала рядом с собой дуновение холода и застыла, боясь обернуться.

— Ты мне зубы не заговаривай! Говори, где Кощей? Где Василиса? — кричал на поляне Иван.

— Ага, вижу, с дружиною, — проговорил Боня, что-то отмечая в «Яблочке». — За это доплата требуется. Пошлина называется.

Я глубоко вдохнула знакомый запах пергамента и мороза. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что рядом со мной стоит Кощей, но я всё-таки скосила взгляд. Он замер, заложив руки за спину, и наблюдал за спектаклем, что разворачивался перед его теремом. Некоторое время я просто радовалась его близости, улыбаясь самыми уголками губ. От Кощея веяло холодом, но мне рядом с ним становилось тепло.

— Ты же не будешь сражаться с Иваном? — наконец спросила я, сама не зная, чего больше хочет моё сердце: чтобы он боролся за меня или чтобы отказался от сражения.

— А ты хочешь, чтобы я его убил? — Кощей посмотрел на меня сверху вниз.

— Нет! Конечно, нет, — поспешно ответила я. За окном Боня подошёл ближе к Ивану, тот нагнулся и рассматривал что-то на тарелочке. — Но твои правила…

— Правила говорят, что царевич прибудет за пленной царевной. Если ты скажешь мне, что ты в плену, то я немедленно выступлю.

Я снова посмотрела в окно. Боня что-то втолковывал Ивану, тот слушал — недоверчиво, но слушал. Дружина за его спиной перешёптывалась. Голова моя чуть кружилась от нереальности происходящего.

— Если я скажу, что в плену, — проговорила я медленно, — ты его убьёшь?

— Я буду сражаться, — поправил Кощей. — А убью ли, зависит от него.

Я закрыла глаза. Иван-царевич, тот, кто должен был спасти меня, стоял снаружи, красивый, статный, при полном параде, и даже не подозревал, что его жизнь сейчас висит на волоске, и зависит не от меча Кощеева, а от моего слова.

— Я не хочу его смерти, — сказала я тихо. — Он не заслужил такого.

— Я и не предлагаю.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

Кощей помолчал, глядя вперёд, а когда заговорил, голос его был мягким:

— Чтобы ты ответила на мой вопрос. Ты моя пленница, Василиса?

Я потёрла грудь, где стало так горячо и маятно, и кристалл, что когда-то Кощей подарил мне, врезался в нежную кожу.

— Нет? — неуверенно проговорила я, вслушиваясь в это короткое слово, и с дрожью поняла, как много оно значит. А потом повторила: — Нет. Я не

Кощей не улыбнулся, только чуть двинулся, и я почувствовала слабое прикосновение холода. Он всё так же наблюдал за Боней и Иваном, но черты его смягчились — он казался удовлетворённым.

— Тогда и вызова мне никакого нет.

Одолеваемая странной радостью, я снова повернулась к окну, плечом ощущая холодное присутствие Кощея. Это было непривычно, вот так просто стоять рядом, как будто мы нормальные люди.

Но вот Боня что-то сказал, и дружина зароптала громче. Ближний к царевичу богатырь обнажил меч, наставляя его на Боню, и тихая радость сменилась ужасом. Я дёрнулась, бросилась было бежать, но Кощей остановил меня лёгким прикосновением. В панике я вскинула на него вопросительный взгляд. Кощей оставался спокоен:

— Бенедикториус так счастлив защищать тебя. Позволь ему.

Не удовлетворённая этим, я выглянула на улицу. Боня даже не дрогнул под мечом, только поправил нервно очки. Оставаться на месте было мучительно, я ожидала удара по моему мороку в любой момент, поэтому приникла к стеклу, не беспокоясь больше, увидят меня или нет.

— К чему это, милостивый государь? — спросил Боня скучающим тоном. — От того, что я умру, запись на Тёмных услугах не появится и очередь ваша не продвинется. И штраф получите. За несанкционированный бой на земле Кощеевой.

Иван-Царевич взмахнул руками.

— И что мне теперь делать прикажешь, нечистый? Я перо жар-птицы нашёл, яблок молодильных во! — он оттопырил седельную сумку. — Целую корзину набрал. Змея о трёх головах победил. В шахматы обыграл, правда, но речь не о том. Пять зим скитался! И всё зря? Ох, проклятье, — он потёр лоб, покачал головой. — Какая же это глупость! Какая всё глупость!

Всего одна фраза, но она задела меня за живое. Я присмотрелась к Ивану внимательнее: сказочная поталь облезала с него, обнажая взрослого, достойного мужчину, который стоял у ворот тёмного царя и собирался положить жизнь за неизвестную ему царевну, которую видел мельком целых пять лет назад.

— Вот, не хотите ли в качестве утешения яблочко да по тарелочке получить? — предприимчивый Боня протянул своё «Яблочко» Ивану, и ближайшие дружинники сгрудились вокруг него. — Можно картинки на расстояние посылать и болтать без всяких ваших голубей. Быстро и удобно. Вы так можете Василисе Петров… Прекрасной позвонить, разрешить ваши неясности.

— А как им пользоваться? — спросил Иван, раскручивая несчастное яблоко.

— О, это просто. Слезайте с коня, я вам покажу, — Боня призывно махнул рукой. — Ещё есть царская версия. В золоте! Одна штука осталась…

Кощей шагнул от окна с видом, с каким закрывают хорошую книгу.

— Ну что, кажется, эта сказка закончилась счастливо? — спросил он.

— Для Ивана точно, — улыбнулась я. — Представляешь, жениться на женщине, которая пять лет провела в тюрьме, а ты её даже не видел! Может, и не узнал бы своей Василисы, а всё туда же — жениться.

Кощей усмехнулся. Потеряв интерес к происходящему во дворе, он пошёл дальше, и я последовала за ним бок о бок.

— Так случается чаще, чем ты думаешь. Помнишь Ивана нашего, что в лесу живёт?

— Который с Серым Волком дружит? Конечно, помню, — чтобы фривольно не ухватить Кощея под локоть, я сцепила пальцы в замок.

— Было то… лет двадцать назад. Увёл я тогда Варвару Красу, превратил в голубя. Явился за ней Иван Царевич — Яга клубок ему волшебный дала — и узнал невесту среди дюжины таких же голубок, всё по правилам. Препятствовать я им не стал, отпустил в добрую дорогу. Кажется, они даже свадьбу сыграли.

Тут нас остановил морок, протянул Кощею берестяные грамоты. Он прервал рассказ, пробежал глазами неровные строки.

— Подготовь Зевсу отчёт о пребывании у нас мойр, — распоряжения были сухими, короткими, — а также список затрат на них. Вечером подпишу приказ о возврате на Олимп.

Морок поклонился и побежал дальше. Мы продолжили путь.

— Так вот, прошло всего полгода, как Иван явился снова в мой терем, — Кощей возобновил рассказ, будто и не прерывался. — Я уж думал, с царевной что приключилось, он новую поехал вызволять. Но нет. Варвара оказалось властной и ворчливой женой, а Иван… слишком мягким молодцем. Не выдержал он характера супруги и сбежал, попросился ко мне в лес жить. Я ему сначала не поверил, но он так пел о срубе, рыбе в озере, грибах по осени, что я решил: пускай. Глаз с него первое время не сводил, всё мыслями в лес оборачивался. А он — ничего. И правда рыбачил, по грибы ходил, сад разбил. Потом освоился и в терем стал заходить, в шахматы поиграть или новости лесные обсудить. Или на Бабу Ягу пожаловаться, любит она его изводить, — Кощей покачал головой в ответ на какой-то невысказанный вопрос.

— И ты его принял? — переспросила я. — Вот так история! А как же его жена, Варвара, одна справляется?

— Насколько могу судить по донесениям, неплохо. Замуж больше не вышла — нельзя, но казну держит, с соседями воюет. Одним словом, на своём месте, — тут мы пришли к чертогам вечных скрижалей, и Кощей остановился. Некоторое время он изучал меня, а потом вкрадчиво спросил:

— Ты… ничего не хочешь мне сказать?

Вопрос этот ударил в меня, выбил дух. Я уставилась на сапоги Кощея, не решаясь поднять взгляд, и лицо горело, а сердце стучало, как бешеное. У меня была всего одна тайна, но такая, что холодила моё нутро не хуже Кощея. «Он знает! Знает! Что я обманула, что не могу быть ему опорой, что брошу и терем, и его. И не знаю, что со всем этим делать, глупая, глупая женщина!» На лбу выступила испарина, и мне казалось, я дышу жаром от стыда.

— Я же знаю о смерти царевича Дмитрия, — с укором сказал Кощей.

Я вскинула голову прежде, чем успела подумать, поймала взгляд его бледных глаз. Щёки всё ещё пылали, а лоб стал холодным и липким.

— Дмитрия? — я едва шевелила непослушными губами.

— Да. Жениха Златославы.

Мне пришлось призвать всё своё самообладание, чтобы не выдохнуть слишком громко. Облегчение оказалось практически невыносимым, и я с трудом устояла на ногах. Медленно втянула в себя воздух.

— Я хотела спросить тебя, — голос предал, дрогнув. — Но всё не было времени.

Кощей развёл руками:

— Итак, мы здесь. Спрашивай.

Судьба пропавшей царевны в тот момент казалась такой несущественной по сравнению с тем, что Кощей не раскрыл меня, что я получила ещё небольшую отсрочку, но я заставила себя говорить:

— Это ты убил царевича?

Кощей остался спокоен, будто я его спрашивала не об убийстве, а о погоде.

— Я тебе столько рассказывал о своих

— И всё-таки, — упрямо повторила я скорее для того, чтобы выиграть время, нежели чтобы получить ответ. — Я хочу знать.

— Я не убивал Дмитрия, — сказал Кощей ровно. — Но тот, кто это сделал, хотел, чтобы подумали именно на меня.

Я резко вдохнула. Колени стали ватными, и мне отчаянно хотелось за что-нибудь схватиться.

— Прости, — прошептала я, не уточняя, за что именно.

Кощей кивнул, будто принял это извинение или отложил его на потом.

— Тайна редко остаётся тайной надолго, — добавил он. — Особенно если в ней замешаны живые люди.

Я медленно распрямилась. Сердце уже билось ровнее. Царевича Дмитрия было жаль. То была настоящая, честная жалость к парню, который не дожил до свадьбы, и к Златославе, которая так и не стала женой. Но глубоко внутри ворочалось тёплое чувство успокоения: Кощей не знает про меня. Я ещё жива, у меня ещё есть время.

Глава 16

Предел холода

Терем опустел.

Я стояла посреди коридора, где ещё недавно мороки носились с утра до ночи, и не узнавала его. По комнатам разлилась тяжёлая тишина: ни топота копыт по деревянным ступеням, ни шорохов за стенами, ни вечных криков Шаркуня, потому что и кричать больше было не на кого. Слышно было только скрип половиц под ногами да моё собственное дыхание, и даже ключ показывал в основном пустоту.

Мороки уходили. Не все сразу — поодиночке, по двое. Сначала ушли те, кого переманил Леший, потом те, кто испугался. Следом потянулись и те, кто решил, что с новыми порядками они не согласные. Кривель рвал и метал, Шаркунь ходил мрачнее тучи, но остановить это было нельзя. Терем таял на глазах.

Я вышла в сени и остановилась. В углу, там, где сходились две стены, чернела слизь. Она росла прямо на глазах, и стоило отвернуться, как её становилось всё больше. Слизь расползалась быстро, как плесень на старом хлебе, от неё разило болотной гнилью и ещё чем-то кислым, от чего першило в горле.

Я присела на корточки, присмотрелась. Вот тварь. Она шевелилась, перетекала, пузырилась мелкими волдырями и казалась живой. Вчера я собственноручно скребла это место щёткой и золой, а сегодня слизь вернулась, стала назло мне только жирнее и чернее.

— Дрянь какая, — зло сказала я.

— Согласен, о менеджер моей пустыни. Отвратительное зрелище.

Я вздрогнула и обернулась. В проёме стоял Джанахар. Ифрит прислонился плечом к косяку, сложив руки на мощной груди, и смотрел на слизь с выражением глубочайшего презрения.

— О, Джанахар. Как проходит ваш день? — спросила я.

— Скучаю, — пожал плечами ифрит. — Кощей со Змеем обсуждают нудные планы, кровосос пытается им угодить. А здесь… — он повёл носом, принюхиваясь, — здесь пахнет смертью и разложением. И пирожками, кстати, очень вкусно пахнет.

— Пирожки потом, — отмахнулась я. — Вы знаете что-нибудь про слизь?

Джанахар отлепился от косяка, подошёл ближе. Присел на корточки перед чёрным пятном рядом со мной, только без опаски — он вообще ничего не боялся, этот безумный ифрит. Я почувствовала острый, знойный запах его кожи, отшлифованной тысячью песчаных бурь.

— Это не просто слизь, менеджер моих пустынь. Это проклятие, мелкое, зловредное. Этот недостойный червь хочет, чтобы вы знали: он рядом.

— Я и так знаю, — буркнула я. — Спасибо, напомнили.

Джанахар усмехнулся, обнажив крупные белые зубы.

— Мало знать. Если желаешь избавить дом от отравы, найди её источник. Проклятый предмет. Как найдёшь его, о хранительница ключа, тогда сможешь терем очистить.

Я нахмурилась, поднялась.

— Предмет? Какой?

— Любой может быть. Камень, кость, кусок дерева… — ифрит пожал плечами. — Я не знаю, пытливейшая из менеджеров. Я воин, а не следопыт. Но если хочешь, могу спалить тут всё к шайтану! Тогда точно поможет.

— Спалить терем Кощея? — уточнила я.

— А почему нет? Новый построит.

— Джанахар…

— Ладно-ладно, — он поднялся, отряхивая колени. — Ищи сама. Можно было бы Вираджана попросить, если бы он не ушёл.

Я резко развернулась к ифриту, уверенная, что ослышалась.

— Вираджан ушёл? Когда?

Джанахар сделал вид что удивлён.

— О, так ты не знала? Я думал, что ты благословлена Кощеем видеть всё в тереме. Ладно-ладно, не сердись, о роза северных лесов! — он громко засмеялась, видя моё замешательство. — Тебя так весело дразнить, я теперь понимаю лисицу. А Вираджан спорил с Кощеем полночи, а потом ушёл.

Это были нехорошие, тревожные новости, потому что послы не уходят под покровом ночи, даже если они трижды демоны. По царству Кощея шли трещины, невидимые, но глубокие, мне казалось, я чувствую их под пальцами, и если постараться, можно даже увидеть, как они разрывают ткань сказки.

— О чём они спорили? — тихо спросила я.

Джанахар выпустил струйки дыма из ноздрей, нахмурился.

— Не думаешь ли ты, презренная смертная, что Джанахар, повелитель песков и ветров, подслушивал под дверью русского царя? — его голос возмущённо гудел. — Ты считаешь его достоинство размером со скарабея?

Я не поверила его гневу и протянула:

— Джанахар…

— О нет, недостойная смертная, не раскрою я тебе тайн, ибо мужчинами они были сказаны и между мужчинами останутся, и не коснутся твоих розовых ушей!

— Джанахар…

Ифрит посмотрел налево, направо, как будто хотел убедиться, что нас никто не подслушивает. В иные дни, когда пространства между стенами были полны мороков, в этом был смысл, но тогда терем почти опустел.

— Вираджан говорил, что Кощей слаб, — доверительно сообщил Джанахар. — Что власть его заканчивается, и смертная в его опочивальне — лучшее тому доказательство.

— Он совсем совесть потерял? — возмутилась я. Глаза ифрита смеялись. Они все играли со мной, эти великие бессмертные демоны, стремясь разнообразить своё одиночество живой искрой.

— Говорил, что Кощей виноват в уходе Аканэ, что не удержал её. Нам всем нравилась лисица, мне она напоминала пустынного фенька: глупая, но безобидная. Только Вираджану она нравилась больше всех, — Джанахар вздохнул.

— Ты думаешь, он ушёл из-за Аканэ?

Ифтир снова сдвинул кустистые брови к переносице.

— Ты думай, что плетёшь языком, бестолковая смертная! Разве будет великий демон уходить из-за такой блажи! — воскликнул он, вмиг потеряв игривый настрой. Я его решительно не понимала. — Всё, умаялся от твоей бесконечной глупости. Пойду, испрошу у повелительницы печей пирожков.

* * *

День выдался занятым и в то же время муторным, сложным. У озера, недалеко от леса, лагерем встала дружина Ивана Царевича: их предводитель никак не мог решить, что же ему дальше делать. Эти мелькающие шлемы, знамёна, ржание лошадей и богатырский смех изрядно раздражали Кощея, и он несколько раз за день порывался

Я решилась сделать это сама. Позвала с собой только Боню — на всякий случай. Пока шла до лагеря, успела несколько раз пожалеть, но заставила себя довести начатое до конца. Развернуться и скрыться было бы крайне глупо. Под моими сапожками ломались стебли сухой травы, до которой не добрался огонь, и корочки льда: ночью ударили морозы, и рыхлая влажная земля затвердела, покрывшись тонким льдистым панцирем. В воздухе пахло сыростью, прелой листвой, дымом и первой стужей. Мне не было холодно: на мне был добротный кафтан с опушкой и разрезными рукавами, меховая шапка покрывала голову, а руки я спрятала в вышитые тёплые рукавицы.

Дружинники увидели нас, начали звать и махать шапками, на которые они сменили шлемы. Иван Царевич появился ещё до того, как я подошла к лагерю. Он стоял, недвижимый, и внимательно смотрел за нами.

— Василиса… Прекрасная? — моё имя слетело с его губ вместе с облачком пара.

Я улыбнулась. Мне было приятно и его узнавание, и удивление.

— Здравствуй, Иван, сын Берендеев, — протянула я, кланяясь. Щёки царевича покрылись пятнами, то ли от холода, то ли от смущения.

— Здравствуй, Василиса Ярославна!

Боня откашлялся.

— Петровна она, — шепнул он. — Дюже лютует, когда Ярославной её кличут.

— Можешь звать меня просто Василисой, — предложила я с улыбкой.

— Василиса, но как же? Это получается, что я тебя в Кощеевом логове бросил? Послушал нечисть рогатую! — с искренним горем воскликнул он и схватился за голову. Теперь у него покраснели и уши, и шея.

Дружинники переглянулись, стали подтягиваться, недобро на Боню поглядывая. Некоторые положили руки на мечи.

— Нет! — я выставила руки, пытаясь остановить недоразумение. — Всё в порядке. Бенедикториус действовал в соответствии с уставом. Я не в плену, не страдаю и не мучаюсь. Я здесь работаю.

Над лагерем повисло неловкое молчание.

— Ну вы даёте, Василиса Петровна, — покачал головой Боня. — Вы задачу нашу легче не делаете.

Я виновато пожала плечами.

— Я менеджер здесь. Управляю теремом. И как менеджер, я хотела предложить вам в дорогу мехи с водой — из озера пить нельзя, да и из ручьёв пока тоже. У нас тут эпидемия была. Да, и еды немного: сыра, мяса вяленого хлеба. Чтобы в дороге вам веселее было.

Иван вздохнул, развёл руками.

— А я вот и не знаю, Василиса, что делать мне теперь? Я ж всю жизнь по писаному прожил: науки учил разные, за море ходил, невесту выбрал, — он показал на меня. — Невесту ту Кощей-супостат украл, так я вызволять поехал, как всякому царевичу полагается. А теперь что? Есть у меня перо жар-птицы, яблоки молодильные. Яблоко на золотой тарелочки. Ограниченная чеканка! — горько усмехнулся он, демонстрируя свою тарелочку. — А что со всем этим делать, не ведаю.

Мне стало жаль Ивана. Проживать роль проще, но когда она ломается, оказывается, что смысла за ней не было. И надо его искать, а как делать это, никто не подсказывает. В чём теперь был смысл жизни Ивана Царевича, который не спас невесту и не победил Кощея.

— Просто живи, — тихо, ласково попросила я, погладив Ивана по руке. — Возвращайся в своё царство, помогай отцу. Невесту себе подбери… Уж не знаю, какую. По уму, по сердцу — как тебе угодно. Это всё, — я обвела рукой поляну, и озеро, и Тёмный лес, — не конец, а только начало. Твоё начало, Иван.

— А где же твоё начало, Василиса? — пылко спросил он. — Ты его нашла?

Я пожала плечами:

— Наверное, там же, где и конец. Не волнуйся за меня, я не пропаду.

— Так что же передать твоему батюшке? — спросил Иван. — Он же с горя поседеет, коль узнает, что дочка его единственная у Кощея на посылках.

— Я ж не на посылках, — я покачала головой. — Ну если хочешь, скажи, что я гостья дорогая. Смотри, в какие кафтаны Кощей меня наряжает! Я пью китайский чай с полубогами и читаю древние истории. Скажи отцу, что ему не нужно стыдиться за меня.

Иван посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Добро. Коль говоришь так, значит, и впрямь не мучает тебя Кощей, впрямь ты его гостья. Только обещай, ежели обидит тебя, ежели останешься без крова, то приедешь в Берендеево царство. Тебя там будут ждать всегда как дорогую сестрицу.

— Спасибо, Иван. Доброй дороги тебе. И вам дороги доброй, славные богатыри! — прокричала я громко, и мы с Боней поклонились им. — Благодарю, что приехали за мной и вознагражу вас пищей сытной.

Дружинники встретили мою идею радостным гомоном, и на том я посчитала свой долг перед Иванов Царевичем закрытым. Я стояла на крыльце и наблюдала, как его дружина снимается с лагерем, получив обещанный провиант, а рядом со мной всё крутилась Олёнка.

— Ты скажи мне, удалось сарафаны царевнам подшить? — спросила я. С уходом мороков работы становилось всё больше.

— Нет, Василиса Петровна, — беспечно ответила Олёнка и мечтательно вздохнула. — Каковы богатыри, а? Мне б замуж за такого пойти. Аль за царевича? — встрепенулась она. — За царевича-то получше будет.

— Вот что, Олёнка, ты не обижайся, но ты живёшь тут уже пару дней. Ешь, пьёшь, мужиков рассматриваешь, а толку от тебя — ноль! Ты не в санаторий приехала, — я упёрла руки в бока. — Поэтому сегодня же отправляешься домой.

Олёнка радостно подпрыгнула.

— Ой, как славно! А подарков дадите? Чтоб телегу целую?

— Дам, — пообещала я и тут же крикнула, скрываясь в тереме: — Шаркунь! Подготовь-ка телегу самоходную. И наполни её углём.

Наступил вечер, и терем казался даже тише и темнее, чем обычно. Я ждала Кощея у него в кабинете, надеясь побыстрее подписать бумаги и закончить этот день с кружкой горячего молока и лепёшками. От скуки я гоняла яблоко по тарелочке, и она улавливала то одно изображение, то другое. Меня заинтересовал дородный бородатый боярин, который стоял у своей тарелочки и с волнением оглаживал бороду.

— Это… Как же там… — кряхтел он неловко, и я с любопытством подалась ближе. — Людмилка! Я тут вирши для тебя сочинил. От всего сердца своего. Послушаешь? Это… Полюбил я тебя, словно месяц — ночь, — пробасил боярин, переминаясь. Я почувствовала, как начинают гореть щеки от острого чувства смущения и сопричастности и приложила к ним ладони. — Словно солнце — росу на заре. Я бы всех от себя прогнал прочь, кроме мыслей моих…

Пальцы с тёмными когтями ловко схватили яблочко, не позволив мне досмотреть признание до конца.

— Кощей! Ты не дал мне дослушать стихи!

— Василиса, должна же ты иметь хоть какое-то уважение, — с укором протянул Кощей. — Боярин этот — взрослый мужчина, объясняется со своей женщиной, и тебя третьей они не звали.

От отповеди такой щёки раскраснелись ещё сильнее.

— Это что же, солидарность? — воскликнула я, лишь бы скрыть смущение. — Неужели Кощей сочувствует человеку?

Он посмотрел на меня и отметил иронично:

— У меня получается. Чувства людей не столь сложны.

— Ох, можно подумать, ты никогда за людьми не подсматриваешь, — фыркнула я, поднялась с кресла и встала рядом с ним, плечом к плечу.

— В этом нет необходимости, — ответил Кощей, глядя в очаг, и тёплые отблески огня на его лице создавали иллюзию, что он живой. В уголках глаз появились тени, и на мгновение показалось, что он привык улыбаться. — Странным образом договоры, тайны, душевные беседы — всё, что люди доверяют «Яблочкам», приходит ко мне. Мой разум превратился в сундук в чулане, куда я бесконечно складываю чужие истории.

Я замерла. Сначала слова просто не доходили: я услышала их, но мозг отказывался складывать их в осмысленную картину. А когда сложил, у меня внутри всё похолодело.

— То есть… — голос сел, пришлось откашляться. — То есть ты слышишь всё, что говорят с помощью «Яблочек»?

— Не слышу, — Кощей замялся в поисках подходящего слова. — Я просто знаю. Целиком. Будто каждый разговор, мысль или желание — отдельный драгоценный камень, цельный и обработанный. Они приходят ко мне сами. Я не ищу их. Они просто… есть.

— Но как это может быть?

— Я пока сам не понял. Думаю, всё дело в том, что «Яблочки» питаются моей силой.

Я отвернулась, прижала ладони к вискам. В ушах шумело. «Яблочки» питаются его силой. Каждый разговор, каждая тайна, каждая глупая сплетня — всё это течёт к нему. Из-за меня, потому что это я придумала их продавать. Радовалась, когда Боня докладывал о новых заказах. Я гордилась, что мы охватили три царства, заинтересовали даже Хазарский каганат, а теперь всё это обернулось возможной катастрофой. Оказалось, что я просто раздавала людям удавки, и каждый, кто купил «Яблочко», теперь открытая книга. Для Кощея Бессмертного.

Я прошлась мимо очага, туда и обратно. Остановилась, хотела что-то сказать, но передумала и продолжила вышагивать. Мысли скакали, как бешеные, и никак не получалось выбрать одну, толковую.

— Получается… — я сглотнула. — Получается, ты своего рода сервер?

— Я пока не знаю таких слов, — Кощей качнул головой. — Я могу воспользоваться своей извечностью и понять, но предпочитаю этого не делать.

— Почему?

— Потому что если я пойму, я не смогу делать вид, что не знаю. А мне нравится делать вид.

— Ты хочешь сказать, что мог бы узнать всё, что происходит в мире, но не хочешь?

— Знать, что угодно. Быть — где угодно и когда угодно. Видишь ли, я существую вне времени и вместе с тем — во всех временах сразу. Проклятие быть царём нави, — Кощей невесело усмехнулся. — Но знание — это ответственность. А я слишком устал.

Я остановилась. Посмотрела на него.

— А я? Про меня ты тоже всё знаешь? Смотрел в этой своей извечности?

Наверное, в голосе звучала обида, потому что Кощей посмотрел на меня с недоумением.

— Нет, к чему бы мне это понадобилось?

Некоторое время я молча, нервно растирая левую ладонь пальцами, потом выпалила быстро, почти зло:

— Ты никогда не спрашивал, кто я. Как жила. Чем. Что я люблю, а что ненавижу. Ты сам залез мне в голову, или… — я запнулась. — Или тебе просто всё равно?

Кощей повернулся к очагу, потёр подбородок.

— Не вижу в том необходимости. Твоя прошлая жизнь — она за тысячу лет отсюда. Мне же достаточно того, что ты говоришь и что делаешь. Истина в настоящем, всё остальное — пыль. Если тебе это важно, то я смотрю на тебя так внимательно, как не смотрел ни на одно живое существо уже очень, очень давно.

Я выдохнула. Мне не хватало разума, чтобы осознать Кощея, не было в моей жизни задач, сравнимой с этой. В тот момент я ощутила себя песчинкой под ногой слона, и слон этот остановился на секунду, чтобы присмотреться ко мне. Какая прихоть! Песок уносит ветер, а слоны идет дальше. Я вдруг остро ощутила, как исчезаю из его жизни. Я исчезну, а он даже не заметит.

— И теперь, когда «Яблочки» зависят от твоей магии, ты можешь получить над людьми полную власть? — проговорила я, чтобы отвлечься от собственных неприятных мыслей. По крайней мере, возможно, я не уничтожила мир.

— Что ж, над этим стоит поразмыслить. Заглянуть в будущее и провести исследование.

Голос его звучал буднично, почти скучающе, а у меня внутри всё дрожало. Потому что я вдруг вспомнила, что этот человек и не человек вовсе, это существо держит в руках не просто судьбы, а души каждого, кто купил «Яблочко». А я знала, что их будет становиться всё больше и больше, и однажды эту волну уже будет не остановить.

— У тебя получится увидеть будущее? Часто ты такие исследования проводишь?

Кощей кивнул, глядя в огонь. Оранжевые языки лизали обугленные поленья, тянулись к прутьям решётки, словно хотели его согреть.

— Да, часто. Например, в последнее время мой разум занимает одно исследование. Умозаключительное, — сказал он, повернувшись на полкорпуса.

— Правда? И какое же?

Кощей не ответил, и молчание его длилось так долго, что я почувствовала укол раздражения. Уж очень мне хотелось узнать больше о новых способностях Кощея, а также о том, какие угрозы для человечества это несёт, потому что я сама была напрямую причастна к такому повороту. Но когда я подняла взгляд, то увидела, что Кощей пристально смотрел на меня.

— Расскажешь, что за исследование?

Он замялся на пару секунд, а потом кивнул:

— Да, пожалуй.

Кощей не торопясь подошёл ко мне и, засомневавшись на секунду, дотронулся до моей щеки. Я вздрогнула от неожиданности, хотела отшатнуться, но удержалась. Пальцы с загнутыми когтями скользнули дальше, по шее и за ухо, легонько царапая кожу.

«Кощей?» — хотела окликнуть его я, но вместо этого замерла, как зверёк перед хищником, боясь пошевелиться.

Кощей медленно наклонился к моему лицу и замер, когда его губы были в миллиметрах от моих. Сердце один раз стукнулось в грудную клетку со всей силы, а затем забилось, как бешеное. Я чувствовала знакомый запах и прохладное дыхание на своей коже, и жаркое волнение поднялось к горлу, сдавило грудь. Отчего-то мне стало страшно.

Кощей подался

Потом он снова поцеловал меня, на этот раз смелее и чуть дольше. Губы его были холодными и твёрдыми, но я чувствовала, как они наливаются теплом под моими. Кощей отстранился, посмотрел на меня внимательно, скользнул взглядом по волосам, ресницам, губам, что-то отмечая, а мне хотелось закричать: «Я не растаю, дурак!» Но я упрямо молчала, цепляясь за шершавую ткань камзола, и во все глаза смотрела на него, как будто он выносил мне приговор.

Кощей кивнул, удовлетворённый, и снова приблизился. Поцелуй стал глубже, медленный, внимательный, как будто Кощей запоминал каждую секунду: как мои губы отвечают ему, как я вздрагиваю от его прикосновений, как дыхание становится рваным. Его рука скользнула к моему затылку, осторожно придерживая голову, но не сжимая. Другая легла на талию, холодная даже сквозь ткань.

Я дрожала, и температура тут была вовсе непричём. Я дрожала из-за Кощея, из-за его близости и от мысли, что он сам предложил эту близость. От того, как он был осторожен и как его пальцы касались моих волос. От ощущения, когда моё горячее дыхание смешивалось с его, спокойным и морозным. Я подалась вперёд, обвила руками его талию, мысленно умоляя об одном: «Только не останавливайся».

Кощей отстранился снова, открыл глаза.

— Интересно, — тихо сказал он, почти себе под нос. Голос его был низким, хриплым, как будто он сам удивился тому, что говорит вслух. — Тебе не больно?

Я сглотнула, молча покачала головой. Кощей внимательно следил за моей шеей, за тем, как дёрнулась глотка, и я, помедлив, снова сглотнула, позволив ему насладиться видом. А потом он сделал то, чего я совсем не ждала.

Он медленно провёл большим пальцем по моей нижней губе, мягкой и ещё влажной, как будто изучал текстуру. Потом наклонился и провёл языком по тому же месту. По моей спине разлилась нега, которая перерастала в настоящий жар, что стирал всякое смущение. Я скривила губы в усмешке, которая выдавала и мой восторг, и все горячие мысли.

Кощей прикрыл глаза, и я подумала, что он хочет запомнить мою реакцию, дрожь и мой едва слышный всхлип.

— Ты дрожишь, — констатировал он спокойно. Если он пытался казаться равнодушным, у него не получилось: в голосе уже не было обычной отстранённости, только голод, ещё тихий, сдерживаемый, но уже неотвратимый.

— Потому что ты меня целуешь, идиот, — процедила я сквозь зубы, которые сжала, чтобы хоть немного унять дрожь.

Кощей замер, а потом уголок его губ дрогнул — почти улыбка. Его рука соскользнула с моей талии, и я нежно вернула её на место.

— Значит, моё исследование успешно.

И снова наклонился ко мне и на этот раз уже не отстранялся так часто. Кощей целовал меня всё ещё медленно, глубоко, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому движению, к тому, как мои пальцы впивались ему в плечи, как я прижималась ближе, как моё тепло сталкивалось с его холодом и меняло его.

Едва ли я понимала, что происходит вокруг, весь мой мир сосредоточился на маленьком пространстве у стола, на Кощеевых губах и руках с тёмными когтями. Мне хотелось быть ближе, вжаться сильнее и целовать больнее, но он аккуратно сдерживал меня, и по крошечным паузам я поняла, что он контролирует каждую секунду.

Он боялся за меня. А я не могла стать ближе, как бы того ни хотела, зато в моей власти было другое. Когда Кощей внимательно рассматривал моё предплечье, покрытое мурашками настолько крупными, что волоски встали дыбом, я подняла рукав ещё выше, обнажая кожу под его исследующими пальцами. Когда он наблюдал за тем, как поднимается и опускается моя грудь, я отворачивала голову и чуть отклоняла её, подставляя тело его взгляду. Это всё, что я могла ему дать в тот момент. Не больше, чем кожу, дрожь и право смотреть. Но, кажется, для него этого было достаточно.

Эта его странная забота распаляла меня ещё сильнее. Он исследовал меня, а я провоцировала и изучала его в ответ. Впервые за столь долгое время я могла не притворяться, а Кощей — впервые за тысячу лет — не стал отстраняться.

Глава 17

Щит царства темного

Утро застало меня в кровати, и я позволила себе несколько блаженных минут — просто лежать, не открывая глаз, и притворяться, что меня вообще нет. Воспоминания накатили жаркой волной: взгляд Кощея, и его губы, холодные в начале и такие тёплые потом, и то странное, невозможное чувство, когда ледяное существо рядом со мной становилось почти живым. Мысли не отпускали меня и во время сна, заставляя переживать весь ужас и трепет раз за разом, пока я наконец не примирилась с ними.

Я прекрасно помнила, как разорвала поцелуй сама, потому что поймала себя на том, что лезла пальцами под кафтан Кощея Бессмертного. Он мог бы уничтожить меня одним движением, но держал, словно мотылька, и это лишало последних крупиц самообладания. «Мне всё равно, кто он», — мелькнуло на грани сознания, и от мысли этой меня бросило в холод. Я отпрянула, будто обожглась, а он еще пару мгновений стоял с закрытыми глазами, будто смаковал послевкусие. Серый цвет лица сменился розоватым, губы ещё блестели, и в этой мягкой задумчивости Кощей казался почти уязвимым.

— Кажется, я зашёл в своих испытаниях слишком далеко? — наконец спросил он с возмутительным спокойствием, которое так не походило на моё смятение.

Я запустила пальцы в волосы, пытаясь собраться:

— Нет! Нет. Всё здорово. Правда.

«Просто я не целовалась сто лет. И последний мужчина разбил моё сердце вдребезги», — но этого вслух я не сказала, просто продолжила:

— Просто там молоко. На кухне. Гориня приготовила. С лепёшками. Я же на самом деле пришла бумаги подписать. Оставила на твоём столе, там ответ на благодарности Зевса и приказ о награждении кикимор за помощь… Я веду себя очень глупо? — и поморщилась.

Кощей усмехнулся — его невозможные губы дрогнули.

— Нет. Ты сейчас очень живая.

Я шагнула к нему, провела пальцами по его руке, коснулась шершавой почерневшей кожи и когтей.

— Сегодняшний вечер слишком большой для меня. Мне кажется, ещё немного, и он меня раздавит. Давай я просто уйду, а ты сделаешь вид,

— Именно так мы и поступим, — кивнул Кощей слишком серьёзно.

— Спасибо.

С этими словами я развернулась и направилась к дверям, и только взявшись за ручку, добавила:

— Спокойной ночи, Кощей.

— Доброй ночи, Василиса.

Я вышла не спеша и аккуратно закрыла за собой дверь, чтобы тут же схватиться за живот. Если там и поселились проклятые бабочки, то они не порхали, а пожирали меня изнутри. Я прислонилась к стене и сползла по ней на пол, позволила себе наконец минуту паники.

Вспоминая об этом с утра, я закрыла лицо ладонями, как тогда, у дверей его кабинета.

— Идиот, — прошептала я и натянула одеяло.

И когда в дверь раздался требовательный стук, я поморщилась: мне не хотелось подниматься. Ещё минута слабости, и я буду готова идти разбираться со всем, что натворила накануне.

— Василиса! — голос Шаркуня я узнала сразу, хриплый, беспокойный. — Там что-то приближается к терему. Кощей доспехи достал. Велел вам уходить, Василиса.

Вся нега пропала в один момент, сменившись острым беспокойством. Я отбросила одеяло, босиком по холодному полу добежала до окна и выглянула во двор.

Лес чернел частым гребнем у горизонта, и от него отделилась тёмная масса, которая полосой шла на терем. Масса эта постоянно двигалась, становилась то выше, то раздавалась в стороны, внутри её части менялись местами, непрестанно двигались. Я ещё не поняла, что это, но страх уже проник под кожу, отравляя тревогой. В дверь снова стучал Шаркунь, а я смотрела на пугающее явление и не могла оторваться. Только в тот момент, когда стало возможно рассмотреть копья и вилы, я отпрянула от окна и хрипло ответила:

— Сейчас выйду!

«Проклятье!» — шипела я, натягивая нижнюю юбку. «Проклятье!» — повторяла, влезая в первый попавшийся сарафан. «Что ж это за твари?» — спрашивала у себя в зеркале, рассматривая растрёпанную косу, а потом махнула на неё рукой: некогда. Сапоги нашлись под кроватью и, прыгая на одной ноге, я закричала:

— Что это такое, Шаркунь?

— Леший, хозяйка, — отвечал он. — Вы бы потарапливались.

В этот момент я распахнула дверь и вылетела из горницы, на ходу поправляя сарафан. Шаркунь встретил меня непривычно хмурым взглядом: куда-то делась его обычная весёлость.

— Где Кощей? — спросила я без предисловий, устремляясь по анфиладе горниц к выходу из терема. Я должна была видеть всё своими глазами.

— Вышел уже! Кривель оставшихся мороков собирает, Джанахар с ними. Велели вас найти и…

— И что?

Он нахмурился ещё больше, опустил голову, как будто приготовился защищаться.

— Велели с царевнами сидеть. В темнице. Пока не окончится всё.

Я резко остановилась и, прищурившись, предупредила:

— Шаркунь, если ты сейчас ещё раз скажешь мне, что я должна сидеть с царевнами и ждать, я тебя ударю.

— Так я ж не придумываю, Василиса Петровна! — взмолился он. — Кощей-батюшка велел!

— А мне плевать, кто велел! — я уже снова бежала. — Тут мой терем! Мои мороки! Я не для того столько работала, чтобы Леший по моим комнатам шастал!

Шаркунь только вздохнул и припустил следом. Мы вылетели на крыльцо, и я на мгновение ослепла — утро било в глаза холодным белым светом. Всё тело тут же объяло холодом: на дворе стоял ноябрь, промозглый и злой. Я вцепилась в предплечья и, когда глаза привыкли к свету, попыталась рассмотреть что-то впереди.

Кощей стоял ко мне спиной — белые волосы разметались, голову покрывала чёрная металлическая корона с зубцами, которые хищно устремлялись в небо. Тяжёлый плащ ложился на широкие плечи и прямую спину.

На крыльцо скользнул Ляньгуан и встал по правую руку от меня, с другой стороны тяжело ступил Джанахар, полуголый, пышущий жаром.

— Как думаешь, усмирит их? — пробасил ифрит.

— Сейчас и увидим, — спокойно ответил Ляньгуан.

— Хоть бы нет! Эх, славная будет драка.

Ноябрьская хмарь растеклась над полем, серая, сырая, липкая. Небо висело над землей так низко, что, казалось, до туч можно дотянуться рукой. Ни дождя, ни снега — просто холодная взвесь в воздухе, от которой саднило горло. Тёмная волна подкатилась совсем близко, и я легко могла рассмотреть в массе мороков, мелких леших, кикимор и прочих лесных жителей. Они выли, стонали, рычали, потрясали оружием, примитивным, но от этого не менее угрожающим. Мне казалось, что я различала в толпе знакомые лица, внимательные осознанные глаза бывших жителей терема. Ещё совсем недавно мы сидели в одной караульной, а теперь они дёргались и скалились, и от этого становилось страшно и горько.

И тут Кощей заговорил:

— Мороки! — Пауза. — Вы служили мне. Кто сто лет, кто тысячу. Я не клялся вам в верности, но вы клялись мне. И я принимал вашу службу, как принимают дар. Без благодарности, но и без презрения.

Голос его был не громким, но я слышала каждое слово: казалось, всё вокруг застыло, чтобы слышать. Даже лесные твари, и те притихли, опустили неказистое оружие.

— Вы, кто идёт сейчас на мой терем, — не воины. Вам пообещали свободу, сказали, что вы сможете жить без меня. Что я держу вас в рабстве, а Леший вас освободит.

Тишина стала абсолютной.

— Он врал вам. Я не держу рабов, и вы знаете. Те, кто хотел уйти, уходили всегда. Но вы, кто пришёл к порогу моего терема, вы выбираете? Или вас ведут, как скот на убой? И если вы пересечёте границу моего двора, станете врагами. Не беглецами — врагами.

Я видела, как дрогнула серая масса на опушке. Кто-то там, в первых рядах, неуверенно переступил с ноги на ногу. Другой оглянулся назад, будто искал поддержки. Большинство продолжало потрясать копьями и рычать — войско Лешего состояло из диких, неразумных, сильных в своем безумии навьих тварей, — но некоторые из первых рядов, те, кто касался терема и жизни Кощея, замерли.

— У вас есть минута, — голос Кощея стал тише, но от этого страшнее. — Минута, чтобы вспомнить, кто вы. Минута, чтобы повернуться и уйти. Я не буду преследовать. Вы можете вернуться ко мне. Я не обещаю вам прощения, но я обещаю вам жизнь.

Тишина. Кощей стоял неподвижно, широко расставив ноги, сложив руки на мече — я видела, как его остриё уходит в землю. Навьи твари смотрели на него, тихо рычали, перебирали ногами — им не терпелось броситься в схватку, но некоторые оглядывались. Они дрогнули, выступили было вперёд, чтобы уйти или спрятаться за спину Кощея, но не смогли: невидимая сила рванула их, точно марионеток, назад в строй. И тогда я увидела, как от тёмной стены леса отделяется фигура, неестественно высокая, тёмно-красная на фоне голых деревьев. Я прерывисто

И в следующую секунду тёмное войско, словно по им одному ведомому сигналу, завыло, зарычало и рванулось вперёд.

Кощей поднял меч. Я не видела его лица, но вокруг короны клубился чёрный дым. Он подождал несколько мгновений, пока противники подойдут поближе, и кинулся им навстречу, принимая удары на меч.

Джанахар зарычал в ответ, громко и радостно, и бросился в бой. Его кожа казалась особенно тёмной на фоне блеклого неба. Глаза вспыхнули огнём, под кожей проступили руны, словно старые шрамы, и засветились жёлто-оранжевым светом. Древний демон пустынь врезался в толпу мороков, туда, где уже хозяйничал лёд тёмного царя.

Воздух наполнился криком и рёвом, треском льда, ударами и стонами, и с этой страшной какофонией смешивался задорный смех Джанахара. Картина эта пробирала до костей. Не было ни эпической музыки, ни плотного звука кино, только тишина, и на фоне этой тишины звучал треск, и крик, и хлюпающий звук рвущейся плоти.

Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Отвернулась и увидела Ляньгуана, который стоял, неподвижный, сложив руки на животе, и наблюдал за дракой.

— Ты им не поможешь? — спросила я. говорить было тяжело: горло сжималось от ужаса.

— Я дипломат, а не воин, — пожал плечами Ляньгуан. — Когда они прорвутся к терему, мне придётся его защищать.

Его равнодушие полоснуло по мне подобно хлысту. Я смотрела на него и не могла поверить: там, внизу, навьи рисковали жизнью, а Змею не было до этого никакого дела.

— Я не позволю им прорваться! — крикнула я, ткнув в его сторону пальцем, и, подхватив юбки, побежала вниз по ступеням.

У меня не было плана. Сердце колотилось от адреналина, вены жгло огнём. Я собиралась схватить деревянное копьё, забрать меч павшего воина-упыря, сделать хоть что-то! Я успела увидеть, как несколько мороков проскользнули мимо Кощея и рванули к терему, и двое тут же упали, пронзённые ледяными шипами, но от остальных лёд отскочил, будто их прикрывала чужая тёмная сила. И в этот момент что-то обхватило меня за талию и поволокло обратно наверх. Я схватилась руками и почувствовала, как под пальцами скользнуло что-то живое, шелковистое. На спине выступил холодный пот, когда я увидела плотные сатиновые чешуйки. Мощный змеиный хвост затащил меня на верхнюю площадку и позволил подняться на ноги.

Ляньгуан. Сверху он оставался собой, невозмутимым и чуть насмешливым, но из-под тёмного ханьфу спускалось змеиное тело, крупное, мускулистое, покрытое белой чешуёй с золотыми узорами.

— Ты тоже часть терема, Василиса, — сказал он. — Значит, ты под моей защитой.

— Мне она не нужна! — закричала я. Мороки, у которых почти получилось добраться до терема, лежали на земле, а над ними стоял Кривель с перекошенным от боли и отвращения лицом. — Я хочу сражаться рядом с ними.

Ляньгуан медленно повернулся, взгляд его был полон снисходительного удивления.

— Подумай головой, сяо гунян, — он снова называл меня этим милым уничижительным прозвищем, — и не мешай мужчинам сражаться.

Я зарычала, срывая голос, топнула несколько раз в бессильной ярости, но как бы я не злилась, мне пришлось остаться наверху: вокруг меня лежал хвост. Он не сжимал ноги и даже не шевелился — неподвижное кольцо белой чешуи с золотыми узорами. Я могла бы перешагнуть, хотя бы попробовать. Но я знала: стоит мне сделать шаг, и хвост сожмётся.

Навьи твари накатывали волнами, и Кощей их отбрасывал одну за другой. Из земли вырастали ледяные шипы, глыбы обрушивались на головы противникам, они превращались в ледяные статуи, которые Джанахар тут же с хохотом крушил. Кощей повернулся, плащ взметнулся вверх, и я увидела на нём металлический доспех: блестящие рёбра вырастали поверх кафтана, словно из его собственного тела. Под металлическими каблуками его неизменных сапог хрустели чужие кости. А лицо… Увидев его, я отшатнулась, непроизвольно схватила Ляньгуана за руку: холодного красавца больше не было, вместо него я видела почти мифического Кощея с впалыми щеками, темными глазницами и серой кожей. Его лицо напоминало череп. А в следующую секунду Кощей отвернулся и вцепился когтями в морду вурдалака.

Кривель размахивал палицей направо и налево. Черная кровь заливала его лицо, один из своих красивых витых рогов он уже потерял в бою. Взмах — и враг отлетал в сторону, удар — и второй падал замертво. Мускулы бугрились под красной кожей, на шее вздувались жилы, когда Кривель кричал что-то. Чуть поодаль крутился Шаркунь, быстрый и легкий, в кожаном доспехе, он жалил врагов двумя кинжалами, нападал, отступал, перемещался по полю, и казалось, ни один удар не может его достать.

Джанахар веселился. Мороки облепили его огромную фигуру, и ифрит половину радостно сбросил, вторую поджёг магическим огнём. Он врывался в самую гущу, кидался огненными шарами, бил, ломал, рвал голыми руками, скользкими от навьей крови. Джанахар был поистине страшен, никогда до этого я не видела существа, настолько ужасного в своём кровавом веселье и настолько красивого в этой ярости.

Когда на поле появился Рейнхарт, я не заметила. Он двигался скупо, сражался грязно, и если вдруг ему попадался человек, то прикладывался к шее, отчего весь дублет его был перемазан кровью. Навьими вампир брезговал.

Некоторые мороки уже погибли. На поле лежал и Хирля, трусоватый морок, с которым я когда-то в темнице играла в карты. Тем не менее, он вышел на поле боя и умер, защищая свой дом. А я стояла под неусыпным надзором Белого Змея и ничего не могла сделать.

Мне хотелось кричать.

И в тот момент, когда казалось, что битва нами выиграна, Леший полностью поменял правила. Его навьи твари вдруг отхлынули, раздались в стороны, и на поле появился новый враг. При виде его всё у меня внутри похолодело. Я рванулась вперёд, вцепилась в крылечный столб, и во все глаза следила за полем.

Над ним, зависнув в полуметре над землёй, парила Златослава.

Её светло-голубой кафтан с разрезными рукавами и драгоценной вышивкой был порван по низу, весь в ржавых пятнах. Белые ступни, перепачканные чем-то бордово-коричневым, тянулись вниз, как будто стремились достать до земли. Лица её видно не было: от драгоценной короны спускалось полупрозрачное покрывало по спине и лицу, закрывая его до рта. Когда она подлетела ближе, я увидела, что необычайно красные губы кривились в усмешке. В руках Златослава держала косу, большую, с длинным загнутым лезвием, в котором отражалось хмурое ноябрьское небо.

И в тот же миг я поняла, что случилось с царевичем Дмитрием.

Мы все застыли: я в ужасе, демоны настороженно, противники — в благоговении. Златослава подлетела к терему в полном безмолвии и

— Ляньгуан… меня сейчас вырвет, — пожаловалась я и почувствовала на спине прохладную тяжесть его руки.

Кощей не стал говорить с царевной, возможно, потому что внутри уже никого не было. Они атаковали одновременно: Златослава замахнулась и ударила косой, Кощей поставил ледяной щит и попытался дотянуться до неё мечом. Они разошлись и тут же схлестнулись снова. Некоторое время все молча наблюдали схватку царя нави и мёртвой царевны, как они сходились и били. Уворачивались. Кружили друг вокруг друга. Обменивались ударами и снова отступали. Трещал Кощеев лёд, коса со свистом рассекала воздух и звенела от чужой магии. Царевна ускользала, возникала со спины, потом нависала над Кощеем, чтобы обрушить на него новый удар. Он уходил от атаки в последний момент, снова и снова доставая её ледяной магией, которая распадалась о невидимый щит.

Я подняла глаза, посмотрела выше и дальше. Леший всё так же стоял в отдалении, подняв страшные лапы, как адский дирижёр, и водил ими влево и вправо. Он дарил своему войску магическую защиту, управлял ими, и до него было не добраться.

Крик Джанахара разорвал кружево схватки Кощея и Златославы. Он бросился на помощь, и тут же войско Лешего — то, что от него осталось — взвыло с новой силой и бросилось наперерез. Наши мороки, Рейнхарт — все пытались добраться до Кощея, а он бился у самой границы терема, не уступая Златославе ни пяди земли. Однако он так ни разу её не достал по-настоящему.

— Ляньгуан, мы можем ему помочь? — я обернулась к Змею, и в голосе моем звенело отчаяние. Стоять на высоком крыльце и наблюдать за битвой было невыносимо.

Ляньгуан качнул головой, не отрывая взгляда от поля, и в этот момент раздался душераздирающий рёв Джанахара. Я обернулась как раз, чтобы увидеть, как рука его отлетает в сторону, и капли крови, похожие на горящие бусины янтаря, разлетаются по дуге и опадают на землю. От крика его зашлось сердце.

— Джанахар! — не помня себя, заорала я, цепляясь за крылечный столб.

Ифрит вырвался из окружения, пробрался таки к царевне, и та точным взмахом косы отсекла ему левую руку. Она теперь валялась в стороне, чужая и нелепая, и руны на ней погасли, а из обрубка стекала кровь, похожая на густую лаву.

Златославе не было дела до Ифрита. Она услышала мой крик и повернула к терему голову так, как не мог бы обычный человек. Джанахар тяжело дышал, держась за культю руки, потом поднял голову, выплюнул какое-то ругательство и, страшно оскалившись, снова бросился в бой.

Теперь они теснили царевну вдвоём, Кощей и ифрит, удары их приходились по ней чаще, но по-прежнему это не имело никакого действия. Златослава же как будто потеряла к ним интерес, она всё чаще оборачивалась к терему. Кощей выбросил руку, и в землю вонзились огромные сосульки. Ифрит бросился на царевну, расплескивая лаву. Но она легко ушла от первого, ускользнула от руки второго и…

Поле исчезло. Я успела отшатнуться, и вот передо мной ряд плотных бело-золотых колец. Они дрогнули раз, второй, третий и стянулись чуть плотнее, защищая меня от внешнего мира. Внутри оказалось тесно и тихо, как будто звуки битвы с трудом проникали сюда. На одно короткое мгновение мне захотелось спрятаться в объятиях большой тёплой змеи.

— Ляньгуан! — вместо этого закричала я. — Что случилось?

Кольца расслабились, и звуки битвы снова со всей силы обрушились на меня. Кощей и Джанахар напали на Златославу с новой силой и даже оттеснили её от терема. Но внезапно это ушло на второе место, потому что я увидела на ступенях что-то чёрное, похожее на обломки обсидиана. Эти странные обломки таяли на глазах — все, кроме одного. Того, что торчал из змеиного тела.

— Ляньгуан! — снова закричала я, но уже иначе, с исступлением.

— Какая неудача, — отозвался он.

— Нет-нет, этого не может быть. Подожди, нужно его вытащить.

— Не стоит так волноваться. Этой девке не по силам причинить мне вред, — голос его лился спокойно, но мне в моей панике он казался слишком слабым. — Не трогай осколок…

Поздно. Я подалась вперёд, собираясь вытащить его, но чёрная субстанция в момент обожгла мне руки. Я зашипела, прижала их к груди.

— Я говорил, — меланхолично отозвался Ляньгуан. Он обхватил осколок хвостом и медленно потянул его.

На поле Кощей продолжал сражаться с царевной. Мороки с Рейнхартом теснили остатки тёмного войска. рана на культе Джанахара покрывалась тёмно-коричневой коркой и уже меньше изрыгала лаву.

Я опустила взгляд на тело Ляньгуана. Он отбросил осколок, и бело-золотую чешую тут же залила тёмно-бордовая кровь. Она вытекала ленивыми толчками, густая, вязкая, и окрашивала его шелковистую чешую грязными разводами.

— Сейчас, подожди, — я в панике огляделась, ища что-то, чем можно было зажать рану. На крыльце было возмутительно чисто. — Сейчас. Я придумаю, придумаю.

— Не волнуйся, я могу пережать мышцами… Что ты делаешь? — впервые голос Ляньгуана на моей памяти взлетел на полтона.

Я задрала сарафан и дрожащими пальцами схватилась за нижнюю юбку.

— Сяо гунян, перестань немедленно, — потребовал Змей. — Я вижу твои ноги. Это неприемлемо.

Злость, горькая, ядовитая, заливала грудь. Щипало нос, и оттого на глазах выступили слёзы, но я не оплакивала никого — я была в ярости. Не справившись с завязками, я разорвала их и рывками стянула юбку с ног, приговаривая:

— Ничего, и не так ходила. От вида ног… Ещё никто… Не умирал!

Я распрямилась — подол сарафана скользнул по ногам — и победно вскинула юбку, а в следующую секунду уже плотно прижимала её к ране. Кровь и правда стала течь куда тише, но ткань постепенно становилась красной.

Ляньгуан смотрел на меня сверху вниз, прищурившись, напоминая пригревшуюся на солнце змею.

— Кажется, я понимаю теперь…

— Ляньгуан!

Я вздрогнула. Кричал Кощея, впервые с начала этого бесконечного боя. Мы обернулись к нему одновременно, но он смотрел не на меня, а на Белого Змея. Обмен взглядами длился пару секунд, и вот Ляньгуан шевельнулся — пальцам моим стало тепло от новой порции крови — и подобрался совсем близко ко мне.

— Василиса, позволите? — прошелестел он рядом.

Я замерла, когда его пальцы скользнули по моим плечам к шее. Они легко нашли верёвочку, которую завязал на мне Кощей вечность назад, и

А в следующий миг Кощей откинул меч и оказался за спиной Златославы. Он перехватил её шею, зажав в локте, и одним сильным движением толкнул кристалл ей в рот. Я дёрнулась, как от удара. Дёрнулась и Златослава, попыталась вырваться, но тщетно. Кощей зажал ей рот, страшные чёрные когти впились в личико. Закричал Леший страшным утробным рыком, который разнёсся над всем полем, встревожил птиц над лесом. У него не было шанса успеть.

Я во все глаза смотрела, как царевна корчится в руках Кощея. Он держал её крепко за голову и талию и… делал с ней то же самое, что леший сделал со мной. Во рту разлилась проклятая горечь брусники, как тогда, когда Леший управлял мной. К горлу подкатило острое животное отвращение.

Кощей не отвернулся. Он стоял лицом к терему, тёмный, страшный, но глаза его были глазами моего Кощея, и в них я впервые видела что-то, похожее на боль. Он смотрел на меня, впитывая каждую секунду моего ужаса и моего отвращения, бесконечные секунды, пока прекрасная Златослава корчилась в его руках, и мне казалось, что это никогда не прекращается. Когда царевна обмякла в его руках, я чувствовала себя полностью опустошённой.

Кощей отступал, позволяя Златославе рухнуть в грязь, а потом поднял руку и запустил ей в голову ледяной шип. дальше все случилось одновременно: я что-то закричала, раздирая горло, Леший будто налетел на невидимую преграду, остановился, горестно возопил. Потеря Златославы стала для него ударом, который пришёлся рикошетом по нему — столько сил Леший вливал в своё детище. Его подданные дрогнули и побежали, но до леса почти никто не добрался. Леший отшатнулся от терема и тоже устремился к лесу. Кривель, Шаркунь, другие наши мороки гнали их до самых деревьев, но никто из демонов за ними не последовал. Кощей стоял над Златославой, рассматривая её обращённое к бесчувственному небу лицо. Джанахар ощупывал культю. Она затянулась лавовой коркой, и трещины светились ярко-оранжевым. Рейнхарт, шатаясь, подошёл к ним. Ляньгуан не шевельнулся, будто знал, что его мощный покрытый кровью хвост — единственное, за что я могла держать в этом мире.

— Вот всё и закончилось, Василиса, — тихо сказал он.

Кощей поднял голову, посмотрел на меня. Я отвернулась.

Глава 18

Змей и Волк

Иван Царевич стал для меня настоящим спасением.

Я и предположить не могла, насколько обрадуюсь виду его широкого обветренного лица и Серого Волка позади него. Опустевший терем внушал тоску, но не это было самым страшным. Где-то там, в его чреве, существовал Кощей. Я не видела его со дня битвы и избегала всеми силами, не зная, как смотреть ему в глаза. Презирать его было больно, но вдвойне больно — понимать. Простая радость, которую я испытала при виде Ивана, стала неожиданным утешением.

— Василиса! — пробасил Иван, подхватывая меня за талию. Сделав круг, он опустил меня на взрытую копытами мороков землю. — Жива, жива царевна наша! Я уж думал, не поспею. Мы о битве-то опосля узнали, когда уже закончилось всё, а вороны да сороки растрезвонили на весь лес.

Иван замялся, потом смущенно рассмеялся, почесав затылок.

— Ты только не обижайся, Василиса, что мы не пришли на бой. Я ж когда в лесу жить стал, думал здесь всё просто: вот изба, вот озеро с карасями, а там поляна с грибами да ягодами. А пожил и понял, что сложно тут так же, как у людей. И весь лес сложностью той переплетён, как корнями. Не умею по-другому объяснить, — он развёл руками. — Но нужно трижды думать, в чьи тайны ты лезешь. И в чьих битвах бьёшься.

— Всё в порядке, я понимаю, — ответила я, похлопав Ивана по плечу. — Будешь компот? С пирогами. В тереме почти никого не осталось, мне и поговорить не с кем.

Мы прошли внутрь. Иван оглядел терем, присвистнул:

— Ну и разгром. Прямо как после набега половцев, только без пожаров. А Кощей где? Я б поздоровался хоть, с победой поздравил.

— У себя, — ответила я коротко. — Давай лучше попробуем пироги. Гориня одна на кухне крутится. Сейчас, когда в тереме почти никого не осталось, ей проще — меньше ртов.

Мы пошли в кухни. Под низкими потолками было жарко и дымно, и пахло хлебом. Устье одной печи закрывала заслонка, вторая же была открыта, на шестке стоял горшок с варевом, а внутри бушевал огонь. Гориня резала хлеб и утирала пот со лба рукавом. Из-под платка выбились медные пряди волос и прилипли ко лбу. Кухарка подняла усталый взгляд, но при виде нас заулыбалась.

— А, Василиса! Да Иван с ней! Давно ты у нас не был, добрый молодец. Садись, — она махнула на него тряпицей, которой вытирала руки. — Похлёбки тебе налью да со свежей горбушкой. Как дела в лесу? Как рыбалка?

— Налим клевать начал. Наедается аккурат перед нерестом, — сказал Иван, усаживаясь на лавку. — Мы ж пришли с подмогой к вам, а вы опять нас накормить пытаетесь.

— Да какая работа на голодный желудок-то? — замахала на него руками Гориня и тут же достала большую миску — похлёбку налить. — Чай не чужой человек. Сейчас отобедаешь, а потом по делам побежишь. Василиса тебе всё покажет: и окна битые, и мороков раненых, и двор загаженный. А пока ешь.

И с этими словами она с глухим стуком поставила перед Иваном тарелку. Он с сожалением посмотрел на меня.

— Ешь спокойно, — я похлопала его по плечу. — А я пока спущусь, отнесу обед царевнам.

— Точно, царевнами-то обед у меня готов, — всплеснула руками Гориня. — На-ка вот, хлеба тебе ещё, и можешь забирать телегу. Собери потом всю посуду! А то мороки её прячут, и она мхом покрывается.

— Василиса, а ты что, сама за пленницами ходишь? — спросил удивлённо Иван.

— Да, мороков-то нет почти, а у Кривеля и Шаркуня поважнее дела есть, — ответила я, поправляя тарелки на тележке. Она была невысокой, с деревянными сплошными колёсами, и здорово помогала относить сразу все порции вниз. — Можно было кикимор попросить, только и у них дел по горло. Да и неудобно как-то к царевнам — кикимор. Я уж лучше сама.

— Так помочь, может? — с готовностью вскочил Иван.

— Сиди уже, — шикнула на него Гориня. — Ешь! Василиса одна управится, не впервой.

Я действительно

Марья сидела в углу на лавке, прямая, как свеча. Она не встала мне навстречу, не взяла еду. Только смотрела на меня с тем особенным выражением, которое говорило громче любых слов. Но в тот день у меня и так было много и забот, и волнений, поэтому обиды Марьи меня не трогали.

— Златослава вернулась, — сказала я, прежде чем уйти. — В виде умертвия. С косой. Сражалась против Кощея.

Марья пошевелилась, будто очнулась наконец от долгого сна. В глазах её читались удивление и страх, но губы хранили след улыбки.

— Что ж, — сказала она спокойно. — То не удивительно. Кощей столько зла ей причинил. Надеюсь, она билась достойно. За всех нас.

— Нет, — ответила я резче, чем хотела, и поняла вдруг, что говорю Кощеевыми словами. Защищаю его, его правила и порядок. — Златослава сражалась не за вас, а за Лешего. И Кощей убил её.

Спокойствие Марьи дрогнуло, большие серые глаза наполнились слезами, и я вздохнула. Меньше всего мне хотелось, чтобы в этом тереме ещё кто-то страдал.

— Душа её свободна, — добавила я. — Она не останется здесь.

Марья кивнула и подняла лицо к окошку, из которого лился блеклый свет ноябрьского дня.

— Это хорошо, — сказала она. — Значит, не зря.

Я вышла из темницы, и только за решёткой позволила себе выдохнуть. Пальцы дрожали.

— … так то ж даже не царевна уже была! — воскликнул Иван.

Я остановилась у самого прохода в кухни, но дальше не пошла. Иван ел пирожки, запивая их компотом, а напротив сидела Гориня, сжимая в руках тряпку.

— Так я тебе о чём и говорю, — отвечала она и тронула Ивана за руку. — А Василиса обиду затаила смертельную. По всему терему от него прячется, глаза воротит, говорить про Кощея ничего не хочет. А как задумается, такая тоска на чело находит, хоть вой, хоть по щекам её хлестай.

— Да ладно, Кощей — мужик взрослый, чай разберётся, — добродушно протянул Иван.

Гориня хлопнула рукой по столу.

— Так он тоже хорош! — она понизила тон. — Заперся где-то в тереме и носу не кажет. Мы уж тут сами порядок наводим, как умеем.

Я потёрла грудь, где совсем недавно висел проклятый камень, а теперь всё ныло и тянуло. Позволила себе несколько секунд печали, а потом выдохнула, расправила плечи и ступила в кухню, нарочито громыхая тележкой.

— Сплетничаете?

— Не таи обиды только, Василиса, — широко улыбнулся Иван. Улыбка у него была доброй. — Гориня просто рассказывает, как дела у вас.

Я вздохнула.

— Ты вот возьми и меня спроси.

— Так ты не рассказываешь ничего, — добавила Гориня с хитрым видом и поднялась, чтобы принять у меня грязные миски. — Ходишь, только рычишь на всех.

— Гориня, я всё-таки старший менеджер, я не рычу, — поправила я её. — Я делаю конструктивные замечания.

— Как скажешь, свет мой, как скажешь.

— Пообедал? — спросила я у Ивана, и тот кивнул с набитым пирожками ртом. — Не могу больше по этим пустым коридорам одна таскаться. А тем временем лешьи мороки копьями нам окна побили. Поможешь? Надо бы стёкла заменить.

И мы меняли окна, а потом жгли морочьи копья, и поправляли ворота, а в перерывах сидели на крыльце и пили горячий сбитень. Иван, узнав, что я знаю его историю, рассказал мне и о жене своей, и о том, как он в лес сбежал, и о том, как Баба Яга всё его в навь отправить хотела. Не признавала ведьма, что он добровольно в Тёмном лесу жить остался. Рядом с Иваном даже сбитень казался вкуснее. Когда он улыбался, лицо его покрывали крупные глубокие морщины, как у человека, который много видел. А когда он играл с Волком и трепал его по шее, походил больше на мальчишку, нежели на беглого королевича.

Уже вечером, когда Серый Волк догрызал кость, а Иван засобирался домой, он спросил негромко:

— И всё же, что стряслось?

Как было ему объяснить всё то отвращение, которое я испытала в Тёмном лесу? Ужас от нападения мороков? Горечь ягоды, что растворяла на моём языке чужую волю? И намерение, с которым Кощей повторил всё то же самое с другой женщиной, глядя мне в глаза, не отворачиваясь сам и не позволяя отвернуться мне. Он заставил меня вглядеться в свою бездну, и теперь я отчаянно пыталась найти хоть какое-то равновесие между ней и своей человечностью.

Но Ивану всего этого я не могла объяснить. Даже если бы я нашла подходящие слова, он бы не понял. Поэтому я дала ему ту версию, в которую он мог бы поверить:

— Я просто чувствую себя виноватой в смерти Златославы. Это, знаешь ли, непросто.

Иван вздохнул, привлёк меня к себе, и мы так долго стояли, немного покачиваясь из стороны в сторону. Он был большим и тёплым, и я могла спрятаться у него на груди от всего мира, а меня тянуло обратно, к черноте и холоду. Мы разошлись только тогда, когда Серый Волк расправился со своей костью и мягко боднул нас в бок.

— Кощей у окна стоит, — прорычал он. — Нехорошо как-то.

Мы согласились, что нехорошо, но сколько бы я ни вглядывалась в светящиеся окна, не заметила ни в одном движения. Иван попрощался, и они с Волком отправились домой, а я вернулась в терем одна.

Моего обоняния коснулся тонкий цветочный аромат, такой чужой в пропахшем дымом и деревом тереме. Против воли я сбавила шаг и заглянула в одну из горниц. Она была слабо освещена оплывшими сальными свечами, и в их янтарном сиянии сидел Ляньгуан. Под колени он постелил подушки в весёлый цветочек, который так не вязался с его торжественным видом, а столик для чаепития ему заменяли доски, установленные на два низких чурбана. Впрочем, Змея это ничуть не смущало. Вид он имел спокойный и важный, словно находился на террасе посреди своих Туманных гор, а не в полутёмной горнице.

— Василиса, — негромко позвал он, не поворачивая головы. — Не составишь мне компанию? Чай приобретает особый смысл, когда делишь его с другом.

Я растерялась, будто меня застали на месте преступления. Огляделась, не видит ли меня кто-то, попыталась найти причину отказаться и наконец промямлила:

— Нет, знаете, я лучше пойду. Не буду мешать.

Ляньгуан медленно повернулся ко мне, губы его тронула лёгкая улыбка.

— Это не проверка, сяо гунян. И не ловушка. Завтра на рассвете я ухожу и

Новость эта отозвалась глубокой грустью. Как так случилось, что я привязалась к старому неторопливому Змею?

— Тогда, может, вы позовёте Кощея?

Ляньгуан потянулся за чайником, изящно придерживая просторный рукав ханьфу, и слил первую воду. Над нефритовой лягушкой заклубился полупрозрачный пар.

— Мы обговорили всё, что требовало нашего внимания. На прочее же не хватит всего времени мира. Ну же, сяо гунян, скрасишь мой вечер?

Я ещё раз огляделась, но на этот раз ни один морок не спешил мне на помощь. Впрочем, в этом не было никакой надобности: я больше не чувствовала опасности от Змея, только бесконечное мягкое спокойствие. Поэтому я прошла в горницу, пропахшую кисловато-сладким ароматом неизвестных мне цветов, и уселась по-турецки напротив него на подушки, подоткнув подол сарафана. Ляньгуан внимательно проследил за мной, усмехнулся, но ничего не сказал. Он долил горячей воды в чайник и, легко проведя крышечкой по горлышку, опустил её на место, запечатывая пар внутри.

— У этого чая тоже есть красивое название? — спросила я, когда молчание стало слишком плотным.

— Конечно, сяо гунян. Этот чай называется Гуйюань ча — «Возвращение к истоку», — Ляньгуан коснулся подушечками пальцев головы нефритовой лягушки. — Возвращение к простоте, к изначальному. Этот чай приносит успокоение душе.

Передо мной появилась пиалка, внутри которой плавали полупрозрачные акварельные карпы, и в её стенки ударилась бледно-зелёная струйка ароматного чая. Последовав примеру Ляньгуана, я поднесла чашку к лицу, вдохнула аромат и только потом сделала небольшой глоток. Чай оказался с плотным вкусом и лёгкими фруктовыми нотами. Он горячей волной прокатился по языку и нёбу и быстро согрел изнутри.

— Кто вы такой, Ляньгуан? — тихо спросила я. Голова немного кружилась от запахов и тишины, а ещё от ощущения непривычной лёгкости, словно я оставила гору забот за порогом.

— Просто древний змей, — ответил тот, с улыбкой щурясь от удовольствия.

— Я не это имею в виду, вы же знаете, — отозвалась я с укором. — Кто вы Кощею?

Он помедлил, смакуя очередной глоток чая. Его чашка вернулась на стол с тихим стуком.

— Это старая и скучная история, — сказал он. — Давай я лучше расскажу тебе сказку.

Разочарование кольнуло меня, но спорить я не стала. Сказка так сказка. Возможно, так даже лучше.

* * *

На востоке отсюда, за девятью хребтами, где горные пики уходят в небо, а туманы стелются по ущельям, словно шёлк небожителей, жил Белый Змей. Был он так стар, что даже ветра считали его своим предком. Жил он в уединении, пил чай из листьев, что собирал сам, и слушал, как растёт бамбук.

Однажды, бродя по границе миров, где живое касается мёртвого, а мёртвое ещё помнит тепло, Белый Змей нашёл Волка. Тот лежал в ловушке, что смертные ставили на бессмертных. Волк был молод, но глаз его уже коснулось проклятие, и они смотрели сквозь Змея и горы. Шерсть его, когда-то, должно быть, тёмная, как ночное небо, теперь свалялась в колтуны, пропитанные пеплом. Из пасти с рыком вырывался морозный пар. Он скалил клыки, но выбраться из ловушки не мог — сил не осталось.

И сказал тогда Змей:

— Ты злой, — и это было не вопросом, а наблюдением, сродни наблюдению, что зашло солнце или идёт дождь.

Волк оскалился сильнее. Лёд пополз по камням вокруг него.

— Я научу тебя не быть злым, — сказал Змей. — Потому что злость убивает быстрее, чем яд.

Тогда он разрезал путы. Волк попытался встать, рухнул, попытался снова. Змей ждал — это он умел лучше всего. Волк поднялся и пошёл за ним.

Так Волк поселился в доме Змея. Первое время он не разговаривал, только сидел на террасе и смотрел на запад, туда, где за горами остался его лес. Змей не мешал. Он заваривал чай, ставил пиалу перед Волком, и они молчали. Час, два, день. Месяц. Волк не пил чай. Чай остывал, Змей выливал его и заваривал новый.

— Почему ты так терпелив? — спросил Волк однажды. Голос его был хриплым, как ветер в расщелине.

— Я бессмертен, — ответил Змей. — У меня много времени, чтобы ждать.

Волк фыркнул, но опустил морду в пиалу.

Змей учил его смотреть на луну.

Не оценивать, не сравнивать, не желать — просто сидеть и смотреть. Видеть, как свет ложится на камни, как движутся тени по саду, как дышит мир. Волк сначала выл на луну, потом стал смотреть. Сначала с недоверием, потом с любопытством, потом — впервые за много лет — с ощущением покоя.

Змей играл ему на цине. Струны звенели, как вода в горном ручье, тогда Волк закрывал глаза, и ему казалось, что внутри него что-то меняется.

— Что это? — спросил Волк, когда музыка стихла.

— Это называется бэйэрбушан — «печаль, которая не убивает», — ответил Змей. — Ты можешь носить её в себе и не умереть.

Змей учил его каллиграфии. Волк трогал кисть неуклюжими, обожжёнными лапами, и тушь ложилась криво, рвано, как следы зверя на снегу.

— Не дави, — говорил Змей. — Дыши. Каждая линия — это твой выдох.

Волк пробовал снова и снова. Бумага кончалась, Змей приносил новую. И однажды иероглиф «путь» получился ровным, плавным, почти живым.

— Хорошо, — сказал тогда Змей. — Теперь ты знаешь, что даже зверь может оставить след, не раня.

Волк посмотрел на свои лапы и когти, перепачканные благословенными чернилами.

— Я всё равно раню, — тихо сказал он.

Змей учил его языкам. Наречию облаков, говору камней, шёпоту ветра. Языку людей, демонов и богов и тем языкам, на которых рассказывали легенды, а потом они исчезали. Волк слушал, запоминал, впитывал.

— Зачем мне столько? — спросил он однажды. — Мой лес говорит на одном языке — на языке крови и холода.

— Чтобы понимать, — ответил Змей. — Когда ты понимаешь, перестаёшь бояться. А когда не боишься, ты не убиваешь просто так.

Волк усмехнулся почти весело.

Так прошло много лет. Сколько, Волк не считал, а Змей и подавно. В Туманных горах, где стелется шёлк небожителей, время течёт иначе, медленно, как мёд по стенкам кувшина.

Но однажды утром Волк проснулся и понял, что больше не слышит лес. Тот лес, что остался за горами, за веками, за преданиями и сказками он не слышал его зова. Возможно, Волк испугался, потому что без этого зова он не знал, кто он.

— Я должен вернуться, — сказал тогда Волк.

Змей не удивился. Он вообще редко удивлялся. Только посмотрел на Волка долгим, тёплым взглядом.

— Останься, — попросил он. Всего один раз. — Ещё на одну луну.

Волк покачал белой головой.

— Там мой лес. Мой

— Я знаю, — перебил Змей. И больше не просил.

Он собрал Волку узел: немного чая, немного риса, свиток с иероглифом «путь», что Волк написал сам.

— Ты всегда можешь вернуться, — сказал Змей.

Волк хотел что-то сказать, но слова всегда казались ему грубыми, как камни на дне ущелья. Вместо этого он просто склонил голову так, как кланяются братьям, как кланяются учителям, как кланяются тем, кого никогда не забудут.

И ушёл.

Змей остался один. Он заварил чай, поставил вторую пиалу, как делал всегда. Посидел, глядя на луну. Потом вылил остывший чай, убрал пиалу в шкаф.

Он не доставал её долгие, долгие годы.

Время шло. Горы стояли. Туманы стелились по ущельям. Змей пил чай, слушал, как растёт бамбук в саду и иногда смотрел на запад, туда, где за хребтами жил Волк.

Змей ждал. В конце концов, это единственное, что он по-настоящему умел. Змей знал: однажды, когда Волк устанет быть злым, дорога приведёт его обратно.

* * *

Чай остыл, и Ляньгуан вылил его. И тут же заварил новый.

Я застыла, не в силах пошевелиться, хотя ноги затекли и покрылись сеточкой уколов. Грудь залило ощущение щемящей грусти, такой, от которой не вздохнёшь и не избавишься, потому что было в ней что-то глубоко прекрасное. Я смотрела, как Ляньгуан с нежностью заваривает тонко скрученные листочки, и видела его тысячу лет назад, и за спиной у него вздымались столбы гор, и кудрявые облака цеплялись за их верхушки.

— Значит, тем, кто он такой, Кощей обязан тебе? — прошептала я, не замечая, как наконец перешла на «ты». — Всеми своими коллекциями, и любовью к искусству, и дружбой с демонами?

— Это всего лишь сказка, сяо гунян, — ответил Ляньгуан с улыбкой.

— И всё-таки в любой сказке есть правда, — я приняла протянутую мне пиалу — из рук в руки. — Какая правда в этой?

Ляньгуан ответил не сразу. Долго, очень долго мы пили чай в тишине, насыщаясь его плотным вкусом, и он дарил успокоение. Но когда он заговорил, голос его звучал едва слышно, как ветер в листве:

— Правда в том, что даже Змей не способен научить Волка всему.

Глава 19

Время решений

На рассвете они ушли. Три демона — Белый Змей, ифрит и вампир.

Джанахар смеялся:

— Ох, и славная была битва, Кощей! Славная, — он потрясал культёй, что покрылась плотной коркой, похожей на туф. — Но ты мне должен золотую руку!

— Будет тебе золотая рука, — пообещал Кощей и тут же умолк, когда угодил в крепкие объятия ифрита.

— Правь строго, — наказал тот. — А если сжечь кого надо в чистом пламени, так ты знаешь, в каких песках меня искать.

Я стояла позади Кощея и чуть в стороне. Джанахар поклонился мне:

— Прощай, о прекрасный менеджер моих песков! Пусть работа твоя будет легка, словно мираж-сарай.

— Доброй дороги тебе, друг Джанахар, — ответила я, отвешивая поясной поклон. Теперь я точно знала, что сказки важно заканчивать по правилам, и в этой красна девица провожала иноземных гостей в обратный путь с поклоном.

Джанахар сверкнул белозубой улыбкой и пошёл прямо. Вскоре он скрылся в лесу.

Рейнхарт мялся и болезненно скалился.

— Ну что, прощай, Кощей.

— И ты прощай, ужас западных земель, — отвечал Кощей. — У тебя впереди долгий путь, но уверен, что в конце всего тебя ждёт величие.

Рейнхарт расплылся в широкой улыбке.

— Да знаю я уже, — сказал он и подмигнул мне.

А я отсалютовала двумя пальцами. Рейнхарт был не лучшим представителем демонов, молодым и дерзким, словно само воплощение средневековой Европы, но мне нравилось то, кем ему суждено было стать.

Рейнхарт пошёл направо и вскоре скрылся за холмом.

Остался Ляньгуан. Долго он стоял напротив Кощея, сложив руки на животе, и о чём они там переговаривались, знать мне было не дано.

— Прощай, сяо гунян, — сказал он наконец. — Путь твой скрыт от моих глаз, но я буду ждать, когда ветра расскажут мне твою историю.

Нос защипало от самой светлой, самой невозможной грусти, и не сдерживаясь, не обращая внимания на Кощея, я порывисто обняла Ляньгуана, уткнулась лицом в плотный шёлк его одеяний. Теперь я точно знала, как пахнет османтус.

— Ох, сяо гунян, — проговорил Белый Змей, — это совершенно неприемлемо.

А потом он повернулся к нам спиной и пошёл, не оглядываясь. Ляньгуан ушёл налево, и его тёмно-синий халат ещё долго было видно на тропе, пролегающей вдоль Тёмного леса.

— Спасибо за твою работу, Василиса, — сказал Кощей, всё ещё глядя в спину старому другу. — И как обещал, я щедро вознагражу тебя за неё. Бери всё, что угодно. У тебя ключ от моего терема и от моих сокровищниц, всё золото, шелка, драгоценные камни, древние артефакты — выбирай, что душе любо.

Я зло хмыкнула, глядя на спину, обтянутую вышитым кафтаном — Кощею не было холодно, только я куталась в шубу, спасаясь от первых заморозков. У него было столько богатств, что он мог бы меня погрести под ними, и это бы ему ничего не стоило. В памяти всплыл разговор, который случился, казалось, вечность назад.

«А вот бусы стеклянные добыть — на то не каждый сподобен. Это, между прочим, поступок».

— Не нужны мне твои драгоценности, Кощей, — сказала я и сама удивилась холоду, который звенел в моем голосе. — И артефакты не нужны, оставь их себе.

Он немного повернул голову, как будто хотел меня лучше слышать.

— Тогда что ты хочешь?

Я ответила не сразу, но не потому, что не знала — это я решила давным-давно, даже если никогда по-настоящему не обдумала свою награду. Просто не решалась произнести вслух.

— Если я правда заслужила награду такую большую, что она стоит любого богатства… Разреши царевнам самим за себя сражаться!

Теперь пришло время Кощея молчать. Солнце показалось над полем, скованным инеем, и небо из нежно-розового стало синим, когда он наконец заговорил.

— Как царевны будут сражаться? Ни одна девица не победит меня в бою.

— В бою — не победит, — я говорила, в во рту стало сухо, и горло сжималось от волнения, — но ты найдёшь, как обойти правила. Чем шахматы не сражение? А царевны достойны того, чтобы бороться за свою жизнь! Они люди, а не трофеи.

Он усмехнулся — я видела это по тому, как дрогнули плечи.

— Ты просишь очень многого.

— Ты сулил любые сокровища. Так я прошу твоих царевен.

Руки судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Если Кощей откажет, решила я, это будет

Кощей так и не обернулся, не взглянул на меня. Он смотрел вперёд, туда, где таял след Белого Змея.

— Что же, — произнёс он наконец, — пусть будет по-твоему. Царевны смогут сами сражаться за себя.

Сердце пропустило удар. Желудок скрутило от волнения, и оказалось, что ладони стали горячими и влажными. Кощей так и не тронулся с места.

Я вернулась в терем первая, не дожидаясь его.

* * *

Он стоял у окна. Свет очерчивал благородный профиль, нос с горбинкой и красивую линию шеи с острым кадыком. Костюм-тройка сидел так, как может сидеть только одежда, пошитая на заказ. Манжеты сорочки схватывали запонки, драгоценные, но не вычурные. В поверхности идеально начищенных туфель отражались огоньки свечей.

Когда я вошла в горницу, он ещё некоторое время смотрел в окно, будто там происходило что-то интересное, а я щипала себя за руку в надежде, что это сон. Ну откуда бы в тереме Кощея взяться мужчине в дорогом костюме?

Наконец он заметил меня и повернулся.

— Василиса Петровна, добрый день, — он слегка наклонил голову, и на лоб упали темные пряди. — Рад с вами познакомиться лично.

Я нервно сглотнула.

— А вас зовут?..

— О, простите мне мою грубость! Эстен, — он протянул руку. — Руководитель канцелярии переселения душ. Вы знаете мою стажёрку, Фэйрлайт.

Рукопожатие было крепким, мужским, родом из понятного мне мира, и от этого стало легче. Но сам факт нахождения в горнице Эстена никак не укладывался в голове.

— Отличный костюм. Вам очень идёт.

Эстен искренне улыбнулся, и оказалось, что у него очаровательная улыбка.

— Спасибо. Душам редко есть дело до агентов Смерти, и на костюм мало кто обращает внимание. Пошит лично Джорджо Армани, — он одёрнул рукав пиджака. — В том, чтобы быть по ту сторону жизни, есть свои плюсы. Пройдемся?

Эстен предложил локоть, и я без зазрения совести уцепилась за него. Мы шли через анфиладу горниц, словна пара бояр, осматривающих владения. Из-за угла появился Кривель. Он шагал, напевая что-то под нос, обломок его рога сверкал золотой каёмкой — подарок Кощея. Я вся сжалась, предчувствуя вопросы, но морок прошёл мимо нас, не заметив.

— Я вернулся с задания и обнаружил у себя в отделе интересное дело, — начал Эстен. — Некой Василисы Петровны Король, погибшей в автокатастрофе. При попытке отправить её по лунной дорожке, как и было написано в анкете, моя стажёрка столкнулась со сложностью: у этой души был давний контракт, по которому она должна была вернуться в десятый век, да ещё и в параллельный мир. Вот так задачка, как считаете?

— Крайне нетривиальная задача, — согласилась я. Возврат к моему привычному поведению рядом с Эстеном был быстрым и легким, словно я никуда и не исчезала из Москвы. — Это всё потому, что документооборот правильно не ведётся. Вы не думали сменить секретаря?

— Есть такие мысли. У вас случайно ни один знакомый толковый секретарь недавно не умирал?

Эстен улыбнулся, и я понимающе улыбнулась в ответ. Мы прошли сквозь сени, где кикиморы оттирали слизь со стен, и свернули на северную сторону терема.

— По всему выходила страшная ошибка. Душа вместо того, чтобы отправиться на вечный покой, угодила по недосмотру во временную петлю, — продолжил он. — Фэйрлайт получила выговор и сейчас отрабатывает его в Архиве.

— Бедная. Она мне понравилась.

— Ничего, ей будет полезно, — строго ответил Эстен. — Но вы все эти обстоятельства и так знаете, и я бы не стал вам всё это повторять, если бы не одно но. Это не было ошибкой. Вы, то есть Василиса Прекрасная, которая одновременно была вашей прародительницей, заключила договор со Смертью под присмотром некого ведуна Всемира из Тёмного леса. По условиям договора, если её (или ваш — с этими петлями вечно путаница) потомок умирает не от старости, он перерождается в теле Василисы.

Это тоже не было для меня новостью, и я пока не осознала весь масштаб проблемы, которую пытался до меня донести Эстен, поэтому я только отшутилась:

— Не самые удачные условия договора. А если это мужчина? Маленький ребёнок?

— Действительно, вы заключили договор с крайне непродуманными условиями. Но это не имеет значения, верно? Насколько я понял из отчёта, идея оказаться во временной петле вам не понравилась, и вы настаивали на смерти, — Эстен остановился напротив меня, и сердце моё болезненно сжалось от тревожного предчувствия. — Поэтому с легким сердцем могу поздравить вас, Василиса Петровна. Ваше заключение здесь окончено. Сегодня истекает последний день, когда можно было бы перезаключить этот опрометчивый договор и запустить петлю заново. В полночь я приду за вами и провожу к вашей лунной тропе.

Последние его слова потонули в шуме, я едва слышала их. Кажется, я пошатнулась, а может, накренилась сама горница, и лунный луч, лежаший полосой на полу, потёк золотым сиропом. Я сделала несколько неуверенных шагов до окна, вцепилась руками в подоконник. Там, во дворе, шёл снег, и грязные волны земли и глины, что поднимали ноги и копыта день назад, покрывало нежное кружево.

— Я пришёл вас предупредить лично, потому что ваша ситуация исключительная. Она стала последствием нашего непрофессионализма, — говорил Эстен за моей спиной. — Я искренне приношу извинения. И в качестве компенсации предлагаю вам возможность закончить все дела и попрощаться.

Желудок болезненно сжался, к горлу подступила тошнота.

Попрощаться.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Всемир из Тёмного леса. Сейчас было чуть больше девяти утра, а это значило, что в моём распоряжении было более двенадцати часов, чтобы всё вернуть на круги своя. «На петли», — мелькнуло в голове. Надо было только уточнить, сработает ли это.

— Эстен… — я обернулась, чтобы спросить.

Эстена в комнате не было.

* * *

Я не помнила, как дошла до своей светлицы, только обнаружила себя сидящей на краю кровати. Пальцы сжимали край одеяла, глаза уставились в одну точку, а в голове было пусто.

«Двенадцать часов».

Я встала, подошла к окну. За ним всё было как всегда: первый снег, лес, далёкие костры у озера, где мороки сжигали вилы и копья. Нормальная жизнь, которая принадлежала мне.

«Если я ничего не сделаю, этой жизни не станет».

Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая, словно кто на ухо шепнул. Я провела пальцем по запотевшему стеклу, оставляя полосу.

«Смерть. Покой. Ничто».

Я прислонилась

Ни его.

Сердце пропустило удар. Я резко открыла глаза, будто кто-то окликнул меня по имени. В комнате, конечно, никого не было. Внизу, во дворе, кто-то смеялся, кажется, Нехороша. Я не разобрала слов, только этот заливистый морочий смех, от которого всегда хотелось улыбаться. И я улыбнулась, а потом зажала рот рукой, потому что ко мне пришло осознание: я хочу жить. Не хочу я в это ваше «ничто». Я хочу слышать, как Нехороша ржёт над шутками Шаркуня. Чтобы Кривель ворчал на меня за то, что я опять не сплю ночами, и хочу увидеть, как они будут счастливы со Жданой. И чтобы Боня приносил мне отчёты и смущённо поправлял очки. Хочу…

«Я не хочу уходить. Я хочу остаться. С ним».

Это была правда. Та самая, от которой я бегала все эти месяцы, которую прятала за графиками, отчётами, спорами о справедливости и наивной иронией. Я хочу остаться с Кощеем. Да, он холодный. Да, он чудовище. Даже если жизнь рядом с ним — это не розовые единороги, а бесконечная зима и постепенное забвение.

«Так хочется жить».

В комнате было тихо. За окном уже стемнело, и свет, льющийся из моей горницы, выхватывал кусок дорожки, на которую падали снежинки и таяли. Я посмотрела на свои руки. Когда-то давно я с ужасом изучала их, понимая, что угодила в чужое тело, а теперь это были мои руки, менеджера, который любит порядок и ненавидит, когда что-то идёт не по плану.

В груди разливалось тепло, которое жжёт, и требует, и подгоняет вперёд. Я знала, что нужно делать. Эстен сказал, что у меня есть время до полуночи, а значит, я обязана успеть. Надо только найти ведуна, переписать один дурацкий договор и — я криво усмехнулась — вернуться.

* * *

Я влетела в каморку Байта. Он как раз тестировал передачу данных с одной тарелочки на другую, а колобок пел ему песни. На этот раз были не частушки, а развесёлые молодецкие мотивы, и Байт иногда просил: «Давай ещё раз про дубинушку» или «А вот эту пропусти, надоела она». При моем появлении оба обернулись к выходу.

— Ян, срочно нужна твоя помощь! — выпалила я, просматривая полки с артефактами в поисках черепа на палке.

— Я тутошки, Василисушка.

— Знаешь, как ведуна Всемира в Тёмном лесу найти?

Я наконец нашла светоч, потянула его на себя, вызывая обвал нерабочих артефактов.

Ян закатил глаза, думал несколько секунд, а потом ответил:

— В меня заклинаньицем все пути-дороженьки заложены. Конечно, знаю. Ведун Всемир живёт на опушке, это надобно по тропиночке в лес зайти…

— Отлично, — сказала я, хватая колобка со стола. — Проводишь меня.

— Ой-ёй-ёшеньки! — заверещал он, когда я принялась запихивать его в суму. — Я же ещё песенки Байту не допел!

— Потом допоёшь. Дело государственной важности.

— Этот череп не работает. Мигает красным и синим, — флегматично заметил Байт, ничуть не расстроившись, что я забираю колобка. — Возьмите снизу.

— Спасибо, Байт, — я кивнула мороку и выскочила из его каморки.

У меня оставалось семь часов.

На улице уже почти стемнело, отсветы из окон терема ложились длинными прямоугольниками на покрытую первым снегом землю. Я запахнула поплотнее кафтан, поправила шапку и решительно шагнула с крыльца.

— Никак сбегаете, Василиса Петровна?

Я обернулась. Передо мной стоял Кривель, рядом с ним — Ждана, казавшаяся в вечернем свете мертвее обычного. Кривель сложил ручищи на груди.

— Нет, я туда и обратно, — но мой тон совсем не звучал уверенно.

— Я никакой укоризны к вам не имею. Мы с вами всегда знали, что так закончится, — пробасил морок, заставляя моё сердце тоскливо сжиматься. — С Кощеем попрощались?

Я могла соврать. Но когда я глядела в тёмные глаза верного Кривеля, не могла сказать ни слова неправды. Поэтому только медленно покачала головой.

— Не могу с ним говорить после всего. Смотреть на него не могу.

Некоторое время мы молчали, а потом Ждана выступила вперёд. Кривель попытался схватить её за руку, но она только нежно провела пальцами по его предплечью, как будто продолжая старый разговор, и отстранилась.

— Не останавливай меня! Я всё ей скажу!

Это было неожиданно. Я могла бы ожидать осуждения от морока, в конце концов, мы много прошли вместе, но Ждану я почти не знала. И вот она встала передо мной в одной мокрой сорочке до пят, длинные черные волосы облепили хрупкие плечи, а обычно блёклые глаза сверкали гневом.

— Ждана…

— Нет-нет, Кривель, — прервала его я. — Пусть скажет.

Мавка набрала в грудь воздуха и начала, будто в воду шагнула:

— Может, по вашим законам батюшка Кощей и поступил дурно, да только нас он спас! Мавок спас, и кикимор в тереме, и царевен, что в темницах заперты. Слово своё он сдержал, встал стеной между нами и Лешим проклятым.

— Он. Затолкал ей. В рот, — я говорила, и мой собственный рот наполнялся вязкой горькой слюной. — Проклятый камень. И держал. Глядя мне в глаза.

Ждана вскинула голову.

— Значится, так надо было! Вам Кощей хоть раз говорил, что он добрый молодец? Что у него доброе сердце аль он благороден, как князь? Нет! Кощей всегда был честен и с нами, и с вами. Он говорил, что сердца у него нет, а душа чёрная, как навь. Не так разве?

Я молчала, потому что возразить было нечего. И мавка, вдохновлённая моим молчанием, продолжила:

— Токмо вас это не остановило. Вы ходили рядом с ним, разговоры свои разговаривали. В горницы его ночами захаживали. Да-да, вы думаете, мы ничего не знаем? — усмехнулась, заметив моё замешательство. — Так мы, простые навьи, всё видим и всё ведаем. Вы ж под кожу ему влезли, душу наизнанку вывернули! Уходите? Что ж, ступайте. Только не смейте! — голос её сорвался на визг, Ждана вдруг стала страшной, потусторонней. — Не смейте так с ним поступать! Он заслужил честность в ответ.

Я стояла недвижимая, словно замороженная. Перевела взгляд на Кривеля, тот мрачно хмурился, и я поняла, что он не осмелился бы осуждать меня, и мавка взяла удар на себя, пересказала его мысли. И теперь он ждал, что же я буду делать.

— Что вы хотите от меня? — тихо спросила я.

— Чтобы вы поступили, как надобно. Чтобы взяли ответственность, как учили других, и

Я хотела возразить. Хотела сказать, что они ничего не понимают. Что им не пришлось стоять там, когда Кощей убивал царевну. Но слова застряли в глотке. Было муторно, и горячо, и стыдно. Хотелось плакать, но я только кивнула. Ждана была права, тысячу раз права. Поэтому, продолжая кивать, я повернулась к терему и молча принялась подниматься по ступеням.

У Чертогов Кощея я вынула притихшего Яна из сумы.

— Посидишь тут немного? Я быстро, — попросила я.

— Завсегдатушки, — согласился он слишком быстро. — Обожаю смотреть в оконца на темень, — и тут же спрыгнул с моих рук, чтобы забраться на подоконник, подальше от дверей.

Я повернулась, выдохнула. Сжала и разжала кулаки — это помогло мало. Меня трясло мелкой дрожью. Она рождалась где-то глубоко, в самых глубинах моего сердца, и никакое самообладание не помогало с ней справиться. Я почти физически чувствовала, как утекает время с тихим песчаным шорохом, и не могла больше откладывать, потому просто толкнула дверь.

Кощей сидел за столом и что-то писал. В низком серебряном подсвечнике стояла свеча, и пламя её плясало, как от сильного сквозняка. При моём появлении Кощей поднял голову, скользнул по мне взглядом и хотел было вернуться к письму, но вдруг отложил перо и сцепил руки перед собой.

— От тебя пахнет смертью, — сказал он просто.

Я понюхала ворот рубахи, неопределённо повела плечами.

— Откуда бы тебе знать?

Кощей невесело ухмыльнулся:

— Я ж пасынок Смерти как-никак. Ты пришла ко мне… несмотря ни на что. Что же случилось?

Мне нужно было несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, а лучше — пара жизней, но у меня их в запасе не было. Поэтому я сказала:

— Видишь ли, я немножко умираю.

Кощей кивнул с деловитым видом, будто сталкивался с подобным постоянно. Возможно, так и было. Теперь мы находились на его территории, и здесь он чувствовал себя уверенно.

— Людям это свойственно. Но, судя по твоему виду, ты умираешь… стремительнее обычного. Это пророчество о смерти?

— Наверное, можно назвать и пророчеством.

— Расскажи подробнее. Сколько у тебя осталось времени?

— Семь часов, — говорить это вслух было невыносимо. — Уже меньше.

Он резко вскинул на меня взгляд. На базальтовой поверхности столешницы, под самыми руками, расцвел морозный цветок.

— Слишком мало для предречённой смерти, — сказал Кощей. — Ты давно знаешь?

Я вздохнула:

— С самого начала знала.

Его пальцы дёрнулись, сплелись крепче. Губы стали белее.

— Почему ничего не говорила?

— Понимаешь, — я принялась расхаживать по кабинету, как будто это могло сделать наш разговор легче, — сначала я хотела умереть. Ведь там, в другой жизни, я уже погибла.

От рук по столу разошлись тонкие морозные узоры.

— И этого ты не рассказывала.

Я пожала плечами и провела пальцем по полке, где хранились египетские свитки. Среди них был один в футляре со славянскими мотивами.

— Ты никогда не спрашивал обо мне.

Узоры на столе ветвились, становились толще.

— Я молчала, потому что меня всё устраивало. А потом стало страшно потерять всё это, — я обвела руками кабинет. — Терем, и любовь мороков, и уважение. Тебя. Если бы вы узнали, что я вас всё это время обманывала…

— И когда ты принимала ключ от моего терема, ты тоже знала?

Его вопрос ударил меня в грудь, вышиб воздух. Я рвано вздохнула, пытаясь собраться. Когда Кощей говорил о моей слабости так спокойно, в лицо, она представала ещё более яркой и уродливой, и спрятаться мне от этой правды больше было некуда. Я пыталась найти в его лице хоть намёк на сочувствие, но видела только предельное спокойствие.

— Ты прав. Я не заслуживаю его.

Непослушными пальцами я отцепила ключ от пояса, положила его на стол двумя руками, словно это было не потёртое кольцо, а величайшее сокровище. Кощей смотрел на ключ несколько секунд, а потом притянул его к себе двумя пальцами, будто опасался прикасаться.

— Ты ведь хотела уйти, ничего не сказав, верно?

Я покачала головой, а потом посмотрела внимательно на Кощея. Он выглядел совершенно обычно, но базальтовую столешницу полностью покрывали ледяные завитки.

— У каждого своя роль, помнишь? Своя ноша. И эта — только моя, — я говорила и видела, как дёрнулась его щека. В этом была его суть — говорить о правилах и ролях, и сейчас я била его же оружием. — Я ухожу, чтобы завершить эту историю. Какой у неё конец, я пока не знаю. Но я могу пообещать тебе, что буду очень стараться.

Некоторые вещи можно пережить только в одиночестве, Кощей знал это совершенно точно. Есть испытания, где присутствие другого не помогает, а лишь мешает пройти его. Такова природа вещей, и царь нави знал это лучше прочих. Поэтому я была уверена, что он не станет меня останавливать, не станет препятствовать, а позволит пройти свой путь до конца.

— Да, это хорошая идея, — сказал Кощей, пододвигая к себе грамоты. Он делал вид, что не замечает, как его стол покрывал слой льда. — Иногда, правда, бывает поздней.

Я отступила назад. Ещё шаг и ещё. Я смотрела на Кощея и пыталась запомнить его таким: прямым, собранным, ледяным. Мысль, что я не вернусь, не отпускала. Пальцы сжимали ремень сумы со всей силы, до онемения, и я стиснула зубы, чтобы они не стучали от того озноба, что бил меня. Повернуться спиной было страшно: а вдруг тогда он исчезнет, как Эстен? Поэтому я смотрела до тех пор, пока не уткнулась спиной в ручку. Сквозь кафтан я почувствовала твёрдость дерева и его непривычный холод. Всё возможное время вышло, пришла пора уходить.

И вдруг я поняла, что не смогу просто так оставить Кощея.

Расстояние до стола я пролетела за мгновение. Врезалась в Кощея так, что кресло его заскрипело по покрытому инеем полу, нависла над ним, путаясь дрожащими пальцами в белых волосах. В его глазах было что-то тревожное, такое, чего я раньше не видела, поэтому я замерла на мгновение в нерешительности.

Кощей взял меня за плечи, слишком осторожно для царя в гневе, и попытался оттолкнуть. В этом движении почудилось мне что-то невыносимо горькое, и чтобы стереть эту горечь, я подалась вперёд, преодолевая сопротивление, и поцеловала его. Поцеловала долго и страстно, как только умеет целовать смертная женщина. Мой внутренний огонь устремился вперёд, разгораясь, согревая дыхание… и вдруг отступил перед безжалостным холодом. Пальцы с острыми когтями сжали мои плечи. Губы Кощея не становились теплее, вместо этого замерзали мои. Перед внутренним взором разверзлась чёрная бездна, наполненная пустотой и могильным холодом, и я впервые поняла

Я оттолкнула Кощея, шагнула назад. Прижала ладонь тыльной стороной к губам — их жгло морозом, руки были ледяными и мелко дрожали. Я в ужасе посмотрела на Кощея и только тогда поняла, что видела в его глазах.

Отголосок страха.

— Я попробую это остановить, — прошептала я, еле шевеля непослушными губами, и решительно покинула Чертоги, пока не наделала ещё больших глупостей.

Захлопнула дверь, опустила голову, пытаясь справиться с нахлынувшим отчаянием, но испуганно обернулась, услышав знакомый треск. Внутри, в Чертогах вечных свитков трещал лёд, так громко, что казалось, что вся комната должна была превратиться в кусок льда. Мне хотелось дотронуться до двери, прислониться к ней лбом, дотянуться мыслями до Кощея, но я не смела. Просто стояла и слушала, как с другой стороны по стенам ползёт лёд.

— Василисушка? — негромко позвал меня Ян. — Мы идём аль передумала?

Я нахмурилась, поправила суму на плече. Боль, невыносимая, острая, никуда не делась. В груди саднило, но я заставила себя не думать об этом. Придёт время, и я вдоволь предамся самобичеванию, но не тогда.

— Идём. Надеюсь, Эстен оставил мне верную подсказку.

Глава 20

Солнце Всемира

Лес встретил меня непроглядной темнотой. Только свет из глазниц черепа немного разгонял её, выхватывая куски тропинки и голые ветви кустов по сторонам. Ян бежал впереди, иногда скрываясь во мраке, а потом выныривая с неожиданной стороны, и в полутьме его шрамы на боку казались ещё более страшными.

— Ты точно знаешь, куда идти? — спросила я больше для того, чтобы разорвать ледяную тишину, что обступала нас со всех сторон.

— Не сумневайся, Василисушка! — заявил колобок, и тон его был скорее воинственным, нежели весёлым. — Никто ещё от волшбы моей не скрылся, и ведунчик твой не скроется.

Это звучало угрожающе.

Мы шли долго. Череп освещал только узкую полоску под ногами, и я то и дело спотыкалась о корни, что лезли из земли, будто нарочно. Ян петлял между деревьями, иногда возвращался, подгонял:

— Шибче, Василисушка! Шибче! А то передумаешь, а нам нельзя передумывать.

— Не передумаю, — бормотала я, хотя каждый шаг давался тяжелее предыдущего. — Времени мало. Успеем, Ян?

— Успеем! Непременненько! — отвечал он, перепрыгивая через очередной корень.

Лес вокруг жил своей жизнью. Кто-то ухал в темноте, что-то скрипело, где-то раздавался чавкающий звук, будто огромные челюсти пережёвывают что-то мягкое и влажное. Я старалась не вслушиваться. Смотрела только на светящуюся тропинку и на круглый бок Яна, который то появлялся, то пропадал впереди.

А потом вдруг стало светлее. Я подняла голову и не поверила своим глазам.

Сквозь поредевшие стволы пробивался солнечный свет. Настоящий, живой и тёплый. Не тот блеклый ноябрьский, что освещал терем днём, а яркий, почти летний. Я прикрыла глаза рукой, привыкая, а когда отняла её, лес кончился.

Мы стояли на опушке. За спиной оставалась непроглядная темень Тёмного леса, а впереди, всего в нескольких шагах, сияло солнце, зеленела трава, и в ухоженном огородике, среди грядок с чем-то пушистым и зелёным, копошился старец. Длинная седая борода его касалась земли. Длинная белая рубаха его развевалась на лёгком ветерке. А на лбу, поверх морщин, была повязана широкая лента, выцветшая от времени.

Старец выпрямился, опираясь на тяпку, и посмотрел прямо на меня.

— Вот мы и пришли, Ян, — проговорила я, не сводя взгляда со старца.

— Так чего же мы дожидаемся? — подпрыгнул колобок. — Пошли скорее, разберёмся с дедусенькой да в теремок наш вернёмся.

Я с трудом отвернулась от поляны и посмотрела на своего верного проводника. в груди стало тоскливо, как во время прощания с Аканэ или Ляньгуанем.

— Дальше я одна пойду, Ян.

Он аж на месте подпрыгнул.

— Это почемушеньки? Нет-нет, я тебя тут не оставлю. Как я Кощею в глазоньки его мёртвецкие глядеть буду?

Я присела перед колобком на корточки, опираясь на светоч, как на клюку.

— Ты хороший друг, Ян. Не кривись, я честно. Но это только моё дело, понимаешь? А тебе нужно возвращаться в терем.

Ян закрутился из стороны в сторону, будто головой мотал.

— Нетушки! Сколько ты будешь с дедученькой говорить?

— Ну, времени у меня — до полуночи. Так или иначе.

— Значится, буду тутошки тебя дожидаться, — Ян откатился в сторону, вскочил на пенёк. — А ты возвращайся, иначе меня кто-нибудь съест.

Я кивнула, посмотрела в последний раз на хмурого колобка на пне и повернулась к Тёмному лесу задом, к солнечной поляне передом. Старец никуда не делся, стоял и смотрел на меня, не отрываясь. Я выдохнула и сделала шаг вперёд.

Тело моё встретило мягкое сопротивление, словно вокруг поляны сгустился тёплый воздух, а в следующую секунду оно пропало, и на меня обрушилась волна света и запахов. В последний момент я оглянулась, по позади была только темнота, и в ней ничего невозможно было разобрать.

Здесь, на опушке, было лето. Солнце стояло невысоко, у самых верхушек деревьев, но всё ещё было ярким и тёплым, а свет его — густым, медовым. Воздух, наполненный ароматом цветов, полнился жужжанием пчёл — недалеко расположились ладные ульи. Справа от сруба рос небольшой яблоневый сад, и ветви гнулись под тяжестью плодов. Они ещё были зелёными, но уже обещали богатый урожай. Из каменной трубы поднималась тонкая струйка дыма.

И посреди всего этого благолепия стоял старец в белых одеждах, подпоясанный простой верёвкой. Стоял и ждал.

— А, — сказал он без удивления, когда я приблизилась. — Пришла.

Глаза у него были светлые, прозрачные, как вода в роднике. Голос скрипел, как несмазанная дверь, но в этом скрипе слышалось что-то древнее, усталое и бесконечно мудрое.

Я перевела дух, поправила суму на плече и спросила:

— Вы — Всемир?

Старец кивнул и воткнул тяпку в землю, взяв вместо неё посох.

— А ты — та самая Василиса, что носит не своё имя и живёт не свою жизнь, — сказал он. — Давно ждал. Проходи.

От его осведомлённости холодок прошёлся по спине, но я решила, что это добрый знак. Таким и должен быть тот, кто заключает договора со Смертью: мудрым и всезнающим.

— Щи пить будешь? — спросил Всемир. — Аль квасу?

— Спасибо, товарищ Всемир, только у меня дело срочное. Мне нужна ваша помощь.

Старец покачал головой.

— Экие вы, молодежь, нетерпеливые. Сперва надо трапезу разделить, разговор разговаривать, а опосля уже помощи требовать.

Я вздохнула, чтобы справиться с раздражением.

— Я бы с удовольствием, товарищ ведун, только жить мне осталось пару часов. Это меня

Всемир посмотрел на меня долгим взглядом.

— Да, скверны твои дела. Ну раз так, то рассказывай, чем старик помочь тебе может.

Я ответила не сразу. Пока каялась перед Кощеем да бежала по лесу, я совсем не думала о самом важном: а действительно ли я хочу остаться в Тёмном царстве? Пожертвовать своим посмертием, встречей с мамой, спокойствием и миром души ради… Ради кого? Царя нави, который холоден так, что рядом с ним душа стынет? Ради толпы чертей, рогатых, копытных, которые поют похабные песни и пьют мёд бочками? Или, может, ради терема, что нахохлился, как старый ворон, и смотрит на всех недобрым взглядом?

Старец смотрел на меня задумчиво, прислонившись щекой к посоху. И под его пронзительным взглядом я засомневалась ещё больше, будто он видел мои мысли и разбирал их по камушку. Я рассудила, что нужно увидеть договор, изучить его, а уж потом принимать решение.

— Мне нужно заключить контракт со Смертью. Ну, грамоту подписать, — я постаралась объяснить понятнее. — Договориться с Ней о душе.

— Ох, ну и мудрёну ты загадку мне загадала, — покачал Всемир головой. — Время мне потребуется. Надобно мне грамоту сию отыскать.

Мы неторопливо подошли к дому. Из-за угла выскочил козлёнок с латунным колокольчиком на шее. Он наскочил на старика, встал на задние ноги, а передними тыкал ноги Весемира, будто просился на руки.

— Аааа, Богдаша. Здравствуй, здравствуй, мой хорошенький, — запричитал старик, с кряхтением наклоняясь к козлёнку и гладя его под подбородком. — Знакомься вот, Василиса. Поиграй с ней, покамест я ищу грамоты нужные.

Козлёнок посмотрел на меня чересчур сознательным взглядом, а в следующую секунду уже мотал головой и прыгал вокруг. Я в растерянности проводила взглядом Всемира, который уже направился в дом.

— А как же я? У меня времени не осталось!

— А ты погуляй покамест. Ягоду поешь, настою попей. С мёдом, — говорил старец, открывая дверь. — Да за тенями следи. Как доберутся до забору, значится, время и пришло.

И с этими словами он скрылся в избе, оставив меня на залитом солнцем дворе в компании Богдаши.

Я вдруг поняла, что не знаю, куда себя деть. Раньше у меня всегда было дело. Отчёты, графики, царевны в темнице и русалки в отравленном озере. А здесь только солнце, тишина и полное отсутствие суеты.

Я сделала шаг, другой. Трава под ногами была мягкой, высокой, ещё не тронутой вечерней росой. Где-то совсем рядом заливисто и счастливо пела птица, а я даже названия её не знала, просто слушала. Кощей, наверное, всех птиц в лесу знал.

Богдаша ткнулся мордой мне в ногу, я машинально погладила его по жёсткой шёрстке. Козлёнок довольно заблеял и поскакал к забору. Я пошла за ним. Там, у самого забора, рос куст, невысокий, раскидистый, усыпанный мелкими белыми цветами. Я наклонилась, вдохнула запах. Он был тонкий, сладкий, совсем не похожий на те тяжёлые ароматы, что привёз с собой Ляньгуан. Запах полевых цветов.

Интересно, Кощей думает обо мне? Вглядывается в лес с тем же нетерпением, с каким я слежу за длинными тенями? Злость моя таяла под тёплым солнышком, и на её месте оставалась лишь тоска по льдистым глазам. Проклятье.

Богдаша уже нырнул в траву дальше, и я пошла за ним. И вдруг в стороне увидела невысокие кустики, что стелились по земле, а на них — красные ягоды. Земляника. Лесная, а оттого мелкая, но такая алая, будто светилась изнутри. Я присела на корточки, сорвала одну ягодку, положила в рот. Вкус взорвался на языке — кисло-сладкий, терпкий, с лёгкой горчинкой, от которой защипало нёбо. Настоящая. Такой не найти в супермаркетах, там сплошь безвкусная и водянистая ягода, а эта пахла летом и детством.

Я собрала горсть, съела, потом ещё одну. Богдаша тёрся рядом, выпрашивал, но я только смеялась и говорила: «Тебе нельзя, ты козлёнок».

Потом я пошла к ульям, вышагивая вдоль теней. Мне казалось, что я гостила у Всемира не меньше часа, а тени не сдвинулись ни на сантиметр. Ощущения обманывали меня. Это потому, что я там боюсь смерти? Или потому, что хочу вернуться?

Ульи стояли рядком, и в них кипела жизнь. Залетали и вылетали пчёлы, деловитые, сосредоточенные, будто у них тоже были свои графики и отчёты. Я смотрела на них и почему-то улыбалась. Они не знали, что где-то там, за лесом, есть терем, и Кощей, и смерть, и договоры. Для них существовали день, цветы, работа, и больше ничего.

Я заглянула в открытое окно домика. Там Всемир рылся в сундуке.

— Не нашли? — крикнула я.

— Покамест нет! — глухо отозвался он. — Ты следи за тенями, следи.

И я следила.

На столе, грубо сколоченном из досок, стояла крынка, закрытая тряпицей. Я подошла, открыла: внутри оказалось молоко с густой шапкой сливок. Я отпила. Молоко оказалось тёплым, парным, и пенка прилипла к верхней губе. Рядом в плошке желтел янтарный мёд с кусочками сот. Я макнула палец, попробовала. Мёд тянулся бесконечно, и вкус у него был такой, будто в него заключили всё солнце этой поляны.

Я села на скамью, отломила кусок хлеба, что лежал тут же, накрытый чистой тряпицей, намазала мёдом, откусила. Богдаша тут же запрыгнул рядом, сунул морду в крынку.

— А ну брысь! — засмеялась я, оттаскивая его за шкирку. А потом наливала из крынки молоко в ладонь, и козлёнок щипал её губами, слизывал молоко шершавым языком, и мне было щекотно и хорошо.

Богдаша скатился со скамьи и принялся носиться по двору, взбрыкивая задними ногами. Я смотрела на него, жевала хлеб с мёдом, и вдруг поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз вот так просто сидела, ничего не делала, ничего не боялась и не ждала.

Тени оставались на месте.

От нечего делать я снова подошла к окну. Всемир с хмурым лицом перебирал засохшую бересту и что-то шептал.

— Не нашли? — снова крикнула я.

Старец вскинул взгляд и улыбнулся.

— Найдётся, куда денется. Ты за тенями следи.

Солнце всё ещё стояло высоко, и по синему небу неторопливо ползли кучевые облака.

— Как так получается, что везде ноябрь, а у вас — июль? — спросила я.

— То Велесово благословение, — ответил Всемир из глубины дома. — Верен я ему сызмальства, вот и заслужил дар его.

Я увидела, как козлёнок играл с забором: разбегался и прыгал на шаткие доски, отчего те ходили ходуном. Стараясь не думать о смутной тревоге, я решила отвлечь его. Жаль было бы, если бы неразумная скотина

— Ну-ка, фу! — строго велела я, оттаскивая Богдашу. — Перестань!

— М-да, далеко ты забр-ралась, — незнакомый голос раздался совсем рядом, и от неожиданности я отскочила.

На заборе сидел кот, огромный, чёрный, с лубяной коробочкой на белой грудке. Он жмурился от солнца и шевелил длиннющими усами.

— Васенька! — радостно воскликнула я, узнавая. — Ты же кот Бабы Яги, верно?

— Верно, — ответил Вася, растягивая букву «р». — А я уж думал, совсем разум здесь потеряла.

Богдаша снова разбежался и вознамерился ударить в забор как раз в том месте, где сидел кот, но я ловко перехватила его.

— Дело у меня тут, Василий, — сказала я. — Сейчас я договор один заключу и домой пойду. Подождёшь меня? Я тебя молоком угощу.

Вася переступил передними лапами, посмотрел на меня, наклонив голову вправо.

— Сколько ты тут гуляешь, по-твоему? — вдруг спросил он.

Я задумалась.

— По ощущениям — часа три. Только тени пока не сдвинулись. Значит, минут пятнадцать?

— Мр-р, тени не навели тебя на мысли умные?

Вася посмотрел на тени. Я проследила за его взглядом. Они всё так же лежали, не двигаясь, будто прибитые к земле. Страшная догадка обожгла сознание.

— Васенька, — хрипло проговорила я, — сколько я здесь?

— Догадалась, — мурлыкнул кот. — Ты пропала уж полгода назад.

Ноги подкосились, и я схватилась за забор, чтобы не упасть. Полгода я здесь, ем, пью, играю с козлёнком, пока по ту сторону остались мои мороки, мой терем… Кощей.

— Что Кощей? — не своим голосом спросила я.

Василий встал на все лапы, потянулся вперёд, потом назад.

— Заморозил всё, — ответил легкомысленно. — Яга говорит, искал Василису сначала, а потом заперся в тереме. Заморозил его и пол-леса с ним.

— Как — заморозил?

Происходящее не укладывалось в голове. Поляна, залитая солнцем, поплыла перед глазами. Я глубоко вдохнула, затем выдохнула, пытаясь прийти в себя. То был худший момент, чтобы терять самообладание. Там, снаружи, моё время закончилось, но во временном кармане я всё ещё была жива.

— Как ты нашёл меня?

— Насилу, — ответил Василий. — Хорошо ты спряталась, не отыщешь ни по следам, ни по запаху. Только подарок твой и помог, — он выпятил грудь, и на ней качнулась лубяная коробочка.

Я потянулась к ней — Вася позволил — и развязала нить. Внутри, в коробке, лежала перевязанная лентой прядь светлых волос. Та самая, что Баба Яга отрезала у меня в обмен на рассказ о Кощее.

— Яга рассуждает так, что Кощей сдюжит. Вернётся, и трон займёт, и порядок восстановит. Но каким он вернётся, то даже Яге неведомо, — кот лизнул лапку, провёл ею по усам. Казалось, ему было всё равно, что случится с миром людей. — Ещё и тайны душ к нему слетаются. Лесом нынче заправляет Леший. Так что Яга думает, что лучше бы рядом с Кощеем кто-то был. Например, ты.

С удивлением я почувствовала, как в груди снова разгорается огонь, сменяя сонную благость. Я резко развернулась к избе, и Богдаша отступил, жалобно блея.

— Подожди меня тут, Василий. У меня к одному ведуну разговор есть.

Я распахнула дверь без стука, пролетела через кухоньку в горницу. Ведун обнаружился у печи складывающим дрова в клеть. Он испуганно вздрогнул и обернулся с поленом в руке.

— Где договор со смертью⁈ — грозно спросила я.

— Так найдётся договор. Всё вам, молодым, неймётся, — вздохнул ведун. — Смотри за тенями…

— Я вдоволь уже насмотрелась! Хватит, старик. У тебя есть договор со Смертью?

Всемир медленно повернулся к печи, сунул последнее полено в устье.

— Нет, Василиса. Нет и никогда не было.

Я застонала, закрыв лицо ладонями.

— Так какого чёрта ты меня полгода здесь держал⁈

Ведун аккуратно поставил заслонку, закрывая устье печи.

— На то была воля Лешего, — голос его звучал возмутительно спокойно. — Он как сказал: коль встретишь в лесу Кощееву Василису, задержи её всеми силами. А ты сама ко мне в гости пришла.

Я уронила руки по бокам и оторопело смотрела, как старик достаёт овощи и опару, точит об камень ножик.

— Почему ты его слушаешь? Ты же жрец Велеса!

— Больно много ты знаешь, — отозвался Всемир. — Леший во всём лесу власть имеет. Я ему помощь окажу, а он меня — глядишь — и не трогает. Жить спокойно даёт. Ну, что встала? Идти тебе некуда, время твоё по ту сторону кончилось давно. Помоги лучше старику репу почистить. А я хлеб пока поставлю.

Я подскочила к ведуну и замерла. Хотелось заорать на него, а лучше — стукнуть, а старик стоял передо мной, усталый и спокойный, и я поняла, что не могу ударить. Никогда бы не смогла.

— Да пошёл ты к чёрту! — выплюнула я ему в благостное лицо и выскочила на улицу.

По синему небу плыли облака. Одно, похожее на каравай, я видела уже в третий раз. Солнце по-прежнему висело над поляной, заливая её золотым светом. Вася никуда не делся, сидел себе на заборе и умывался. Внизу, в траве, покорно лежал Богдаша. Забор он больше не бодал.

Я огляделась, как будто ещё надеялась найти помощь во дворе, а потом подняла голову и что было сил закричала:

— Смерть!

Надо было звать Эстена, но имя это вылетело из головы, оставив после себя воспоминание об идеально джентльмене — и только. Поэтому я стояла посреди поляны и, сжав руки в кулаки, кричала:

— Смерть!

— Ну, чего тебе?

Я обернулась, ожидая увидеть Эстена или Фэйрлайт, но вместо них под лучами солнца стояла высокая фигура в чёрном плаще. Из-под капюшона на меня смотрел выбеленный череп с горящими зелёным глазницами. Кости руки сжимали древко изогнутой косы.

Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу. Я попробовала сглотнуть, и не получилось, заставила себя дышать: вдох, выдох, вдох, выдох, — заставила смотреть в эти зелёные глазницы и не отводить взгляд.

— Я… — голос сорвался. Я прокашлялась. — Я Василиса. Вы ослепите меня?

— Ослеплю? — спросила Смерть. Голос был грудным и глухим, и нельзя было понять сразу — мужским или женским. — Ты что же, хочешь видеть навь?

Я помотала головой.

— Ты звала меня, и я пришёл. Истинного моего вида ты не вынесешь, поэтому я выгляжу так, как тебе понятно. Хотя выбор странный, — Смерть оглядел свой балахон, повертел в руке косу, а потом снова обратился ко мне. — Чего ты хочешь, Василиса.

Вот он, тот момент, к которому я шла не просто несколько месяцев — всю жизнь. Даже своим перепуганным мозгом я понимала, что просьбы к Смерти отмене и пересмотру не подлежат, и оттого сердце застряло где-то в горле и билось там глухо, часто,

— Я хочу, — вздох, — вернуться к Кощею!

Смерть склонила голову, и огоньки в глазницах не сразу успевали за движением.

— Вот оно как? И зачем тебе это?

Потому что я привыкла к нему? Потому что он заморозил половину царства? Потому что… я люблю его?

— Я хочу быть свидетелем его жизни, — выпалила я, смущаясь от собственной глупости. А потом пояснила тише: — Хочу видеть, кем он станет. И быть рядом.

— Знаешь ли ты, Василиса, чего просишь? Ты никогда не узнаешь тепла, не узнаешь человеческой любви. У тебя не будет детей, и в далёком веке ты не родишься, чтобы снова вступить в поток времени и вернуться к Кощею, — Смерть подался ближе, оперевшись на косу. — Но это всё ничто, по сравнению с тем, что ты лишишься смерти. Покоя. Отдохновения. Навсегда рука об руку с тёмным царём. Ты готова к этому, Василиса?

Передо мной открывались по-настоящему ужасающие перспективы, от которых холодело нутро. Я не была готова, да и кто бы мог? Мне было страшно, и от первобытного страха этого дрожало всё моё нутро. Однако я твёрдо стояла, и сжимала кулаки, и ответила:

— Я согласна.

Смерть качнулся назад, выпрямился. Огни в глазах снова не успевали за ним, будто жили отдельной жизнью. Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты понимаешь, что, возможно, обрекаешь и себя, и его на вечное страдание?

Ногти вонзились в ладонь, и от боли этой стало немного легче. Мне было душно, но я заставляла себя вдыхать тяжёлый воздух, который стал пахнуть гнилостной сладостью.

— Я знаю. Однако он больше никогда не будет страдать один.

Я сжала зубы, призвала всё своё самообладание, чтобы не лишиться чувств. Смерть молчал, будто задумался, а потом издал вздох, будто подуло могильным воздухом.

— Что ж, да будет так. Я согласен заключить с тобой договор.

Ну вот и всё.

— Где я должна расписаться?

Раздалось карканье, и чёрный балахон весь задёргался — Смерть смеялся.

— Что значат твои бумажки, Василиса? Они — пыль на ветру.

— Так что же я должна сделать? Ладонь порезать? Поклясться?

Смерть шагнул ко мне, наклонилась совсем близко, так, что я могла разглядеть трещинки на черепе и каждый язычок колдовского пламени в глазах.

— Поцелуй, Василиса. Это почти брак со мной. И такие договора скрепляются поцелуем.

Это было слишком. Передо мной стоял сама Смерть, внушающий одновременно ужас и надежду, и мне было так страшно, что я была готова осыпаться пеплом к его ногам. А он требовал от меня поцелуя, чтобы я могла вернуться домой. У меня не осталось никаких сил ни страдать, ни бороться, и мне бы лечь и умереть… Но я подняла руку и положила её на гладкую скулу, такую сухую, что захотелось облизать губы. От Смерти пахло ничем. Он сам был всепоглощающим Ничем. И тем не менее я шагнула ему навстречу, закрыла глаза и приложилась губами к кости над верхними губами.

Поцелуй длился мгновение и вместе с тем — вечность. И когда я отодвинулась, не было ничего: ни поляны, ни солнца, ни домика Всемира. И Смерти не было. Я стояла посреди Тёмного леса. На поваленном дереве сидел Василий и внимательно следил за мной зелёными глазами.

Глава 21

У нас еще есть время

Я почувствовала холод и с удивлением посмотрела вниз. На мне не было обуви, я стояла босыми ногами прямо на снегу. Но приглядевшись, я поняла, что это не снег, а тонкая ледяная корка, что покрывала землю, траву, корни деревьев — всё вокруг.

Жива. Это осознание накрыло меня тёплой волной эйфории, и я рассмеялась. Жива! Кожа чувствовала прохладу, пальцы ног — ледяную корку, лица касался свежий ветерок. Слух улавливал далёкий голос кукушки. Подобравшись к самому краю, я удержалась, пусть и купив свою жизнь неприлично дорого.

Я оглянулась. За моей спиной раскинулась опушка, и я узнала это место. Узнала деревья, чья тень никак не могла добраться до забора, и кустики, на которых распускаются белые цветы, и холмик, где стояли улья. Только здесь не было ничего: ни сруба, ни ульев, ни огородика. Лунный свет заливал совершенно пустую поляну, покрытую блестящим льдом.

— Где мы? — спросила я.

— Дома, — ответил кот и спрыгнул вниз, приземлившись на все четыре лапы. — В Тёмном лесу. Пойдём, терем недалече.

Я кивнула: откуда-то мне было известно, что терем недалеко и что идти по нему нужно по правой тропинке. Это было новое чувство полного и абсолютного знания, какого раньше у меня не было. Но коту я ничего не сказала, уж больно важным он был. Я следовала за Васей и смотрела по сторонам. Да, это был тот же лес и в то же время другой. Лёд покрывал всё. Он искрился в лунном свете, хрустел под ногами, звенел, когда ветер шевелил ветви. кое-где упрямая жизнь всё равно пробивалась: распустились мелкие бледные листочки, вылезла травка, но и её покрывал иней.

— Это он сделал? — спросила я тихо.

Вася не ответил. Только дёрнул ухом и побежал вперёд по тропинке. Я пошла за ним. Лёд под босыми ногами был обжигающе холоден, я почти не чувствовала ступней, только боль, которая поднималась выше, к щиколоткам. Но я упрямо шла и вдруг заметила, что там, где я ступала, лёд таял. Не всегда, но под моей пяткой оставался тёмный влажный след, а по краям его проступала зелень — робкая, тонкая, но живая.

Я остановилась и посмотрела вниз. Из-под льда, прямо там, где только что стояла моя нога, пробивался крошечный белый цветок — подснежник.

Сначала появился страх. Это было так странно, что казалось нереальным. Я испуганно поджала ногу, чтобы увидеть, как распускается второй цветок, на этот раз у левой пятки. Стоило отойти в сторону и постоять там, как цветы появились под пальцами ног. Я наклонилась, тронула их пальцем — они были настоящими, живыми. От влажной земли пахло сыростью и весной.

— Василиса Петровна! — донеслось из темноты. — Вы идёте или как?

Я выпрямилась и поспешила за котом, а под моими ступнями трещал и таял лёд, и за мной распускались цветы. Сначала один, потом два, потом целая дорожка, светящаяся белым в темноте.

— Вася, — крикнула я, — ты видишь?

Кот обернулся, посмотрел на цветущий след, на меня, снова на след, и его усы дёрнулись.

— Вижу, — сказал он. — Цветы как цветы.

И побежал дальше. А я следовала за ним босиком по льду и улыбалась, и чувствовала, как внутри

Когда я выбежала из леса, солнце только начало подниматься над горизонтом. Оно било прямо в глаза, по-летнему золотое, тёплое, такое неожиданное после всей этой ледяной ночи. Я зажмурилась на секунду, радуясь его живому теплу, а потом наконец огляделась.

Терем стоял на своём месте, но он вовсе не был таким, каким я его помнила. Он весь светился. Каждое окно, каждая ставня, каждая резная балясина на крыльце — всё было покрыто толстым, идеально прозрачным льдом. Солнце отражалось в нём тысячами искр, и казалось, что терем не заморожен, а покрыт глазурью, как пряничный домик из детской сказки. Или как свадебный торт, над которым колдовал безумный кондитер.

Я перевела взгляд на озеро. Оно тоже спало подо льдом. Мутноватый панцирь сковал воду, и только у самого берега, там, где было мельче, лёд отливал изумрудной зеленью. Ни плеска, ни волны, ни одной мавки у поверхности.

Тишина.

И посреди этой тишины, у самого берега, стояла палатка. Я узнала её сразу, это была та самая палатка, в которой демоны пировали перед нападением зелёного тумана. Она была поставлена основательно на подготовленный фундамент, выглядела чуть потрёпанной, но обжитой. Вокруг было устроено кострище, лежали пни — места для сидения, и даже была сооружена клеть для дров. А из верхнего отверстия шёл дым.

Я неуверенно шагнула вперёд, потом ещё и ещё. Лёд под босыми ногами таял, превращаясь в лужицы, но я больше не чувствовала холода, только как отчаянно бьётся сердце. И в следующую секунду оно замерло.

Потому что из палатки вышел Кривель.

Он был в какой-то невообразимой меховой жилетке поверх драной рубахи, с топором в одной руке и верёвкой в другой. Вид у него был заспанный, хмурый и очень хозяйственный. Он крякнул, пнул сугроб, наклонился, собирая охапку дров из клети, и тут… Уронил всё. Дрова с грохотом посыпались в снег, топор упал рядом. А Кривель стоял, открыв рот, и смотрел на меня так, будто увидел привидение. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Василиса… Петровна? — выдохнул он.

Я хотела сказать что-то умное, ироничное, в своём духе. Открыла рот, набрала воздуха… и расплакалась. Я бежала через поле, что отделяло Тёмный лес от озера, так быстро, что снег не успевал таять, задыхалась от бега и жжения в груди и наслаждалась ими. Грудь сжимало от острого ощущения жизни, она была в солнце, и холоде снега, и беге, и боли в мышцах.

Не останавливаясь, я врезалась в Кривеля, и он сделал шаг назад, но устоял на ногах. От него так славно пахло дымом и морочьим духом. Я вцепилась в мех его жилета, прижалась со всей силы и почувствовала, как тяжёлые руки ложатся мне на спину.

— Кривель, — всхлипнула я, размазывая слёзы по замёрзшим щекам. — Кривель, это я. Я вернулась.

Он обнимал меня некоторое время, а потом обернулся и заорал так, что, наверное, в самом тереме было слышно:

— А ну, вылазьте все! Живо! Она здесь! Василиса Петровна вернулась!

* * *

Мороки собрались вокруг меня. Здесь был и Шаркунь, и Боня, и Нехороша, и другие мороки из терема. Некоторые ушли из терема и теперь вернулись дожидаться, пока проснётся хозяин. В шатре также жила наша Гориня и молодая повариха, которой я не знала, несколько кикимор и лихо. Мавкам же было слишком сухо на земле, но они часто вылезали из озера и наведывались в гости.

Не все были мне рады. Кто-то пялился, другие шептались, третьи растерянно переглядывались. Кикимора недоверчиво ткнула меня пальцем в плечо, проверяя, настоящая ли я. Нехороша проворчал:

— Да что ж вы так, Василиса Петровна? Мы вас ждали…

Шаркунь шикнул на него, но не очень уверенно. Слово взял кривель.

— Что случилось, Василиса Петровна? — спросил он. — Мы вас целый месяц искали, весь лес, словно волки, излазали. В ту ночь колобок-то ваш вернулся, говорит, мол, Василиса Петровна исчезла, и время у неё закончилось. Какое время — объяснить толком не мог.

— Только Кощей-батюшка сразу всё понял, — вклинился Шаркунь. — Помчался в лес, несколько дней его не было, а вернулся смурной весь. Ни с кем не разговаривал, только Кривелю удалось узнать, что следов ваших в лесу не было.

— Никаких, — продолжил Кривель, пристально глядя на меня. — Совсем. Будто и не было вас никогда.

— Но Кощей всё равно велел лес обыскивать по очереди, — добавил Боня. — Мы в отряды соединились и ходили так, то одни, то другие. И я тоже ходил. Целый месяц вас ждали, а потом Кощей сказал…

Боня не договорил, и за него продолжил Кривель:

— Сказал: «Всё. Если Василису до сих пор не отыскали, значит, померла она». Так и сказал.

— Показалось мне, что больно жёстко, — пожаловался Нехороша.

Я вздохнула.

— Потому что правда, — все охнули. — Кощей знал, что если я не вернусь, значит, я умерла. Вы же знаете, он не из тех, кто смягчает удар.

— Значит, вы в каком-то смысле… Ну, мертвы? — спросил Кривель.

Я задумалась. О своём новом положении поразмыслить я не успела, а Смерть не оставил мне никаких инструкций, просто швырнул в Тёмный лес и исчез. Мёртвой я себя не чувствовала. У меня билось сердце, дыхание вырывалось паром, а кожа была такой тёплой, что под ней плавился лёд. Однако я заключила контракт со Смертью, и это уже нельзя было изменить.

— Я думаю, что в какой-то степени… да.

— Это поэтому вокруг вас могильные цветы растут? — тихо спросил Нехороша.

Я посмотрела вниз. Вокруг моих ступней образовался уже целый пятачок белых цветов, которые кивали нежными головками на ветру.

— Это подснежники, дурак, — оборвал его Шаркунь.

Боня потянул меня за руку. Он ещё немного подрос и стал напоминать студента-ботаника, только с рожками и копытами. Глаза за стёклами очков у него стали большими и влажными.

— Василиса Петровна, мы трапезничать собираемся, будете с нами?

— Обязательно, — я улыбнулась. — Только чуть позже.

Кривель подошёл ко мне ближе, оттесняя прочих мороков и закрывая меня от них.

— Он у Зимнего древа, — негромко сказал он, и сердце моё замерло. — Когда Кощей ушёл, мы его долго не могли найти. Терем покрывался льдом, а за ним земли вокруг, нам нужно было знать… однажды я спустился вниз и увидел его там. На мой оклик он не ответил.

— Я поняла, — я погладила Кривеля по руке. — Спасибо.

А потом я обратилась ко всем:

— Спасибо, что охраняли Кощеев терем всё это время! Мне нужно идти, но на это раз не надолго.

И когда

— Василиса Петровна! Хорошо, что вы вернулись.

Я улыбнулась и поднялась в терем.

Всё, что я помнила — тепло, уют, суету мороков — исчезло. Стены, пол, даже лавки, на которых мы сидели с Кривелем, — всё покрывал толстый слой льда. Воздух здесь был таким холодным, что, казалось, резал лёгкие.

Я перевела дыхание и пошла дальше, скользя пальцами по стенам, спинкам стульев, резным колоннам, вперёд и вниз по лестнице. Я шла этим путём всего один раз, но помнила каждую ступень. Вот шершавый туф сменился мрамором, и в нём слабо светились прожилки. Ледяная корка становилась всё толще, и меня спасало от падения только то, что она чуть таяла под моими ногами. Другой опоры не было: даже стены покрывала наледь. Чем ниже я спускалась, тем холоднее становилось и тем жарче билось моё собственное сердце.

Ледяные статуи никуда не делись, они всё так же охраняли путь к Зимнему древу, прекрасные и недвижимые. Я шла мимо них, и царевны прошлого провожали меня невидящими глазами. Мне не было до них дела. Впереди белел Витаскр, Зимнее древо Кощея, раскинувшее свою огромную инеевую крону. Под ним кто-то сидел, и сердце моё стучало всё отчаяннее с каждым шагом.

Кощей сидел, поджав одну ногу и откинувшись затылком на ствол Витаскра, обнажая шею, белую, беззащитную, с голубыми прожилками под кожей. Рядом в землю был воткнут меч, и правая рука Кощея всё ещё сжимала рукоять. Он сидел, закрыв глаза, словно утомился и решил отдохнуть, но грудь его не поднималась, а ресницы покрывал пушистый иней. Я подошла так близко, что коснулась пальцами ног металлических каблуков его сапог, и замерла. Лёд под ступнями тут же начал таять, не так быстро, как в лесу, но неукротимо, вот только Кощею не было до того дела. Он не шевельнулся.

Я беззастенчиво любовалась им, словно впервые видела. Только теперь мне не нужно было прятать взгляд или храбриться, и я бесстыдно скользила взглядом по узкому лицу, тонким губам, острому кадыку и ключицам, что открывала небрежно завязанная рубаха. По груди и рукам, по кожаным сапогам, облегающим бёдра. Даже замёрзший, Кощей оставался пасынком Смерти, произведением его искусства.

— Ладно, друг мой, давай попробуем тебя вытащить, — проговорила я, в душе надеясь, что он отреагирует на мой голос. Напрасно.

Я обошла вокруг дерева, любуясь его стволом, белым, будто состоявшим из множества стволов потоньше, что сплетались в один. Кора у него была шершавой, как мелкая шлифовальная бумага, с чёрными крапинками. Пока я рассматривала длинные ледяные гирлянды, размышляла о том, что делать с Кощеем. Ответ был на поверхности и заключался он в том, что реальность Кощея построена на сказках. Это тот мир, где законы сказки нерушимы, а значит, я снова могла положиться на знакомые сюжеты.

Закончив круг, я снова остановилась напротив Кощея.

— Ну что, поцелуй разбудит спящую красавицу от вечного сна, да? — я усмехнулась, покачала головой. — Сама не верю, что говорю это.

Мои колени коснулись замороженной земли, руки скользнули по льду. Я опустилась на четвереньки, подползла ближе, но мне было не дотянуться, всё это казалось неловким и смешным.

— Надо было так неудобно сесть, — прошептала я. — Совсем не думает о тех, кто будет его спасать.

Немного помучавшись, я наконец заползла Кощею и колени и обнаружила, что мне там очень удобно. Бёдра его были холодными и твёрдыми, зато и рука не сгибалась, поддерживая мою спину. Некоторое время я так сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела на Кощея, крутила головой и представляла себе разное. Он всегда был воплощением власти, непреклонным и непобедимым. И вот я сидела у него на коленях и могла без опаски провести пальцем по линии шеи от подбородка до ямочки между ключицами, могла уйти или остаться. Я оттягивала момент поцелуя из наслаждения безнаказанностью и из страха, что ничего не получится. Запасного варианта у меня не было, и если поцелуй не сработает, придётся поливать его кипятком — других способов я не придумала.

— Ладно, давай сделаем это, — сказала я наконец, разворачиваясь к Кощею всем корпусом. — Слушай, договор такой. Я тебя целую, а ты просыпаешься. Договорились? — он не ответил. — Вот и хорошо.

С неистово бьющимся сердцем я потянулась и, замешкавшись всего на одно мгновение, приложила свои губы к его. Какими же они были ледяными! Передо мной вновь разверзлась чёрная бездна, только теперь ей нечем было меня пугать. Я отодвинулась, оценивая результат. На месте моего прикосновения остался влажный след от растаявшего инея, но больше ничего не изменилось. Тогда я скользнула пальцами по каменной щеке Кощея, приникла к нему ещё раз, на этот раз продлевая поцелуй.

И вдруг губы его шевельнулись, и я почувствовала слабый выдох в мои губы. Желудок мой сжался и перевернулся от восторга, но нельзя было отступать. Я прижалась к холодной груди, приподнялась, нависая сверху, как тогда, в кабинете, и поцеловала Кощея по-настоящему, раздвигая ставшие податливыми губы.

На мою талию опустились его руки и прижали ближе.

Я прерывисто выдохнула то ли усмешку, то ли всхлип и, не открывая глаз, обвила шею Кощея руками, позволяя ему углубить поцелуй. Острые когти скользнули по спине наверх, осторожно коснулись шеи и запутались в косе. Я гладила его лицо, и шею, и волосы, и под моими пальцами расцветали тёплые узоры.

Что-то взорвалось с тонким звоном, и нас осыпало осколками. Мы с Кощеем наконец оторвались друг от друга и посмотрели наверх. Ветви древа дрожали, и лёд на почках лопался, падая на нас, и на его месте распускались нежно-сиреневые цветы. Некоторое время мы просто смотрели наверх, любуясь.

— Кажется, ты сломала мне Зимнее древо, — хрипло сказал Кощей, и я засмеялась ему в шею.

Он взял моё лицо в руки — когти едва касались кожи — и заглянул в глаза.

— Что ты натворила?

— Ну, — я отвела взгляд, — поцеловала Смерть и заключила с ним новый договор.

— Твоя склонность целовать бессмертных превращается в дурную привычку, — ядовито заметил Кощей.

Я хотела огрызнуться, но он смотрел так, что шутка застыла на губах.

— Зато теперь я вроде как бессмертна. И если ты меня прогонишь, мне некуда будет идти. Конечно, всегда остаётся вариант слоняться по лесу и пугать грибников… — я говорила какую-то чушь, пытаясь заглушить поднимающийся ужас: Кощей мог не простить, да и не просил он меня становиться бессмертной для него. Если подумать, он никогда не просил быть рядом, только соблюдать правила, а я себе надумала

— Давай-ка поднимемся, — предложил Кощей.

Я встала первой — подо мной тут же принялся таять лёд, — он последовал за мной. Кощей посмотрел внимательно на мои ноги, потом в лицо, словно пытался найти там какие-то ответы. Затем он поднял руки на уровень груди, и между его пальцами начал клубиться морозный туман. Тёмными пальцами Кощей формировал его, вылепливая что-то, и наконец я смогла различить обруч основания и шипы. Через несколько минут в его руках оказалась корона, похожая на его собственную, только белая и куда более изящная. С замиранием сердца я подняла взгляд на Кощея.

— Ты разделишь вечность со мной? — тихо спросил он.

Перед моим внутренним взором разверзлась ослепительная бездна, в которой были бесконечные годы холода, мифов, знания и постепенного забвения — всё, что мог предложить мне Кощей. Зато я принесла с собой тепло, ядовитый сарказм и способность найти семью там, где, казалось, ей не было места.

— Я согласна.

Холодная корона опустилась мне на голову, и не раздалось фанфар, и земля не задрожала, но я ясно почувствовала, как всё изменилось. Кощей снова поцеловал меня, на этот раз скрепляя наш договор, так похожий на брачный, а потом отступил и… опустился передо мной на одно колено, склонив голову.

Я прикрыла рот руками, сдерживая порыв кинуться к нему и поднять, но удержалась. Царь ночи в первый и последний раз преклонил колено, и мне следовало принять его почтение со всей благодарностью. Кощей замер на несколько бесконечных секунд, а когда поднялся, взял меня за руки. Несколько мгновений он так стоял, а потом наконец спросил:

— Ты знаешь эту сказку? На острове-Буяне растёт дуб, на дубе том висит сундук…

— Конечно, — ответила я несколько растерянно, настолько это не вязалось с осыпающимся льдом на Витаскре, и короной на моей голове, и тем, как менялся мир. — В сундуке том утка, а в ней заяц, а в зайце яйцо. В яйце том игла, а в игле смерть Кощеева.

Он усмехнулся, словно видел иронию в том, что все знают, где искать его смерть.

— А что на той игле?

Я пожала плечами:

— Смерть?

Кощей качнул головой.

— Имя.

Он наклонился ко мне, коснулся губами уха и проговорил так тихо, что я едва расслышала:

— Радомир.

Я нахмурилась:

— Что?

— Радомир. Так звали того глупца, погибшего в нави.

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на Кощея и не знала, что ему ответить. Что можно сказать вечному существу, который вручил мне иглу со своей гибелью на конце? То был самый дорогой из подарков, которые только можно было пожелать, и мне нечего было предложить взамен.

— Ты уже дала мне слишком много. Больше, чем я когда-либо смел надеяться.

Кощей отвернулся, легко вытянул меч из толщи льда и закинул рукоятью на плечо. С его лица исчезла тень нежности, и в глазах больше не было уязвимости. Передо мной стоял прежний Кощей.

— Пора возвращаться, Василиса, — сказал он. — И напомнить наконец нашим подданным о правилах.

* * *

Солнце поднялось выше, когда мы вышли из терема. Лёд на стенах искрился, но уже начал подтаивать, и там, где я ступала, оставались мокрые следы, и доски крыльца темнели, освобождаясь от ледяного панциря.

Внизу, у шатра, уже собрались все. Кривель стоял впереди, к нему жалась Ждана, за ними — Шаркунь, Боня, Нехороша, Гориня с засученными рукавами, молоденькая повариха, несколько кикимор, которые вылезли из шатра и теперь стояли поближе к костру, и лихо, которое сидело на пне и делало вид, что ему всё равно. За ними, чуть поодаль, толпились мороки — те, кого я помнила, и те, кого видела впервые.

Когда мы показались на крыльце, толпа замерла на мгновение, а потом радостно заголосила и рванула к крыльцу.

— Стоять! — рявкнул Кощей.

Все замерли на месте, будто их заморозило. Глядели на нас растерянно, но ослушаться приказа не решались. Я посмотрела на Кощея. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них сверху вниз с выражением крайнего неодобрения.

— Поясните мне, нечистые, — медленно проговорил он. — Это что за сборище? Кто разрешил покинуть посты?

Никто не шевелился. Только ветер шевелил волосы на головах застывших мороков. Я вздохнула, спустилась с крыльца и пошла прямо сквозь застывшую толпу. Кривель стоял ко мне ближе всех. Я подошла, обняла его за шею, прижалась на секунду. Он пах дымом, лесом и горьким мёдом.

— Кривель, — сказала я тихо. — Спасибо.

Он не шевельнулся, но губы его растянулись в улыбке.

— С возвращением, царица Василиса.

— Не называй меня так! — возмутилась я и легко коснулась губами влажной щеки Жданы. — Спасибо за тот совет.

Мавка кивнула и улыбнулась.

Потом я пошла дальше. Шаркунь, Боня, Нехороша, Гориня, кикиморы, лихо, незнакомые мороки — я обнимала всех, кто попадался под руку, для каждого старалась найти слово. Кто-то всхлипывал, кто-то сопел, кто-то зажмуривался и не открывал глаза, пока я не отходила.

— Что за самоуправство, — донеслось с крыльца, но в голосе Кощея не было прежней стали.

Я обернулась. Кощей стоял на том же месте, но руки его уже не были скрещены. Он смотрел на меня, и в глазах его было что-то такое, отчего мне захотелось снова его поцеловать.

— Кощей, — позвала я. — Иди сюда.

Он помедлил секунду, потом спустился с крыльца и прошёл сквозь расступившуюся толпу. Приблизился ко мне, встал рядом.

— Ну? — спросил он, глядя на мороков. — Я обнимать их не буду.

— Спасибо, — сказала я за нас обоих. — Что ждали. Что не оставили терем и заботились о нём. Спасибо за вашу верность, поверьте, мы этого не забудем.

— Ладно, — Кощей обвёл взглядом поляну, озеро, лес на той стороне. — Работы много. Кривель, доклад по потерям и состоянию территории через час. Шаркунь, что с царевнами, что в темницах оставались? Гориня, накорми всех. Остальные — по местам.

Мороки зашевелились, зашумели, разбегаясь. А Кощей повернулся к озеру.

Он подошёл к самой кромке, где лёд был тоньше всего, и опустил руку. Я видела, как под его пальцами побежала рябь, как лёд начал трескаться, расходиться кругами, и через минуту вода уже плескалась у наших ног. Из глубины показались головы. Сначала одна, потом две, потом целая стайка мавок. Они выныривали, отплёвывались, смотрели по сторонам. Озеро больше не было тюрьмой, из которой вел один выход — узкая полынья. Пройдёт время, и вода согреется под лучами летнего солнца, и всё станет, как прежде.

К нам подошёл Шаркунь.

— Кощей, Василиса Петровна, — он поклонился. — Повинны мы, нарушили все правила, да только отпустили мы

Это были отличные новости. Марья и все царевны, что выбрали её за главную, не погибли и не замёрзли, а вернулись по домам, и это было славно. Я едва удержалась, чтобы не обнять на радостях Шаркуня, потому что он стоял упрямый и хмурый и ждал вердикта Кощея. Тот потёр лоб, собираясь с мыслями.

— Добро. Кликай воронов, нужно убедиться, что богатыри выполнили обещанное, а царевны добрались до своих отцов.

Шаркунь кивнул и отправился выполнять поручение. На морде его была написана радость от того, что Кощей не превратил их всех в глыбы за ослушание.

— Это исключение. В связи с необычайными событиями, — предупредил меня Кощей. — Больше таких послаблений я не допущу.

Мы пошли вдоль берега. Кощей молчал, и я молчала тоже, только цветы расцветали под моими ногами, выдавая меня с головой.

У старого дуба, что рос у самой границы Тёмного леса, Кощей остановился.

— Кто сейчас хозяин леса? — спросил он у Кривеля, который тут же материализовался за нашей спиной.

— Леший, — ответил тот нехотя. — Пока вас не было, он всю власть прибрал.

— Леший, — повторил Кощей. Голос его стал тихим, и от этой тишины мне стало не по себе. — Хорошо. Пусть явится, сейчас же. Или я сам за ним приду.

Этот приказ он отдал не Кривелю — у морока не было власти повелевать хозяину леса, — но самой чаще, и та отозвалась сначала невнятным шорохом, потом треском льда, который сходил с измученной земли, а потом шорохом лесной подстилки. Леший явился, потому что противиться новой силе Кощея он не мог, теперь я это точно видела, чувствовала самой кожей.

Леший вышел из-за деревьев, и я снова поразилась тому, насколько он огромный и как устрашающе выглядит с этим своим мхом, похожим на запёкшуюся кровь. Он двигался медленно, будто нехотя подчиняясь чужой воле.

— Ну здравствуй, костяной щёлкатель, — проговорил Леший. — Соизволил проснуться, на владения свои посмотреть?

— То есть ты осознаёшь, что владения те мои? — спросил Кощей, не обращая внимания на пустые оскорбления.

— Не виноваты жители лесные, что таков их хозяин. Ты забыл про них, заморозил, лишил лета и прокорму, — в низком голосе гудела настоящая обида, и стоило признать, что для неё были все основания. — Зачем ты вызвал меня? Почто душу мою наизнанку выворачиваешь?

— Нет у тебя души, не причитай, — усмехнулся Кощей, складывая руки на груди. — Вижу, что держал ты лес в порядке, как мог. А потому хочу предложение тебе сделать и лес отдать под управление твоё. Только ежели назовёшься моим подручником и служить мне будешь.

Леший замычал, закачался из стороны в сторону, длинные руки его загребали слежавшуюся прошлогоднюю листву.

— Как же я служить тебе пойду, ежели мертвяк ты? Ежели самой природе противен?

— Мертвяк — не мертвяк, а порядок я тебе обещаю. И защиту. А как слово я держу, ты на шкуре своей узнал. Будешь заправлять лесом, как раньше, только теперь, ежели что не так, передо мной ответ держать будешь. Ну, а ежели не согласен, винить не стану, — Кощей развёл руками, признавая право Лешего. — Изгоню тебя да и весь разговор.

Леший снова загудел. Упёрся передними руками в землю, наклонил голову и замотал ею из стороны в сторону. Перед ним стоял поистине сложный выбор.

— Товарищ Леший, да не убивайтесь вы так, — я хотела тронуть его, но не решилась. — Договор ваш будет чисто формальный. Вы же талантливый управленец! Ну, если кризис какой случится, то ответ перед Кощеем — не самое сложное что нас ждёт. Кроме того, теперь с вами я. Вот, смотрите, я уже цветочки выращиваю!

Я пошевелила пальцами, и подснежники закачались вслед за ними. Леший смотрел на них некоторое время, а потом долго, горестно выдохнул.

— Правда ваша, хоть и мертвяки вы бессовестные. И Тёмный лес на вас оставить никак не можно, — он не поднимал головы, словно не хотел нас видеть. — Но я принимаю вашу власть и буду отвечать перед вами.

Кощей только кивнул, словно и не ожидал другого исхода, и когда понурый Леший скрылся за деревьями, мы не спеша вернулись к крыльцу. Лёд с поля почти полностью сошёл, солнце пекло совсем по-летнему, и стало даже жарко под его лучами. Напитавшаяся влагой земля жирно блестела и отчаянно пахла весной. Во дворе работали мороки, сновали туда-сюда, хватаясь то за одно, то за другое дело. В терем постепенно возвращалась жизнь.

Кощей молчал, опираясь локтями на парапет. Его белые волосы были распущены, и ветер играл ими, как старый друг. Я стояла рядом, как равная рядом с равным. Корона на моей голове всё ещё казалась чужой, носить её было неловко, и я уже думала, как бы снять её.

— Я помню, что ты мне говорила тогда в Чертогах, — тихо сказал Кощей, глядя вдаль. — Что лет через двести нас перестанут бояться.

Я чуть повернула голову.

— Пока тебя боятся. Но потом… придёт технический прогресс, и злодей в лесу покажется не таким уж страшным по сравнению с работой на фабриках, нищетой и войнами. Ты станешь легендой. Дети будут играть в Кощея Бессмертного на утренниках. Будут надевать белый парик из ваты, картонную корону и кричать «Отдай царевну!». И царевна будет у них с жёлтой косой из ниток.

Он долго молчал. Потом ответил, почти равнодушно:

— Значит, я стану смотрителем этого мира.

Я повернулась к нему, посмотрела внимательно.

— Я долго думал, — продолжил Кощей. — Ко мне продолжают стекаться мысли людей, что открывают твоё «Яблочко». Их становится всё больше, и выносить это… непросто. Поэтому я вижу только два решения: стать властелином мира или его свидетелем.

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы справиться с острым восхищением, что захватило меня. В моих глазах Кощей был фигурой столь великой, что его было почти невозможно осознать, кем-то, кто мог бы стать богом. Или почти был им. Моя любовь — я всё ещё произносила это слово про себя с осторожностью — была не страстью, но выбором и принятием его. Я вцепилась пальцами в парапет, пытаясь вернуть себя к реальности, напоминая: договор заключён, и каков бы ни был путь Кощея, я увижу его своими глазами.

— Архивариус мира, — я усмехнулась, пряча внутренний трепет. — Звучит неплохо.

Ужас бессмертия подобрался совсем близко, протянул скользкие пальцы к сердцу. Тогда я резко обернулась, сложила руки на груди.

— Рано ты впал в меланхолию, дорогой Кощей, — заявила я громче, чем было необходимо. — У нас терем заливает талой водой, кладовые пустые, на балансе числится целая толпа мороков. В подземье, напоминаю, армия замороженных царевен, которых тоже надо куда-то пристроить. А на дворе десятый век, и ты всё ещё страшен и ужасен, и девицы плутают в лесу, а Баба Яга раздаёт царевичам указания, как тебя победить.

Я шагнула к Кощею, положила ладонь ему на грудь — туда, где под рубахой всё ещё было холодно, но уже не так мертво. Кощей посмотрел на меня прямо, не отводя взгляда.

— Однажды мы уйдём в тень, это правда. Но пока у нас ещё есть время.

Кощей медленно протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, холодную, с тёмными когтями, но уже не обжигающую морозом.

И осталась рядом.

Конец.